Огонь неугасимый

В те далекие дни, что для нас теперь ближе

И понятней других вглубь ушедших времен

В одинокой мансарде жил в бурном Париже

Молодой и безвестный художник Прюдон.

Он глядел из окна на жемчужное небо,

На манящие зори туманных высот,

А внизу жаждой зрелищ, добычи и хлеба

В сетках улиц кипел опьяневший народ.

Но художник не слышал зловещих раскатов,

Не искал в смутах дня жизнью попранных прав,

И в цветах догоравших на небе закатов

Видел лик Божества, душу грезе отдав.

Он однажды сидел в груде гипса и хлама,

Разбирая наброски скопившихся лет.

Постучав у дверей, незнакомая дама

В мастерскую вошла заказать свой портрет.

— Только бюст… Фон неважен… Стена голубая

Или старой портьеры поблекший атлас…

Но как можно скорей. Я на днях уезжаю…

Три сеанса, не больше. Начнемте сейчас.

Она ловко уселась, поправила кудри,

В детских ямочках щек отблеск солнца играл,

Улыбались глаза в темных мушках и пудре,

И подкрашенный ротик алел, как коралл.

Пододвинув мольберт, приготовил он краски

И привычной рукой набросал на холсте

Грациозный овал, подведенные глазки,

Мягко спущенный локон в атлас декольте.

Расчленяя искусную прелесть модели,

Он ловил тот фривольный, подчеркнутый тон,

Что преподал Версаль в кружевах акварели,

В пасторалях принцесс утвердил Трианон.

Только вечер, спустив золотые вуали,

Охладил и пресек его пылкий экстаз.

По камням мостовой каблучки застучали;

— До свиданья, до завтра! — В условленный час!

Он остался один! Парк гасил изумруды,

Старый колокол пел дребезжащий привет,

Вдоль темнеющих, стен лиловели этюды,

Оживал в полутьме неготовый портрет.

Через ровные арки растворенных окон

Летний сумрак бросал сноп оранжевых стрел,

На холсте шевелился причудливый локон,

И подкрашенный ротик жеманно алел.

Умирающий двор, мадригалы и кудри,

Менуэт двух веков на цветных каблучках…

Кто она эта куколка в мушках и пудре,

Статуэтка из Севра в Лионских шелках.

Кто она? Ci devant? Куртизанка? Маркиза

В перепуганном стане гонимых вельмож?

Надушенный комочек причуд и каприза,

На салонных подмостках взращенный фантош?

В беззаботной толпе светских птичек веселья

Где звенящие трели она допоет?

В злобном море борьбы, в перегаре похмелья

Как направит в лазурь эфемерный полет?

День настал. Распахнувши оконную раму,

Пропустить опасаясь условленный час,

Он напрасно прождал незнакомую даму…

Без нее новый вечер расцвел и погас.

И обьятый тревогой, в тоске ожиданья

Он томился ряд долгих, мучительных дней

И, как страстный любовник, ждал с дамой свиданья

И болел непрестанною мыслью о ней.

Он часами сидел в мастерской у портрета

И часами глядел на косой потолок.

Улыбалось лицо в волнах тающих света

И подкрашенный ротик алел, как цветок.

Наконец раздраженный, усталый, унылый

Он спустился на улицу с тайной мечтой

Встретить в праздной толпе образ светлый и милый

Легкомысленной дамы, отнявшей покой.

И Парижская чернь безудержным стремленьем

Приняла его тотчас в свой шумный поток.

Вместе с ней он бежал и с тупым неуменьем

Уклониться хотел, уклониться не мог.

Но куда он спешил и куда он стремился

В зыбком море смятенных, кричащих людей

Он узнать не старался и вал докатился,

Разливаясь с ворчаньем в разгон площадей.

Неожиданно выросла тень гильотины,

Призрак смерти проплыл в золотистой пыли, —

В нагруженных повозках процессией длинной

Осужденных на казнь перед ним провезли.

Он остался смотреть… Безнадежно, упрямо,

Содрогаясь и хмурясь, стоял и бледнел…

Вдруг кокетливый облик потерянной дамы

Промелькнул над горой обезглавленных тел.

Она быстро прошла роковые ступени,

В детских ямочках щек отблеск солнца играл,

От багровых столбов шли багровые тени

И трехгранный топор синей сталью сверкал…

Приподнявши головку за светлые кудри,

Теплой кровью палач окропил эшафот…

И на мертвом лице в темных мушках и пудре

Улыбался, алея, подкрашенный рот.