Охота на лисицу

Глава 10

Сознание возвращалось к Такэши медленно и неохотно, будто продираясь сквозь толщу мутной, холодной воды. Первым пришло ощущение боли. Глухой, ноющей боли в груди, где его коснулся палец Киёмори. Каждый вдох давался с трудом, отдаваясь огненным спазмом в ребрах. Он лежал на холодной земле у входа в пещеру, и мелкий, колючий дождь сеял ему в лицо.

Он был жив. Противоядие, данное самураем Киёмори, сработало, но оно не вернуло сил. Лишь отголоски яда, словно ядовитые корни, все еще цеплялись изнутри, высасывая из него волю и энергию. Самое страшное было не это. Самое страшное — леденящая пустота внутри. То место в его душе, где всего несколько часов назад жила ее сущность, ее присутствие, теперь было выжжено дотла. Он чувствовал себя осиротевшим, c ногой, которая до сих пор болит.

Он заставил себя подняться. Голова закружилась, мир поплыл перед глазами. Он уперся руками в мокрый камень и ждал, пока этот приступ слабости пройдет. Он должен был идти. Куда? Не знал. Зачем? Тоже не знал. Но оставаться здесь, на месте своего поражения и ее жертвы, было невыносимо.

И тогда его пальцы наткнулись на что-то в складках его разорванного кимоно. Небольшой, плотный сверток, завернутый в кусок шелковой ткани. Он развернул его дрожащими руками. Внутри лежала старая, потрепанная карта, нарисованная на желтоватой коже, и небольшой, тускло поблескивающий камень с отверстием посередине, похожий на амулет.

Карта. Ее подарок. Ее последний подарок. Тот самый, что она оставила ему, когда уходила с Киёмори. Она не просто спасла ему жизнь ценой своей свободы. Она дала ему шанс. Слабый, призрачный, но шанс.

На карте был изображен горный хребет, по которому они шли, и в стороне от их маршрута была помечена небольшая деревня, подписанная странными, нечеловеческими значками. Но он почему-то понял, что это было. Указание. Призыв.

Путь до деревни занял у него два дня. Два дня борьбы со слабостью, с болью, с отчаянием. Он питался кореньями и ягодами, пил из ручьев, ночуя под открытым небом, зарывшись в сухие листья, чтобы согреться. Его тело было слабым, но его воля, подпитываемая яростью и тоской, гнала его вперед.

Деревня оказалась крошечной, затерянной в предгорьях. Несколько домиков с соломенными крышами, пашни, огороженные частоколом. Но атмосфера здесь была иной. Не такой, как в других деревнях, где он бывал. Воздух был напоен тишиной и каким-то древним, почти ощутимый благоговением. На въезде в деревню стоял не синтоистский храм, а старая, почерневшая от времени статуя лисы с девятью хвостами. Ее каменные глаза, стертые дождями, казалось, следили за каждым, кто входил сюда.

Местные жители смотрели на него с опаской и любопытством. Он, в своих порванных, но все еще узнаваемых как самурайских, одеждах, был здесь чужаком. Чужаков здесь, судя по всему, не жаловали.

Его приютила старая женщина, глаз которой почти ничего не видел. Она жила на отшибе, в хижине, увешанной сушеными травами и странными оберегами из перьев и костей. Она не спросила его ни о чем. Просто налила ему миску похлебки и молча указала на угол, где можно было переночевать.

— Ты пришел по Зову, — сказала она вечером, не глядя на него, уставившись в потухающие угли очага. Ее голос был скрипучим, как старые ветви.

Такэши вздрогнул.

— По какому зову?

— Лисий Зов. Он виден в твоих глазах. Ты отмечен ею. Ты принадлежишь одной из Них. — Старуха повернула к нему свое морщинистое лицо. — И ты ищешь свою Госпожу.

Такэши только кивнул, не в силах вымолвить ни слова.

— Завтра ночью будет полная луна, — проскрипела старуха. — Я сведу тебя в Священную Рощу. Там есть обряд. Древний. Опасный. Он может призвать дух кицунэ, с которым ты связан. Но лишь как тень, как эхо. И говоришь ты с ней, рискуя рассудком. Ибо то, что услышишь, может разбить тебя навсегда. Ты готов?

— Да, — ответил Такэши без тени сомнения.

Роща находилась недалеко от деревни. Деревья здесь были старыми, причудливо изогнутыми, их ветви сплелись в плотный купол, сквозь который едва пробивался лунный свет. В центре рос огромный старый дуб, а вокруг него лежали девять камней, образующих почти правильный круг. Место дышало силой. Древней, дикой и безразличной к человеческим судьбам.

Старуха прошептала ему на ухо слова обряда — странные, гортанные звуки, не складывающиеся в человеческую речь. — Произнеси их, стоя в центре круга. И положи амулет, что она тебе дала, на центральный камень. И жди. И не надейся слишком сильно, дитя человеческое.

Она ушла, оставив его одного в давящей тишине рощи.

Такэши сделал все, как она сказал. Встал в центр каменного круга, положил камень-амулет перед собой и начал нашептывать странные слова. С каждым звуком воздух в роще становился все плотнее, тяжелее. Лунный свет, пробивавшийся сквозь листву, стал ярче, приобрел серебристо-синий оттенок.

И тогда в центре круга, перед ним, воздух задрожал и сгустился. Образовалась легкая, прозрачная дымка, которая медленно принимала форму. Форму женщины.

Юки.

Она была почти невесомой, просвечивающей. Сквозь нее были видны очертания деревьев. Ее глаза были закрыты, а выражение лица — бесконечно уставшим и отстраненным. Это была не она. Лишь ее проекция. Эхо.

— Юки… — прошептал он, и его голос сорвался.

Ее веки дрогнули. Она медленно открыла глаза. Они были такими же, как и всегда — темными, бездонными, но в них не было привычного огня. Лишь бесконечная усталость и печаль. Она посмотрела на него, и в ее взгляде не было узнавания. Лишь вопрос.

— Кто… кто зовет?

— Это я, Такэши. — Он сделал шаг вперед, но его рука прошла сквозь нее, не встретив ничего, кроме ледяного покалывания.

Ее глаза ожили. В них мелькнуло изумление, боль, а затем — настоящий, животный ужас.

— Нет! Ты не должен был… Как ты нашел это место? Ты должен был забыть! Он сказал… он сказал, что ты забудешь!

— Я не могу забыть, — сказал он просто. — Это выше моих сил. Так же, как и твоих, я думаю.

Она смотрела на него, и ее проекция дрожала, словно отзываясь на бурю эмоций в ее настоящем, далеком теле.

— Зачем ты пришел? Чтобы погубить себя окончательно? Он узнает! Он почует этот зов!

— Мне все равно, — солгал он. — Мне нужно было узнать. Ты… Ты жива?

Она горько усмехнулась, и это выражение было настолько знакомым, что у него сжалось сердце.

— Жива? Сложный вопрос. Они не убивают меня, если ты об этом. Они… очищают.

— Очищают? — ледяное предчувствие сковало его.

— От тебя, — прошептала она, и ее голос прозвучал прямо в его голове, слабый, как шелест листьев. — От воспоминаний о тебе. От твоего прикосновения. От твоего вкуса. От той… слабости, что ты во мне пробудил.

Она замолчала, и ее образ померк, стал еще прозрачнее.

— Они используют старые заклятья. Выжигают тебя из меня. Это… — она вдруг странно вздохнула, и ее голос дрогнул, — это похоже на твои поцелуи. Только вместо наслаждения — боль. Агония. Они вливают в меня лед, а мое тело… мое тело помнит твой жар. Они ломают мои кости, а я вспоминаю, как ты держал меня… так крепко… будто боялся отпустить.

Такэши слушал, и ему хотелось закричать, разорвать что-то, уничтожить этот мир, который мучает ее.

— Юки… прекрати. Не надо…

— Нет, — ее голос стал настойчивее, в нем появились странные, шипящие ноты. — Ты хотел знать? Тогда знай. Они вонзают в меня иглы из закаленного серебра, и я кричу. Но в крике этом я слышу твой стон, тот, что ты издал, когда впервые вошел в меня. Они рвут мою плоть, а я вижу твои глаза, полные такого изумления и такого… обожания… — ее проекция вдруг выгнулась, словно от приступа боли, и издала звук, средний между стоном и смехом. — Стирая тебя, они лишь вбивают тебя в меня глубже! В самую мою суть! Боль и наслаждение… они стали одним целым! Я ненавижу тебя за это! Я ненавижу себя за это!

Она рыдала, но слез у призрака не было. Лишь дрожь, искажающая ее черты.

— Я пыталась сопротивляться. Пыталась думать о тебе как о ничтожном смертном, о ошибке. Но я не могу. Потому что то, что было между нами… это было единственное, что было по-настоящему реальным за всю мою долгую жизнь. И они отнимают это у меня. Не понимая, что убивают меня этим по-настоящему.

Он стоял, не в силах пошевелиться, сжимая кулаки до боли, чувствуя свое полное, абсолютное бессилие. Он не мог защитить ее. Не мог забрать ее боль на себя. Он мог только слушать.

— Забери меня обратно, — вдруг прошептала она, и в ее голосе снова появилась та самая, детская, уязвимая нота, что он слышал в пещере. — Умоляю тебя, Такэши. Приди и забери меня. Или убей. Но только не оставляй меня здесь одной с этой… этой пыткой, что они называют очищением.

Ее слова были кинжалом в его сердце.

— Я приду, — пообещал он, и в его голосе не было ни тени сомнения. — Я найду тебя. Я уничтожу всех, кто посмел тебя тронуть. Я поклялся в этом.

Она посмотрела на него, и в ее глазах на миг вспыхнула искра того самого старого огня. И надежды.

— Мой безумный самурай… — прошептала она. — Мой…

Внезапно ее проекция резко дернулась и померкла, словно кто-то дернул за невидимую нить, связывающую их.

— Нет! Он здесь! Он почуял! Беги, Такэши! Беги отсюда! — закричала она, и ее голос стал искажаться, распадаться на частицы. — Он…

Ее образ взорвался вспышкой ослепительного серебряного света и исчез.

Такэши ослеп на мгновение. Когда зрение вернулось, он увидел, что камень-амулет на центральном камне треснул и почернел.

И тут же из-за деревьев, бесшумно, как призраки, появились они. Самураи в знакомых доспехах. Их лица были пустыми, глаза — стеклянными. Они уже окружили рощу.

А в проход между деревьями вошел он. Киёмори. На его лице играла та же скучающая, холодная улыбка.

— Ну что, человечек, — произнес он, и его голус резал тишину, как нож. — Наигрался в спиритизм? Нарушил данное ей слово. И мое терпение.

Такэши, не раздумывая, рванулся к своему мечу. Но он был слишком слаб, слишком медленен. Киёмори даже не пошевелился. Лишь взмахнул рукой.

Невидимый удар сбил Такэши с ног. Он грохнулся на землю, и мир померк. Перед тем как потерять сознание, он успел увидеть еще одно видение.

Рядом с Киёмори задрожал воздух, и появилась она. Настоящая Юки. Ее руки были скованы за спиной мерцающими наручниками из чистой энергии, которые тянулись к браслету на запястье ее брата. Ее лицо было бледным, исхудавшим, но глаза… В ее глазах пылала такая ярость, такая ненависть, что казалось, она могла испепелить все вокруг. Но когда ее взгляд упал на него, лежащего беспомощного на земле, в них на миг промелькнуло что-то иное. Не ярость. Не боль. А животный, всепоглощающий страх. Страх за него.

Потом тьма накрыла его с головой, унося в небытие.