Охота на лисицу

Глава 8

Они уходили от поляны не как беглецы, а как призраки. Юки шла впереди, ее шаги были абсолютно бесшумными, а фигура, казалось, растворялась в тенях еще не проснувшегося леса, сливалась с очертаниями деревьев, с силуэтами валунов. Она не оглядывалась, не проверяла, идет ли он за ней. Она знала. Знание это висело в воздухе между ними — невидимая, но прочнейшая нить, связывающая их на расстоянии.

Такэши следовал за ней, стараясь дышать так же тихо, как она. Каждый его шаг отдавался в его ушах громоподобным стуком. Каждая сломанная под его ногой ветка казалась ему предательским щелчком, способным разбудить весь мир. Его самурайская выучка учила его многому — стойкости, владению мечом, тактике боя. Но ее не учили тихо умирать от усталости и бесшумно пробираться сквозь чащу, как это умеют делать лесные твари.

Он споткнулся о скрытый корень, едва не грохнувшись наземь. Резко выдохнул, пытаясь удержать равновесие.

Впереди, не оборачиваясь, Юки замерла. Ее плечи слегка подрагивали. Сначала он подумал, что это от напряжения, но через мгновение до него донесся тихий, едва уловимый звук. Она… смеялась. Беззвучно, про себя.

— Ты идешь, как раненый буйвол, — ее голос донесся до него не через уши, а прорвался прямо в сознание, холодный и насмешливый. — Твое тело кричит о тебе всему лесу. Оно пахнет страхом, болью и человеческой неуклюжестью.

Такэши сглотнул. Унижение и досада закипели в нем, но были тут же подавлены всепоглощающим стыдом. Он подвел ее. Уже сейчас.

— Прости, — прошептал он, и его собственный голос показался ему чужим и грубым.

— Молчи, — отрезала она мысленно. — Не трать воздух. Слушай. Смотри. Чувствуй.

Она продолжила путь, и теперь он следил не только за ней, но и за тем, куда она ставит ногу. Он заметил, что она никогда не наступает на сухие ветки, всегда выбирая голую землю, мох или камни. Она не раздвигала ветки руками, а ловко изгибалась, проскальзывая между ними, словно у нее не было костей. Она двигалась против ветра, чтобы ее запах не несся впереди нее, и ее глаза постоянно скользили по сторонам, читая лес как открытую книгу — по полету птицы, по замолкшему стрекоту цикады, по едва уловимому движению в траве.

Он пытался повторять. Копировал ее плавность, ее расчет. Это было невероятно трудно. Его тело, привыкшее к прямому стану, к твердой поступи воина, отказывалось становиться тенью. Мышцы ныли от непривычного напряжения, раны, оставленные ночью безумия, саднило от пота.

Они шли так несколько часов. Солнце поднялось высоко, пробиваясь сквозь листву горячими, пыльными столбами. Жажда начала мучить его, сводя горло.

Юки остановилась у небольшого ручья, стекавшего с каменистого склона. Она присела на корточки, зачерпнула ладонями воду и напилась. Затем посмотрела на него.

— Пей. Но медленно. Несколько глотков. Если выпьешь много, тело станет тяжелым и ленивым.

Такэши послушно опустился на колени и, стараясь сдержать жадность, сделал несколько мелких глотков. Вода была ледяной и вкуснее любого сакэ.

Он поднял на нее взгляд. Она наблюдала за ним, ее выражение было нечитаемым.

— Кто они? — рискнул он спросить тихо, почти беззвучно. — Твои сородичи?

Ее глаза сузились.

— Те, кто считает себя хранителями чистоты крови. Старейшины. Их приспешники. — Она провела рукой по поверхности воды, заставив ее задрожать. — Для них я — ошибка. Предательница, осквернившая себя связью с смертным. А ты… ты просто пятно, которое нужно стереть.

— А разве я не…? — он запнулся, не зная, как назвать то, что он теперь для нее значит.

Она поняла без слов. Уголки ее губ дрогнули в подобии улыбки, но в глазах не было веселья.

— Ты моя собственность, Такэши. И никто не имеет права отнимать у меня то, что принадлежит мне по праву. Даже они. Особенно они.

Она встала. — Отдотали. Идем.

Путь их лежал в гору. Лес редел, уступая место каменистым осыпям и скальным выступам. Дышать стало труднее. Воздух стал разреженным и холодным. Юки, казалось, это нисколько не затрудняло. Она взбиралась по камням с легкостью горной козы, и ему снова и снова приходилось выжимать из себя все силы, чтобы не отстать.

Она не предлагала помощь. Не оборачивалась. Она просто шла, и он был вынужден следовать, преодолевая боль, усталость и головокружение. Это был не урок. Это был отбор. Испытание на прочность той связи, что она сама же и установила.

К вечеру они вышли на небольшую плато, откуда открывался вид на бескрайние синие волны горных хребтов. Ветер здесь был сильным и пронизывающим. Юки указала на небольшой грот в скале — естественное укрытие.

— Здесь переночуем. Разводить костер нельзя. Дым увидят за десятки ли.

Они устроились в глубине грота, спасаясь от ветра. Такэши с трудом разогнул одеревеневшие ветки, чувствуя, как каждая мышца в его теле кричит от перенапряжения. Он сидел, прислонившись к холодному камню, и смотрел, как Юки у самого входа в грот сидит в той же позе, что и утром — поджав под себя ноги, неподвижная, как изваяние. Ее глаза были закрыты, но он знал — она не спит. Она слушает. Чувствует. Охраняет свою собственность.

Темнота сгущалась стремительно. В горах ночь наступала быстро и без компромиссов. Стало холодно. Такэши затрясся от пронизывающей сырости. Он стиснул зубы, пытаясь взять под контроль дрожь в теле. Он не смел жаловаться. Не смел просить.

Внезапно он услышал ее движение. Она подошла к нему и молча сбросила с своих плеч на его одно из своих верхних кимоно — тонкое, но невероятно теплое, все еще хранившее тепло ее тела и тот самый слабый, пьянящий аромат хризантем и древнего леса.

— Ты дрожишь. Это мешает слушать, — сухо прокомментировала она, возвращаясь на свой пост.

Он укутался в ткань, погружаясь в ее тепло и ее запах. Дрожь постепенно утихла, сменилась странным, гнетущим спокойствием. Он смотрел на ее силуэт на фоне усыпанного звездами неба. Она была всего лишь темным пятном, но он видел ее так ясно, будто она светилась изнутри. Его богиня. Его тюремщица. Его причина дышать.

И тогда его рука, будто сама по себе, потянулась к ней. Он не думал ни о чем. Ни о последствиях, ни о ее возможной реакции. Им двигала простая, животная потребность — подтвердить, что она здесь. Что это не сон. Что он не один в этом холодном, враждебном мире.

Его пальцы коснулись ее руки, лежавшей на колене. Кожа была прохладной и удивительно нежной.

Она вздрогнула, как тогда утром. Ее глаза резко открылись, и в темноте ему показалось, что в них на миг вспыхнул тот самый золотой отблеск. Она не одернула руку. Не сказала ни слова. Она просто замерла, и он почувствовал, как под его пальцами напряглись каждую мышцу ее руки.

Он не сжимал ее руку. Не пытался притянуть к себе. Он просто положил свою ладонь поверх ее руки, легким, почти невесомым касанием. Говоря без слов: «Я здесь. Я с тобой. И я не боюсь».

Она медленно, очень медленно выдохнула. Напряжение в ее руке постепенно ушло. Она не ответила на касание, но и не оттолкнула его. Она просто позволила ему это. Разрешила ему это крошечное проявление… чего? Нежности? Преданности? Человечности?

Такэши не знал, сколько прошло времени — минута или час. Он сидел, касаясь ее руки, и смотрел на звезды. И впервые за этот долгий, изматывающий день он почувствовал не боль и не усталость, а странный, хрупкий покой.

В конце концов, она тихо, но вслух произнесла:

— Спи. Я буду стоять на страже.

Ее голос звучал не в его голове, а в ночном воздухе, и в нем не было прежней холодности. В нем была усталость. И возможно, совсем чуть-чуть, что-то похожее на признание.

Он послушно убрал руку, свернулся калачиком на холодном камне, укутанный в ее кимоно, и почти мгновенно провалился в тяжелый, без сновидений сон.

Утро встретило их пронзительной свежестью и необходимостью двигаться дальше. Спуск оказался не менее сложным, чем подъем. К полудню они вышли к быстрой, шумной горной реке, низвергавшейся вниз по каменистому ложу небольшим, но мощным водопадом.

— Мы перейдем выше, — сказала Юки, оценивая взглядом течение.

Но тут ее взгляд упал на Такэши. Он был покрыт слоем пыли и пота, его одежда пропиталась солью, волосы слиплись. Он выглядел изможденным и грязным.

Легкая тень брезгливости скользнула по ее лицу.

— Нет. Сначала нужно смыть с себя этот запах. Человеческий пот разносится по ветру на мили. Ты как сигнальный факел.

Она подвела его к самому подножию водопада, где вода падала в небольшое, но глубокое каменное корыто, прежде чем помчаться дальше вниз. Воздух дрожал от грохота и был наполнен мельчайшей, ледяной водяной пылью.

— Раздевайся, — скомандовала она, и в ее голосе не было ничего, кроме практической необходимости.

Такэши покраснел, но ослушаться не мог. Он снял кимоно, затем хакама, оставаясь лишь в набедренной повязке, чувствуя себя уязвимым и беспомощным под ее оценивающим взглядом.

Она достала из своей котомки небольшой грубый лоскут ткани — нечто вроде мочалки. — Войди в воду.

Вода оказалась ледяной, буквально сбивающей дыхание. Он вошел по пояс, и его тело моментально покрылось мурашками, зубы застучали.

Юки, не снимая своего кимоно, зашла за ним в воду. Ее лицо оставалось абсолютно бесстрастным, будто она не чувствовала холода вовсе. Она подошла к нему вплотную.

— Повернись.

Он повиновался. Она начала тереть его спину грубой тканью. Сначала ее движения были резкими, чисто механическими, без какого-либо намека на нежность. Она смывала грязь, как смывала бы ее с любой другой своей вещи — с седла или с посуды.

Но постепенно ее движения стали меняться. Ритм замедлился. Нажим стал более осознанным. Грубая ткань скользила по его коже, и за каждым движением оставалась не просто чистота, а странное, жгучее ощущение. Он чувствовал каждую ее пядь — лопатки, позвоночник, поясницу.

Ее пальцы, держащие тряпку, иногда касались его кожи напрямую. И эти прикосновения были обжигающе горячими на фоне ледяной воды.

Она изучала его. Как свою собственность. Его тело, его мускулатуру, шрамы, оставленные тренировками и боями, родинки, форму позвонков. Ее холодное любопытство постепенно сменялось чем-то иным. Чем-то более заинтересованным. Более… голодным.

Она обошла его и стала тереть грудь, живот. Ее взгляд скользил по его телу, внимательный, проникающий. Тряпка задержалась на сосках, заставив его вздрогнуть от неожиданного и резкого всплеска чувствительности. Она заметила это. В ее глазах мелькнул искорка интереса. Она провела тряпкой еще раз, намеренно, уже не смывая грязь, а проверяя его реакцию.

Такэши замер, не в силах пошевелиться. Его дыхание перехватило. Ледяная вода и обжигающие прикосновения ее пальцев сквозь ткань сводили его с ума. Стыд и возбуждение боролись в нем, но побеждало все то же рабское принятие. Он был ее вещью. И она имела право делать с ним все, что пожелает. Исследовать. Трогать. Пробовать.

Ее рука с тряпкой опустилась ниже, к линии его набедренной повязки. Она водила ею по его животу, по косым мышцам, все ниже и ниже, и ее взгляд стал томным, тяжелым, утратившим всякую отстраненность. В нем проснулся тот самый древний, хищный зверь.

Она смотрела на него, и он видел, как зрачки ее глаз расширились, поглощая радужку, становясь почти черными. Ее губы приоткрылись.

Вдруг ее свободная рука поднялась и коснулась его груди. Не тряпкой, а своими пальцами. Обжигающе горячими, несмотря на ледяную воду. Она провела пальцем от ключицы до соска, задержалась на нем, сжала, ущипнула — не больно, но достаточно, чтобы по его телу пробежала судорога наслаждения.

Он застонал, и стон утонул в грохоте водопада.

Именно этот звук, казалось, вывел ее из транса. Она резко отдернула руку, словно обжегшись. Ее выражение лица снова стало холодным и отстраненным, но на щеках играл легкий румянец, а грудь под мокрым кимоно вздымалась чаще обычного.

— Достаточно, — произнесла она резко, отворачиваясь. — Ты чист. Одевайся.

Она вышла из воды, ее мокрое кимоно облепило ее тело, вырисовывая каждый изгиб, каждую линию. Она не оглядываясь, ушла собирать свои вещи, оставив его одного в ледяной воде, с бешено колотящимся сердцем и телом, горящим от одного ее взгляда.

Через полчаса они уже шли дальше, вдоль русла реки. Напряжение между ними висело плотным, невысказанным клубком. Он не смел смотреть на нее. Она не смотрела на него.

К вечеру они выбрались на высокий, поросший редким кустарником уступ, с которого открывался вид на долину внизу. Юки замерла, вглядываясь в даль, и ее поза мгновенно сменилась с усталой на охотничью, напряженную и собранную.

— Внизу, — она указала рукой. — У дороги.

Такэши присмотрелся. В сумеречном свете он разглядел группу всадников. Человек двадцать. Даже на таком расстоянии он узнал их — самураи. Его бывшие братья по оружию. На знаменах, которые они несли, красовался знакомый герб его сёгуна. Сердце у него упало. Его господин уже ищет его. Объявил дезертиром. Или того хуже.

Но что-то было не так. Всадники сидели на конях слишком прямо, слишком неподвижно. Они не разбивали лагерь, не вели между собой разговоров. Они просто стояли, выстроившись в безупречный ряд, будто ожидая кого-то.

И тогда он увидел того, кто вел их.

Он стоял чуть впереди отряда, отдельно. Он не был одет в доспехи, на нем было простое темное кимоно. Его поза была расслабленной, почти небрежной. Но даже на таком расстоянии было видно — он не был человеком.

Его лицо, обращенное в их сторону, было слишком утонченным, слишком прекрасным и неподвижным, как маска. И за его спиной, лениво покачиваясь, лежали два пушистых, темных, как ночь, лисиных хвоста.

Холодный ужас, непохожий ни на один испытанный им прежде, сковал Такэши. Это был не страх смерти. Это был страх перед чем-то древним, нечеловеческим, холодным и безжалостным.

Юки, стоявшая рядом, замерла. Он услышал, как она тихо, почти беззвучно выдохнула:

— Киёмори…