Андрей Гребенщиков ШЕЙМЕН

Высокий человек в офицерской форме. Суровый, решительный, надежный. Копни чуть глубже – одинокий, растерянный, испуганный. Его одиночеству двадцать долгих лет, растерянности и испугу – чуть больше двух недель. Свежие чувства, чуть было не позабытые.

Высокий человек в офицерской форме нерешительно мнется на пороге заваленной диковатым – на вид, цвет и запах – хламом комнаты. У офицера и вверенной ему общины на исходе время, припасы и терпение. Но нерешительности пока чуть больше. Он боится нарушить покой хозяина захламленной комнаты. Он должен нарушить покой хозяина захламленной комнаты, от хозяина захламленной комнаты зависит жизнь всей Общины – полутысячи взрослых, ста двадцати детей, трех десятков стариков, а еще фермы на полторы сотни свинячьих голов и туш – но как же ему не хочется…

– Шеймен, прости, что… – начинает человек в офицерской форме и смолкает. Выжидательно, с опаской всматривается в лицо того, кого назвал английским shaman. Шеймен – это, конечно, прозвище. Когда-то, уже во времена всеобщего одиночества, у шамана было имя, обычное, человеческое, ничего не значащее, но с тех пор многое изменилось.

Шаман – лысый (человек?), вся голова – в татуировках. Шея, ключицы, голые плечи, даже уши и (закрытые) веки покрыты вязью цветных малопонятных узоров. Урод. Правильный череп, тугие, налитые силой мышцы торса и рук, чистая без изъянов кожа, длинные, ловкие пальцы – он почти красив.

– Шеймен, свиньи на ферме дохнут с голода, мы должны пополнить припасы. Ты нам нужен… Пожалуйста.

Шеймен лениво, очень-очень медленно открывает глаза. Человек в офицерской форме внимательно всматривается в их цвет – разный, в зависимости от настроения. Сейчас на него (сквозь него) глядят два нейтрально-серых зрачка. Человек вздыхает про себя, не зная, к чему готовиться.

– Помоги.

Шеймен смотрит, Шеймен еще чего-то ждет.

– Прости их… если хочешь, жены погибших… – офицер замолкает, с трудом подбирает слова. – Жены погибших в прошлом инциденте охотников будут молить у тебя прощения за свои глупые слова. Шеймен, хочешь?

Шеймен качает головой, он не хочет. Шеймен двумя пальцами тычет в сторону своих нейтрально-серых глаз, затем сжимает кулак, держа его на уровне глаз – любых, и нейтрально-серых, иногда добро-зеленых, часто ало-яростных, нередко загадочно-синих. Любых.

Человек в офицерской форме прекрасно знает этот жест, его он видит пятый день подряд. Шаман вновь будет смотреть в будущее, гадать на предстоящую охоту. Прошлая вылазка унесла жизни восьми сталкеров. За все годы, что шаман покровительствовал Общине, за десятки и десятки охот погибло в два раза меньше – Шеймен впервые не увидел (не предвидел?) засаду мутантов. Быстрых, умных, смертоносных. Глупые женщины, несчастные женщины, верившие в его непогрешимость и неуязвимость своих мужей под его защитой – прокляли впервые промахнувшегося шамана.

И теперь он смотрит в будущее. Пристально, глубоко, настолько глубоко, что человеку в офицерской форме и не снилось в его «одиноких» кошмарах. И всегда – вот уже четыре дня подряд – видит одно и то же. Сейчас он прогонит отчаявшегося человека в старой, порядком поношенной офицерской форме и будет вновь смотреть. Глубоко-глубоко.

Человек в офицерской форме хочет махнуть рукой – демонстративно, зло, безнадежно. Но шаман уже не здесь, он скрыл глаза под татуированными веками – и демонстрировать что-то уже некому. И незачем. Офицер уходит – туда, куда не хочет идти, в общину, где ждут ответа и надежды. И где сегодня не дождутся ни того, ни другого.

* * *

Шеймен ныряет глубоко-глубоко, настолько глубоко, что не может вспомнить старого измученного человека в форме. Здесь нет ни времени, ни места, ни человека в форме. Едкая, беспросветная темнота и вязкая, без малейшего звука тишина. Это – будущее, которое пока не наступило. Его еще нет. Есть только Шеймен, его протянутая ладонью вверх рука и ожидание. В раскрытую ладонь ложится монета. Ее не было здесь и не будет после, когда она взлетит и упадет обратно в ладонь. Она покажет Шеймену свою грань и вновь перестанет быть.

– Орел, – думает Шеймен оглушительно громко. Он не знает, кто должен его услышать, но старается изо всех сил. – Орел!

Подбрасывает монету. Ловит. Держит сжатый кулак перед своими ало-яростными глазами. Разжимает пальцы. Решка. Опять. Всегда. Он хватает монету, чтобы перевернуть, увидеть нужную грань, но другой грани нет. Есть только решка, всегда только решка. Он забудет свое видение, оставит в глубине и снова – завтра, через неделю, сотни раз подряд – загадает орла.

Дело в нем, ему нельзя вести людей на охоту. Благословение обернулось проклятьем.

Шеймен открывает глаза. Он снова здесь и сейчас. И он кривит губы в злой усмешке. Здесь и сейчас. Если судьба зла к нему, он сломает эту судьбу, он создаст себе новую. Сам. Ведь он – Шеймен. Тот, кто видит, тот, кто может.

* * *

Безмолвный Екатеринбург под слоем грязно-серого пепла. Укутан радиоактивной пылью, ловит последние отблески солнца, вязнущего в трясине горизонта. Серый город теряет свой единственный цвет, сливаясь с бесцветно-темной ночью. Умирающему городу страшно, он боится однажды стать мертвым, он боится остаться с ненавистной ночью навсегда.

Уцелевшие многоэтажки Новой Сортировки почтительно гнутся пред низкорослой Старой Сортировкой. Старая Сортировка почтительно тянется к земле. Земля – это руины, вывернутые наизнанку дороги, завязанные в узлы улицы и переулки. Всё, как всегда, всё, как везде. И только люди… людей слишком много для этого места.

Тринадцать охотников. Много. Слишком. И число так себе. Возможно, в Общине не страдают суевериями либо считают его, Шеймена, четырнадцатым охотником. Напрасно: сталкеры отдельно, шаманы отдельно. Тринадцать. Плохое число.

Массивные ворота за спиной гремят железными запорами, отрезая Общину от охотничьих угодий. Впереди пустырь Старой Сортировки, метров двести выжженного пространства. Бесцветно-серый асфальт под ногами, бесцветно-грязное небо над головой, позади запертые двери – под цвет этого мира – выцветшие, впереди – за пустынным пятачком – переполненные хищниками джунгли из железобетонных развалин. Осколки, трупы высотных и не очень домов, ржавые скелеты выпотрошенных машин, мертвая память о мертвом городе. И новая жизнь, голодная, злая, неукротимая.

Охотники – все тринадцать – прекрасно понимают, кто они и что они без шамана. Шаман… ему плевать на то, кто и что понимает. Или кто чего не понимает. Это все не имеет значения. Никакого. Ему нужно вывести группу на огневые рубежи, приманить нужных животных, а потом вернуть охотников в Общину, уже с трофеями. Все. Простая схема, внезапно давшая сбой несколько дней назад. Почему все пошло не так – это правильный вопрос, вот, что имеет значение.

Внизу в канализации живут сомнамбулы – тупые злобные твари, похожие на гусениц-переростков. Днем твари охотятся, ночью забываются крепким до беспробудности сном. Сильные физически, совсем задохлые на голову – никакой ментальной защиты, спящих их можно брать «голыми руками». Только пробейся в крошечный, беззащитный мозг и отдай команду – весь выводок уродов тут же рванет наверх. Не приходя в куцее сознание. Весь выводок уродов, послушный воле Шеймена, безропотно пойдет на убой, под ножи мясников, на корм свиньям, не брезгующим таким уродливым и неаппетитным угощением. Охотники – так происходит в восьми случаях из десяти – не сделают даже выстрела. В оставшихся двух случаях автоматными (совсем редко – пулеметными) очередями придется отсекать не в меру ретивых мутантов, покушающихся на медленно ползущую в Общину людскую добычу. Такая вот охота.

Но в прошлый раз сомнамбулы не отозвались на Зов. Шеймен не смог пробиться туда, где всегда хозяйничал безраздельно. И группе пришлось охотиться на менее привычных жертв, в менее удобных условиях. И гораздо менее удачно.

Хватит. Сейчас он все сделает как надо. Шаман застывает на месте в предвкушении, настает время силы. Настоящей, а не той бледной тени, что обитает в охотничьих огнестрелах. «Пуля – дура, шаман – молодец». Шаман улыбается: пора насладиться тем, что имеешь. Дар – это… благословение проклятых времен, компенсация за среду обитания, в которой невозможно обитать. Без силы.

Шеймен с наслаждением потягивается, разминая мышцы. Пора.

Мастер Вит учил – все есть вода. Все мы – дети Великого Океана. Великого Океана. Жизнь, смерть, сила – все Океан. Если ты видишь его, если ощущаешь его, то можешь почерпнуть («одолжить» – говорил Мастер Вит) немного силы. Ровно столько, сколько сможешь унести. Ни меньше ни больше. Пора.

Шеймен закатывает глаза, раскидывает руки в стороны и погружается в Океан… Пытается и не может. Океана нет. Глаза Шеймена непроизвольно распахиваются: Океана нет. Океана нет!!! Откуда, черт побери, ему черпать силу?!

Спокойно. Спокойно, это просто осечка. Нервы, усталость, печать прошлой неудачи. Это странно, это неправильно, но так уже бывало. Давно, во времена обучения. Нужно всего лишь нащупать потерянную нить, поправить сбитый прицел.

Шеймен оборачивается к охотникам. Легкая калибровка силы совсем не помешает. Шеймен легко касается сознания ближайшего сталкера. Страх, тревога, напряжение. Привычная картина. Нет, еще кое-что. Сомнение! Ого, пушечное мясо позволяет себе усомниться в нем – Шеймен еле слышно хмыкает. Забавно. Извечное подобострастие с новым – кисловатым – привкусом. Приторное, а теперь еще и кисло-приторное – какая гадость!

Следующий сталкер. Страх, ожидание, сомнение.

Третий, четвертый, десятый. Сомнение. Недоверие. Укор. «Поганый мутант». Да вы совсем осмелели… Акела промахнулся, да? Шакалы – верные спутники неудачи, она их манит. Падальщики.

Тринадцатый. Тринадцатая – даже так! Шеймен почти удивляется: под «бесполой» химзой и уродливым противогазом скрывается самка – впервые на арене. Особь еще более слабая, чем любой беспомощный мужик из дюжины. Солдатка. Вдова сталкера, убитого на прошлой охоте. Зачем она здесь? Ненависть, месть? Шаман с интересом погружается в ее разум. Она думает о черепе, его лысом черепе. В своих фантазиях Солдатка целует, лижет, покусывает и даже, забыв о пропорциях, пытается засунуть его лысый череп в свой ненасытный рот.

«Фрейд в восторге», – Шеймен отстраняется от чужого разума. Радиация, импотенция мужа, изголодавшееся тело – обычная история. Но на памяти шамана это первый случай, когда его правильный, красивый череп используют столь не по назначению… это могло бы быть обидно, не будь смешно.

Смешно. И бабу – дуру – жалко. «Жалко?» – Шеймен прислушивается к непривычному слову, непривычному чувству. Жалко. Пустое слово, бессмысленное чувство. Но ведь жалко…

Пора заниматься делом. Если он опять облажается, придется жалеть всю Общину. Посмертно.

Шеймен набирает полную грудь воздуха, закрывает глаза. Нужно отключиться от этого мира, чтобы почувствовать тот, другой. Который глубже. Нижний мир. Его стихия – вода. Суть нижнего мира, кровь нижнего мира, материя нижнего мира. Вода. Она даст силу, она откроет глаза. Вода. Океан Воды.

Совсем рядом, нужно лишь зацепиться! Чужое воспоминание – крюк в прошлое. Он сидит в машине. Вокруг все белое – это снег. Холодный, мертвый, укутавший. И ветер – пронизывающий, убийственный. И мороз – злой, беспощадный. Нетерпеливый.

Холодно. Очень холодно. Руки без перчаток дрожат, он никак не может попасть ключом в замок зажигания. Дует на руки, отдает немного внутреннего тепла. Щелк, ключ в замке. Хорошо. («Что ж так холодно?!») Немного повернуть, четверть оборота, не больше. Оживает радио, бойкий, не по погоде радостный диджей убеждает всех оставаться дома. Еще четверть оборота, включается бензонасос. Кровяная система промерзшего насмерть автомобиля. Что-то гудит и щелкает. Электричество вяло бежит по окоченевшим проводам. Железу плохо, железу тяжело, оно хочет спать до весны и смотреть свои железные сны.

Последний оборот, самый важный. Выдохшийся аккумулятор должен отдать последние силы, вложить весь заряд в свечи, чтобы те вспыхнули и воспламенили не желающее гореть топливо. Последняя – самая горячая, самая искренняя – молитва автомобильным богам, проклятье зиме, надежда – себе. Щелк.

Шеймен отталкивается от чужого – кого-то из сталкеров – воспоминания и проворачивает ключ в замочной скважине сознания. Щелк.

* * *

Не завелась, не поехала. Нет Океана, нет Воды. Все пересохло. И даже жалость к себе пересохла, дневная норма глупого чувства потратилась на бабу-дуру. Теперь он глух и слеп, как обычные охотники, и так же бесполезен.

«Ничего не вижу, ничего не слышу, никому ничего не скажу». Шеймен не любит говорить, потому что не умеет. Разучился. Разучили. Когда изгоняли из Пояса Щорса. С позором, с проклятиями и прочими «благими» пожеланиями в долгую дорогу. Еще один эпизод, который не хочется вспоминать, еще одна зарубка на мутировавшем сердце, о которой не хочется говорить… Шеймен, дружище, посмотри, ты же теперь слепоглухонемой, не хочешь поболтать об этом?

Шаман машет рукой: «За мной». Охотники – все двенадцать с половиной – дружно идут за ним. Охота начинается, впереди адреналин, веселье, кровь и победа. Веди нас, мутант, мы снова верим в тебя, лысый, уродливый шаман.

Шеймен – лысый, уродливый мутант, – не пользуясь внезапно замолчавшим талантом, прекрасно видит близкое и уже совсем неотвратимое будущее. Адреналин и кровь там льются рекой. Слепец ведет слепцов на охоту.

* * *

Группа устроилась на первом этаже заброшенного – еще до войны – барака. Окна на восток и запад: отличный обзор пустыря перед Общиной – двести метров хорошо простреливаемого пространства, и чуть хуже вид на плотную городскую застройку с противоположной стороны. Старое, хорошо «намоленное» место, охотники останавливались здесь всегда. Часть группы – западная – отслеживала (и отстреливала) незваных гостей из города, восточная – бдила за шествием сомнамбул, приманиваемых Шейменом в Общину. Двадцать минут не очень обременительной охоты (чаще всего без единого выстрела), и отважные воины возвращались домой.

Сегодня все, как всегда. Только без сомнамбул. И Шеймена. Прежнего Шеймена. Да и домой нынче вряд ли кто-то вернется. А так все отлично, все в порядке. Все пока живы-здоровы, ждут чего-то. Ждут чего-то от того, кого с ними нет. Прежнего Шеймена.

Слепые глупцы и слепой слепец. Шеймен смеется, вся команда (словно по команде) смотрит на него. Они ловят каждый его жест, преданно заглядывают в рот (некоторые еще и лысым черепом непотребствуют). Глупцы.

«Я ничего не могу», – мог бы сказать Шеймен, если б мог. Снова смеется. Снова тринадцать голов синхронно поворачиваются в его сторону. Забавно. Только быстро надоедает. В новом мире – совсем новом, в том, где нет Воды и неоткуда черпать силу, – скучно. Плохо с развлечениями. Из всех развлечений – только дурной, беспричинный смех и «синхрон». А еще – ожидание смерти. Смерть, приди, сделай нам весело.

Снова засмеяться Шеймен не успевает. Внезапно он ощущает давление, чей-то взгляд. Не охотников, не бабы-дуры, те прожигали его череп, этот же взгляд, словно буравчик, проходит сквозь кости, впивается прямиком в мозг. Вз-вз-вз. Буравчик раскручивается: взгляд-сквозь-мозг. Вз-вз-зг. Лязгает, упирается в сознание. Отступает на миг и бросается в атаку с новыми силами. Вз-вз-вз-зг-зг-пробил-вз-вж-вж.

Ментальная бормашина для перфорации больного (кариесом?) мозга. Действительно больно, шаман кривится, с трудом удерживается на ногах. Больно. И ответить – сегодня – нечем. «Я сдаюсь». Вот и весь ответ. Больно.

Я сдаюсь.

Безумный «стоматолог» манит Шеймена к себе. Куда-то наверх, на второй этаж.

Охотники – не видя, не понимая, все как всегда, – с испугом смотрят на уходящего шамана.

Сидеть, ждать – отмахивается от них уходящий шаман. Ноги сами несут его вверх по лестнице. Скрипучей, пыльной. Скрип-скрип. Разойдись, народ, лысая сомнамбула идет!

Неприятное ощущение, особенно для того, кто годами приманивал настоящих сомнамбул на бойню. Топоры и молоты. Бах-бах. Пилы по костям. Вжик-вжик. Сытые свиньи довольны. Хрю-хрю. И снова бах-бах, вжик-вжик, рыг-рыг, сытые сытыми свиньями общинники довольны.

Какой стремительный регресс по пищевой цепочке… По лестнице вверх, чтобы по цепочке вниз. Корм уже в пути, на негнущихся ногах ползет кому-то в пасть. Зубастую (клац-клац), зловонную пасть.

Второй этаж. Затхлый, темный, бездвижный. Обманчиво тихий.

«Кушать подано», – громко, чтобы нарушить тишину, думает Шеймен. Ему неуютно здесь, слепота тяготит его. Кто-то пристально, в упор разглядывает Шеймена. Шеймен видит лишь кружащуюся в воздухе пыль да смутные, неподвижные силуэты, укрытые этой пылью. И, конечно, тьмой. Возможно, это мебель, возможно, груды мусора, возможно, смерть, берущая его на прицел.

«Орел или решка?» – возникает в голове вопрос. Возникает из ниоткуда, из тишины и пыли.

Шеймен медлит с ответом. Он не любит, когда без спроса вламываются в сознание – это его талант, это его привилегия, это только его право. Только его!

«Орел?»

Шеймен не сдерживает ярость, глаза его наливаются алым: цветом, кровью, огнем. Он накручивает себя. Силу дает не только Вода, Силу можно занять и у Огня!

«Решка?»

Нужна только искра, чтобы вспыхнуть. Всего лишь маленькая искорка. Щелк.

Не заводится. Здесь полно силы, полно Огня, Шеймен чувствует его жар, но эта сила подчиняется кому-то другому.

«?»

Кажется, весь этаж пылает, воздух густеет, воздух становится вязким. Воздух – обжигающий, невыносимый – заливается жидкими струями за шиворот, прорывается с каждым вдохом в легкие, залепляет слепые, ничего не видящие глаза. Огонь – чужой, непререкаемый – требует ответа. Огонь нетерпелив, огонь чувствует плоть, огонь пожрет все.

«Орел!» Всегда орел, раз за разом. Орел.

Огонь отступает, возвращается в породивший его ад. Воздух больше не плавится, не дрожит. Можно снова дышать, можно еще немного пожить.

Дзинь. С веселым звоном у ног шамана приземляется монетка. Крутится, подпрыгивает, настойчиво выбивает из деревянного пола мелодичный «дзинь». Дзинь-дзинь, орел-решка, дзинь-дзинь. Монетке скучно у ног шамана, она рвется на волю, катит по скрипучим ступенькам – дзинь-скрип, скрип-дзинь, и наконец затихает где-то в глубине первого этажа.

Секунды, обманчивые мгновения, наполненные ожиданием. Грань между «было» и «не будет».

Внизу становится громко. Возня, резкий треск выстрелов, крики. Через секунду – вопли. Оглушающие, на ультразвуке, захлебывающиеся, на крови. Все, тишина. И здесь, и там. Гармония смерти.

Ти-ши-на. Мол. ча. ние. «О чем молчат мертвые сталкеры?»

Слепой Шеймен всматривается в темноту, глухой Шеймен слушает тишину, немой Шеймен кричит в непробиваемую пустоту. У него есть свой вопрос, который требует ответа.

Но он не успевает, спрашивать больше некого. Пелена, окутавшаяся сознание, спадает. Он снова «видит» и «слышит». Двенадцать остывающих аур внизу. Сотни спящих – и больше никому не нужных – сомнамбул в самом низу. Еще ниже самого низа клокочет ад, рвущийся наверх. И Шеймен слышит его.

Баба-дура, тринадцатая аура. Шеймен видит ее. Солдатка перепугана до смерти, захлебывается слезами, ее сердце отчаянно колотится (Шеймен слышит его). Но она жива. Ее жизнь – это послание. Послание ему, Шеймену.

Шеймен видит послание, но не может прочесть. Пока не может.

И не хочет. Он устало садится на пыльные ступени. Лениво поигрывает вернувшейся к нему силой. С недоверием всматривается в будущее. Дорога, боль, мгла, немного ответов. И снова дорога. Боль, тишина, немного вопросов. А в конце – отложенная пока смерть. Она всегда там – в конце. Терпеливо ждет на финише, лыбится щербатым ртом, приветливо машет острой косой. Решка, всегда только решка…

Через минуту Шеймен встанет, спустится на мертвый этаж, успокоит бабу-дуру – она будет долго-долго лепетать о монстрах, вышедших прямо из стен, об ужасных мутантах, разорвавших всех сталкеров в клочья и почему-то пощадивших ее одну. Шеймен внимательно осмотрит совершенно целые трупы охотников, испорченные лишь пулевыми отверстиями, но ничего не скажет бабе-дуре. Зачем ей знать о том, что люди сами перебили друг друга, зачем ей знать о могучем ментале, от которого Шеймен не смог защитить ни себя, ни группу? Он обнимет ее, расскажет утешительную сказку, пообещает защитить, и они вместе пойдут искать смерть. Но это будет через минуту, а пока – вечная вечность для того, чтобы перевести дух, насладиться тем, чего не имеешь, ощутить то, чего уже не потеряешь. Покой длиной в вечную вечность. Шестьдесят секунд. Тик-так. Тик-так. Посидим на дорожку?

Загрузка...