Охота на лисицу

Глава 4

Лунный свет струился сквозь щели в стенах старой лесной хижины, которую Такэши нашел несколькими часами ранее. Это было заброшенное жилище дровосека, затерянное в глубине леса, вдали от глаз и пересудов. Пахло старым деревом, сушеными травами и пылью, но для него это место пахло единственным возможным убежищем, последним клочком нейтральной земли в мире, который внезапно разделился на «до» и «после» встречи с ней.

Он разжег небольшой костер в очаге, и дрожащие оранжевые язычки пламени отбрасывали на стены причудливые танцующие тени. Он сидел, прислонившись спиной к грубой деревянной стене, и смотрел на огонь, но видел лишь ее лицо. Ее глаза, полные неизъяснимой печали и древней мудрости. Ее губы, что могли изрекать леденящие душу истины и тут же складываться в улыбку, способную растопить лед.

Он слышал каждый шорох снаружи, каждый треск сучка под ногой ночного зверя, и сердце его замирало в надежде и страхе. Ждал ли он ее? Боялся ли ее прихода? Он уже не мог отделить одно от другого. Его клятва, данная в храме, горела в нем ярче любого костра. Он должен был защитить ее. Но от кого? От своих же людей? От самого себя? От той части ее сущности, что оставалась для него пугающей тайной?

Тихий, едва различимый звук у двери заставил его вздрогнуть. Не скрип и не стук, а скорее легкое шуршание, словно по дереву провели шелком. Он замер, не дыша.

Дверь отворилась бесшумно, впуская внутрь серебристый свет луны и ее силуэт.

Юки.

Она стояла на пороге, закутанная в темный плащ с капюшоном, наброшенным на голову. Из-под темной ткани выбивались лишь пряди черных как смоль волос да кончик бледного подбородка. Она выглядела хрупкой и потерянной, словно ночная бабочка, залетевшая не в тот свет.

— Можно? — ее голос прозвучал тихо и устало.

Он кивнул, не в силах вымолвить слово, и жестом пригласил ее внутрь.

Она вошла и закрыла за собой дверь. Затем сбросила плащ. И он забыл, как дышать.

На ней было кимоно. Но не простое. Из тончайшего шелкового газа цвета ночной грозы, сквозь который угадывались every curve, every line of her body. Оно было перехвачено широким оби темного пурпура, вышитым серебряными нитями, изображавшими бегущих лисиц. Но это была не просто одежда. Это было заявление. Вызов. Искусство соблазна, доведенное до совершенства.

Она медленно прошла через комнату и села напротив него, у огня, поджав под себя ноги. Ее движения были невероятно грациозны, в них была плавная, хищная сила дикого зверя. Казалось, она даже не шагала, а парила над грязным полом хижины.

— Ты пришел, — сказала она, наконец подняв на него глаза. В них отражался огонь, делая их бездонными и полными тайного огня.

— Я дал слово, — ответил он, и его собственный голос показался ему хриплым и чужим.

— Слова… — она произнесла это слово с легкой, почти невесомой усмешкой. — Люди так легко их разбрасываются. И так же легко забывают.

— Я — нет, — возразил он с горячей убежденностью. — Я самурай. Моя клятва — это я.

Она внимательно посмотрела на него, словно пытаясь разглядеть саму душу сквозь пелену плоти.

— Ты знаешь, кто я? Что я? — спросила она прямо, без предисловий.

Он молчал, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Он знал. Конечно, знал. Следы у реки, сила, что сокрушила опытных воинов, древний ужас в глазах горожан, шепотки о кицунэ…

— Говорят… что ты не человек, — наконец выдохнул он.

— Говорят правду, — ее губы тронула грустная улыбка. — Но что есть человек, Такэши? Способность дышать, есть, умирать? Или нечто большее?

Она поднялась с места и сделала несколько шагов к нему. Шелк ее кимоно шелестел, огонь выхватывал из полумрака то изгиб ее бедра, то линию плеча.

— Ты боишься меня? — ее голос стал тише, интимнее.

— Нет, — ответил он почти мгновенно, и к своему удивлению, понял, что это правда. Страх был, но не перед ней. Перед той силой, что бушевала в его груди при виде нее. Перед безумием, на которое он был готов пойти.

— Должен бояться, — прошептала она, останавливаясь так близко, что он чувствовал тепло ее тела сквозь тонкую ткань. — Я не та, кем кажусь. Моя красота — обман. Моя нежность — ловушка. Все, что ты видишь… это лишь маска.

Ее рука поднялась, и пальцы коснулись его щеки. Прикосновение было легким как пух, но обжигающим как раскаленное железо.

— Покажи мне, — вырвалось у него, прежде чем он успел обдумать свои слова. — Покажи мне правду.

Ее глаза расширились от изумления. В них мелькнула боль, страх, а затем… принятие.

— Ты уверен? — ее голос дрогнул. — Увидев это, ты уже не сможешь отступить. Ты либо примешь меня, либо возненавидишь. Иного не дано.

— Я уже не могу отступить, — признался он. — Я уже там, где точка невозврата осталась далеко позади.

Она долго смотрела на него, словно взвешивая его душу на невидимых весах. Затем медленно, почти ритуально, кивнула.

Она сделала шаг назад, и ее пальцы потянулись к узлу оби — широкого пояса, удерживающего кимоно. Шелк с мягким шелестом расстегнулся и упал к ее ногам, образуя темно-лиловую лужу на полу.

Кимоно распахнулось.

Такэши застыл, завороженный. Лунный свет и огонь костра ласкали ее обнаженное тело, выписывая идеальные линии, мягкие изгибы, гладкую кожу, казавшуюся сделанной из самого чистого фарфора. Она была прекрасна. Совершенна. Как изваяние древнего бога.

Но это была не вся правда.

За ее спиной, шевелясь в такт ее дыханию, мягко переливаясь в полумраке, лежали они. Девять пушистых, роскошных хвостов. Серебристо-рыжих, с черными кончиками. Они были частью нее, естественным продолжением ее позвоночника, живым, дышащим ореолом дикой, нечеловеческой красоты и силы.

Она стояла перед ним, не прикрываясь, позволяя ему видеть все. Ее лицо было напряжено, в глазах читалась готовность к боли, к отвращению, к бегству.

Такэши не мог отвести взгляд. Его разум, воспитанный в мире людей и их законов, должен был бы возопить от ужаса. Кричать о нечисти, о демоне, о кощунстве. Но ничего этого не произошло.

Вместо этого его охватило волнение, подобного которому он никогда не знал. Это было не отвращение, а благоговение. Не страх, а восхищение. Она была не монстром. Она была… богиней. Дикой, древней, прекрасной и ужасной в своем совершенстве.

— Вот кто я, — прошептала она, и в ее голосе прозвучала горькая гордость и боль. — Кицунэ. Девятихвостая лисица. Оборотень. Убийца. Теперь ты видишь. Тебе достаточно?

Он не ответил. Вместо этого он поднялся с колен и подошел к ней. Его движения были медленными, полными почтительного трепета. Он боялся спугнуть это мгновение, этот страшный и прекрасный миг истины.

Его руки поднялись, но не для того, чтобы оттолкнуть ее. Он коснулся ее плеч, чувствуя под пальцами бархатистость ее кожи. Затем его пальцы скользнули вниз, к основанию ее спины, туда, где мягкая кожа сменялась еще более мягким, пушистым мехом ее первого хвоста.

Она вздрогнула при его прикосновении, и по ее телу пробежала мелкая дрожь. Ее хвосты зашевелились, словно в тревоге.

— Не бойся, — тихо сказал он, и его голос звучал хрипло от переполнявших его чувств.

Его пальцы погрузились в густой мех. Он был невероятно мягким, шелковистым, живым и теплым. Он чувствовал, как под мехом пульсировала жизнь, мощная и древняя. Он погладил один хвост, затем другой, изучая эту часть ее, такую пугающую и такую прекрасную.

Она замерла, глаза ее были широко раскрыты от изумления. В них не было больше страха, лишь растущее, потрясенное недоумение.

— Ты… ты не боишься? — выдохнула она.

— Я в восхищении, — искренне ответил он, и его руки обняли ее, прижимая к себе. Его пальцы сплелись в гуще ее хвостов, а его лицо оказалось так близко к ее лицу, что он чувствовал ее прерывистое дыхание. — Ты самая прекрасная вещь, что я когда-либо видел. Вся. Без утайки.

И тогда в ее глазах что-то надломилось. Вся броня высокомерия, страха и одиночества, что копилась веками, рассыпалась в прах под его прикосновением бесхитростного принятия. По ее щекам беззвучно потекли слезы.

Он наклонился и поймал ее губы своими.

Это был не нежный, вопросительный поцелуй. Это был поцелуй-клятва. Поцелуй-откровение. Голодный, яростный, полный всей той страсти, что копилась в нем с первой встречи. В нем было признание, принятие, поклонение и обещание.

Она ответила ему с той же яростью, вцепившись пальцами в его одежду, прижимаясь к нему всем телом. Ее хвосты обвились вокруг его ног, его бедер, мягко и властно притягивая его еще ближе, стирая последние границы между ними.

Они рухнули на груду мягких шкур, что лежали у огня. Его руки исследовали ее тело, не избегая больше той части ее, что делала ее иной. Он целовал ее плечи, ее грудь, ее живот, а затем снова и снова погружался в густой, теплый мех ее хвостов, вдыхая ее дикий, пьянящий аромат.

Она стонала под его прикосновениями, ее тело изгибалось, отвечая на каждое движение его рук и губ. Ее собственная сила, ее магия, обычно такая сдержанная и контролируемая, вырвалась на свободу, окружая их сияющим ореолом серебристой энергии. Искры сыпались с ее кожи, с кончиков ее волос, наполняя хижину теплым, золотистым светом.

Он вошел в нее, и это было похоже на возвращение домой. На погружение в самую суть мира, в древнюю, дикую магию, что была старше человечества. Она обвила его ногами, ее хвосты обняли его, прижимая его к себе, не давая ему уйти, делая их одним целым.

Они двигались в едином ритме, подчиняясь голосу крови и магии, что пела в их жилах. Костер потрескивал, заливая их тела горячим светом, а лунный свет струился сквозь щели, окутывая их серебристой дымкой.

Когда волна наслаждения накрыла их, она вскрикнула, и ее крик был похож на лисью песню — дикий, пронзительный и прекрасный. Ее хвосты сжались вокруг него, словно пытаясь удержать этот миг, это чувство, этого человека.

Он рухнул рядом с ней, тяжело дыша, чувствуя, как его сердце колотится, готовое выпрыгнуть из груди. Он лежал на спине, глядя на почерневшие балки крыши, и чувствовал, как ее хвосты мягко и ласково поглаживают его грудь, его руки, его лицо, словно девятью отдельными существами.

Он повернулся на бок, чтобы видеть ее лицо. Ее глаза были закрыты, на ресницах блестели слезы, но на губах играла самая что ни на есть настоящая, беззащитная улыбка. Она была мирной. Умиротворенной.

Он притянул ее к себе, и она прижалась к его груди, доверчиво уронив голову ему на плечо. Ее хвосты укрыли их обоих, как самое теплое и мягкое одеяло в мире.

Он долго молчал, просто гладя ее по волосам, слушая, как ее дыхание выравнивается. Затем он набрался смелости и произнес то, что зрело в нем с самого начала, то, что стало очевидным и неизбежным, как восход солнца.

— Я люблю тебя, Юки, — прошептал он в темноту, и его слова прозвучали тихо, но абсолютно четко. — Всю тебя. Человека и лисицу. Душу и магию. Все.

Она не ответила. Только прижалась к нему еще крепче, и один из ее хвостов нежно коснулся его губ, словно запечатывая его признание.

Снаружи завыл ветер, и где-то далеко прокричала ночная птица. Но в хижине, укрытые теплом огня и магии, они были в безопасности. Девять хвостов оберегали их сон, а признание в любви витало в воздухе, смешиваясь с запахом дыма, кожи и дикой природы.