Ожившая тень

1

Чхонёна вызвали в уезд, в Управление общественной безопасности. Отправляясь туда, он не испытывал ни смущения, ни тревоги.

Вчера он всё рассказал Мёнгилю и его матери. Он говорил быстро и не очень толково, перебивая сам себя, торопясь рассказать всё, всё до мельчайших подробностей. Слова бежали, обгоняя друг друга. Так воды бурной реки, бывает, прорвут плотину и устремятся весной на поля.

Теперь он наконец успокоился. Хоть как-то ответил он на любовь и сочувствие своих друзей. Конечно, после того, что они узнали, он не может быть рядом с ними, но он помог спасти мать своего друга. Это — главное. Остальное не так уж важно…

Мать Мёнгиля молча выслушала сбивчивый рассказ Чхонёна. «Как же с ним быть? — напряжённо думала она.— Вот незадача…»

Мёнгиль тоже молчал. Чхонён — сын помещика, сын того самого О Тонхака. Невероятно! Да, теперь многое стало ясным: его угрюмый нрав, скрытность, туманные намеки, неумелые попытки поговорить по душам.

— Что ты собираешься делать? — спросила наконец Чхонёна мать Мёнгиля.

Чхонён сидел бледный, низко опустив голову. Но голос его звучал твёрдо.

— Позвольте мне называть вас матерью,— сказал он и, не дожидаясь ответа, продолжал: — Мама! Я никогда не забуду ни вас, ни Мёнгиля. Не забуду то, что вы сделали для меня. Я буду работать, стану настоящим человеком, обещаю вам!..

Через день, когда Чхонён уже уехал в уезд, Мёнгиль снова заговорил с матерью о своём друге. Он и возмущался им, и жалел его, и ругал, как ругал бы попавшего в беду брата.

— Ты не всё ещё понимаешь, Мёнгиль,— заступилась за Чхонёна мать.— Многие годы его воспитывал О Тонхак. Не мог он сразу понять, что вокруг него происходит, не мог сразу прийти к нам. Но и с врагами Чхонён не пошёл, ему оказалось с ними не по пути. А то, что он сейчас всё рассказал нам, разве этого мало? — Она задумчиво улыбнулась.— Теперь ему наверняка стало легче. И с нами он теперь до конца. Видишь, сынок, люди приходят к нам. Это очень важно…

Вечером в дом Мёнгиля неожиданно пришел высокий офицер из Управления общественной безопасности, тот самый, что спас мать.

— А, следопыты! — засмеялся он, весело поглядывая на сидевших за столом Кёнпхаля и Муниля. Те только затылки почесали от смущения.

Мёнгиль рассказывал ему, как ребята охотились за «нечистым духом». Что и говорить, здорово они тогда ему помешали. Как-то вечером он заметил у дома Мёнгиля подозрительную личность, но тут с криком прибежали Кёнпхаль и Муниль, и О Тонхаку удалось скрыться. То же произошло и в тревожную ночь пожара: опять эти баламуты спугнули врага. Да ещё болтали потом по всей деревне про «нечистого духа»!

Он просил Мёнгиля поговорить с друзьями — их длинный язык вредил делу. Они вроде бы попритихли, зато потом поймали его самого у дома председателя кооператива. И если бы не телега, так вовремя загородившая дорогу, ему было бы трудно от них отвязаться. Да, пришлось ему поиграть в прятки со своими добровольными помощниками… Но разве мог он ругать этих славных ребят? Они любили родину, болели за свою деревню, ненавидели тех, кто мешал строить новую жизнь. За что же ругать их?.. Наоборот, надо их приободрить. Вон как смутились.

— Занимаетесь? — поинтересовался он дружески.— Хорошо…— и улыбнулся всем троим.

— Что с Чхонёном, товарищ? — осмелел Мёнгиль.

— Об этом пока говорить не будем,— суховато ответил офицер.

— Он оказался совсем другим! Сыном помещика! — стал, как всегда, кипятиться Кёнпхаль. Он был ужасно зол на Чхонёна.

— Разберёмся… Обязательно разберёмся…— чуть мягче сказал офицер.

— Разберётесь? — зачем-то переспросил Мёнгиль, вглядываясь в его лицо. Ему так хотелось узнать что-нибудь о друге, но он не посмел больше спрашивать.

Зато офицер задал им кучу вопросов: как вёл себя Чхонён в школе, как ему жилось в доме, как он относился к товарищам? Все трое в один голос твердили о том, что Чхонён настоящий друг, что он очень хороший. Даже Кёнпхаль, забыв собственные слова, всячески выгораживал Чхонёна и только в конце хвалебной речи не удержался и добавил обиженно:

— Ничего нам не говорил. Друг называется…

Офицер улыбнулся и встал.

— Ничего, скоро он опять будет с вами,— сказал он на прощание.

2

Прошло несколько дней, и в Управление общественной безопасности вызвали Мёнгиля с матерью. Зачем? Этого они не знали. Может быть, из-за Чхонёна? Недаром же приходил к ним их знакомый офицер…

В Управлении им пришлось немного обождать в приёмной. Потом их пригласили в кабинет начальника.

За столом сидел усталый человек лет пятидесяти. Он встал им навстречу, неожиданно улыбнулся открытой улыбкой доброго человека.

— Извините, что пришлось побеспокоить,— сказал он.— Садитесь… Ну как, Мёнгиль, всё в порядке? Пришлось тебе поволноваться, ничего не поделаешь! Зато помощь ты оказал большую.

— Да, ребята старались,— тоже улыбнулась мать.— А я ужасно перепугалась, когда этот тип на меня бросился.

— Ещё бы… А они молодцы, настоящие пионеры!

Начальник положил Мёнгилю на плечо большую тёплую руку, потом взял стул, сел рядом с посетителями.

— Хотелось бы кое-что уточнить…

— Да? — насторожилась мать Мёнгиля.

— Скажите, ваша родина — уезд Анан? — неожиданно спросил начальник.

— Да,— несколько удивлённая этим вопросом ответила мать Мёнгиля.

— А на кого вы батрачили?

— На помещика О Тонхака.

— Вы могли бы его узнать?

— Еще бы! Пока глаза мои не засыплет земля, буду помнить этого негодяя.

— Хорошо. И ещё одно… Только вы не волнуйтесь.

Мать Мёнгиля растерянно смотрела на собеседника. Почему он просит не волноваться? Что её ожидает? У Мёнгиля почему-то гулко забилось сердце.

Начальник встал, подошёл к столу, нажал кнопку звонка. В дверях показался знакомый им офицер.

— Приведите,— коротко приказал начальник.

Офицер вышел и скоро вернулся, ведя перед собой обритого наголо человека. Бледный, маленькие, узкие глазки… Мать Мёнгиля вдруг встала. Лицо её изменилось.

— Вы знаете этого человека? — спросил начальник.

— О Тонхак! — Голос её дрожал.

О Тонхак понял, что всё кончено, и низко опустил голову. Мёнгиля током пронзило это известие: «Так это он… Он не давал житья моей матери… Он замучил отца…» Словно огонь плеснули ему в глаза.

— Хотите сказать что-нибудь? — обратился начальник к О Тонхаку.

— Упустил гадину из рук…— процедил О Тонхак сквозь стиснутые зубы.

— Убийца! — Мать, сжав кулаки, не помня себя от горя и гнева, сделала шаг к кровному своему врагу.

— Увести арестованного! — приказал начальник: он понял состояние женщины.

О Тонхака увели, а мать всё стояла как вкопанная, глядя вслед убийце своего мужа.

— Садитесь, пожалуйста,— придвинул ей стул начальник.

Мать Мёнгиля машинально опустилась на стул. Пальцы её судорожно вцепились в край письменного стола.

— Как же это?.. Откуда он взялся?..— повторяла она.

— Откуда? — переспросил начальник.— Так это же тот самый «нечистый дух»… Тот, кого видели ребята.

— Так это был он?!

— Да. Он и вола погубил, и в мотор песок насыпал, по его наущению распространял по деревне тревожные слухи Пак. И ещё одно… Это он задушил Хван Побэ.

— Нет…— задохнулась от ужаса мать Мёнгиля.— Не может быть… Она сама…

И тогда начальник рассказал ей, как это случилось.

Арестовали Пака, и О Тонхак заметался в своей грязной норе. Надо было спасать шкуру — так диктовали волчьи законы, по которым он жил. Но ему мешала Хван Побэ. «Пак непременно потянет её за собой,— лихорадочно думал он.— А там доберутся и до меня…» Его ждала участь Пака — он в этом не сомневался,— и он решил убить жену.

О Тонхак обдумал всё до мельчайших подробностей. Вся деревня знала о дружбе его жены с Паком, его же никто здесь не видел. Никому и в голову не придёт искать убийцу. Сама себя порешила — и всё…

Утром, когда Чхонён ушёл в школу, О Тонхак подкрался к спящей жене и надел ей на голову большой глиняный горшок. Хван задохнулась. Потом он вытащил тело в чулан и повесил на балке.

Да, это был зверь в человеческом облике. И он не пощадил женщину, которая спасла ему не так давно жизнь!

Мёнгиль, дрожа, выслушал леденящий душу рассказ. Как могла носить земля этого кровопийцу? Мать Мёнгиля зябко поежилась…

— Неужто так всё и было? Неужто может такое случиться на белом свете? — растерянно повторяла она.

— Это не человек. Чудовище! — ответил начальник.

Он встал, подошёл к ящику, стоявшему рядом со столом, вынул оттуда три пары плетёных сандалий, поставил их перед посетителями. Потом развернул туго свёрнутый лист бумаги.

— Вы никогда не видели этого раньше?..

Дорога… Горы… Поле…

— Я видел это у Чхонёна,— сказал Мёнгиль, всматриваясь в рисунок.

Он вдруг ясно вспомнил то дождливое утро, когда Чхонён сломя голову примчался к нему за оставленным в книге чертежом.

— Понятно,— задумчиво сказал начальник.— А теперь взгляните сюда. В этих сандалиях вся жизнь О Тонхака.

Мёнгиль с матерью, замерев от изумления, молча смотрели на сандалии. Начальник, не говоря ни слова, принялся расплетать самую большую пару. Он разъединял тонкие полоски соломы, вынимал крошечные листки бумаги и складывал их один к одному. Вот все клочки сложены — перед посетителями лежит документ с красной печатью.

— Вот она, жизнь О Тонхака: бумага, подтверждающая его права на землю. А на чертежах — его родовое поместье.

Да, это был тот самый документ, который долгие годы хранил, без конца прятал и перепрятывал О Тонхак. Наконец, не в силах победить снедавшую его тревогу, он разорвал драгоценный листок на мелкие части и вплёл в сандалии.

Мёнгиль по-прежнему не мог прийти в себя. Сколько слыхал он о помещиках всяких рассказов! Сегодня он увидел помещика собственными глазами, и не просто помещика — О Тонхака! Увидел, на какие гнусности он способен, какой он жестокий и хитрый! Даже разбитый наголову, пытался он укусить, ждал своего часа и не сдавался. Сердце Мёнгиля гулко стучало. Он хотел убить его мать! Убить… Какое страшное слово, и как ясен теперь Мёнгилю смысл этого слова!..

А начальник снова заговорил о Паке:

— Мы давно следили за этим бездельником, ещё до его приезда в Сингван. Пьяница, спекулянт… О Тонхак быстро его раскусил, да тут ещё жена помогла…

Начальник спрятал сандалии в стол, но сам на место не сел, а принялся ходить по комнате взад-вперёд. Казалось, он хочет что-то сказать и не знает, с чего начать разговор. Наконец он решился, подошёл к матери Мёнгиля:

— Простите меня, я знаю, мой вопрос причинит вам боль… Скажите, как звали вашего первенца?

— Что?!

Мать Мёнгиля растерянно поднялась со стула.,

— Видите ли, тут материалы допроса О Тонхака…

— Его… его звали Окчхоль,— перебила начальника мать Мёнгиля. Из глаз её хлынули слёзы.

— Садитесь, пожалуйста. Расскажите о нём подробнее.

Он снова усадил её на стул, сел рядом. Поминутно всхлипывая, вытирая рукавом слёзы, она рассказала о том, каким здоровым ребёнком рос вначале Окчхоль, как он вдруг заболел и О Тонхак устроил его в больницу, как через несколько дней малыш умер, как сожгли его труп…

— Так вы не видели трупа своего сына? — переспросил начальник.

— Врач сказал, что умерших от заразных болезней сжигают… Скажите…— мать Мёнгиля тревожно всматривалась в лицо начальника,— скажите, почему вы спрашиваете меня об Окчхоле?

Вместо ответа он задал новый вопрос:

— Вы, наверное, до сих пор помните лицо сына?

— Ему был годик, когда он умер. Но ведь я мать!

Она ждала, вся дрожа как натянутая струна. Ждала чего- то неизвестного ей самой, может быть чуда.

— А не было ли у вашего сына родимого пятна или особой черты в лице? — настойчиво расспрашивал начальник.

Он смотрел ей в глаза, словно стараясь помочь вспомнить. И она вспомнила.

— Есть!.. Есть!..— крикнула она вдруг.— Когда он болел… умирал… батраки сказали: надо сделать прижигание. Отец делал… На груди у него остался след.

Мать Мёнгиля смотрела куда-то вдаль, мимо сына, мимо начальника. Казалось, она видит своего несчастного малыша, того, которого так жестоко отняла у неё судьба.

— След, говорите, остался? — с удовлетворением переспросил начальник.

Он встал. Лицо его было спокойно, уверенно. Мать Мёнгиля поднялась вслед за ним.

— Обождите немного.

Начальник вышел из кабинета. Он скоро вернулся. Рядом с ним шёл Чхонён.

— Чхонён! — вскочил со стула обрадованный Мёнгиль и тут же осёкся.

Его друг стоял молча, низко опустив голову. Лицо Чхонёна было усталым и бледным. За несколько дней с ним произошла разительная перемена: слишком глубокой оказалась нанесённая ему рана. Мать Мёнгиля не отрывала от юноши взгляда.

— Да ты не смущайся, Чхонён!

Начальник подвёл Чхонёна к Мёнгилю.

— Посмотрите на него,— обратился он к матери Мёнгиля.— Посмотрите внимательно. Вам не кажется, что Мёнгиль с Чхонёном очень похожи? — И он улыбнулся.

Мать Мёнгиля молчала. Волнение сдавило ей горло.

— О Тонхак на следствии показал, что Чхонён — не сын Хван Побэ. Это их приёмный сын.

Чхонён поднял голову, взглянул на мать Мёнгиля, а начальник продолжал спокойно:

— Есть в жизни такой закон: коли жив человек, с ним непременно встретишься… Взгляните ещё раз на Чхонёна. Это ваш Окчхоль, сын, которого в душе своей вы много лет назад похоронили.

И начальник обнял Чхонёна за плечи.

— Что?! —Лицо матери стало белее бумаги.

— О Тонхак мечтал о сыне. Он договорился с врачом и забрал Окчхоля, а вам сказали, что малыш умер. Вот так всё это случилось… Теперь ваш сын вернулся к вам, и не только к вам. Он вернулся к своему классу, снова стал крестьянским сыном.

Начальник подвёл Чхонёна к окну: там было светлее. Расстегнул ворот его рубахи.

— Мой сын!.. Окчхоль! — раздался сдавленный стон матери.

По ясному, прозрачному, как стекло, небу плыло белое облако. Вот оно медленно ушло на запад.

В чистом небе сияло солнце.