Охота на лисицу

Глава 11

Такэши очнулся в темноте, но на этот раз это была не темнота пещеры или леса. Воздух был иным — тяжелым, спертым, наполненным запахом старого камня, ладана и чего-то невыразимо древнего, почти звериного. Он лежал на холодном каменном полу. Его руки были скованы за спиной не железом, а тугими, живыми побегами темного дерева, пульсирующими едва уловимой энергией. Они сжимали запястья не причиняя боли, но полностью парализуя волю к сопротивлению.

Он попытался пошевелиться, но его тело не слушалось. Оставалось только лежать и смотреть вверх. Он находился в огромном подземном зале. Своды терялись где-то в вышине в кромешной тьме. Стены были грубо высечены из скальной породы и покрыты фресками, изображавшими девятихвостых лисиц в самых разных ипостасях — от благодетельных духов до свирепых разрушителей.

В центре зала, на возвышении, полукругом стояли девять массивных каменных тронов. На восьми из них сидели фигуры. Они были одеты в роскошные, древние кимоно, расшитые серебряными и золотыми нитями. Их лица были прекрасны и бесстрастны, как маски, но на некоторых проступали звериные черты — слишком острые скулы, раскосые глаза, острые кончики ушей, выглядывающие из-за черных волн. За спиной у каждого из них лежали хвосты. У кого-то пять, у кого-то семь. У самого старого, сидевшего в центре, их было восемь. Они были не материальными, как у Юки, а скорее, сгустками тени, мерцающей энергии, но от них исходила такая мощь, что воздух звенел.

Совет старейшин кицунэ.

Девятый трон, крайний справа, был пуст.

Перед этим судилищем, на коленях, скованная теми же деревянными путами, что и он, сидела Юки. Ее голова была гордо поднята, но лицо осунулось, под глазами залегли темные тени. Ее хвосты были прижаты к спине невидимой силой, лишены своего привычного сияния. Она выглядела изможденной, но не сломленной.

А позади них, прислонившись к стене с привычной ему холодной небрежностью, стоял Киёмори. На его лице играла легкая, торжествующая улыбка. Он добился своего. Привел смутьяна и провинившуюся сестру на суд.

Такэши попытался поймать взгляд Юки, но она смотрела прямо перед собой, на старейшин. Ее губы были плотно сжаты.

Старейшина с восемью хвостами, тот, что в центре, медленно поднял голову. Его глаза были молочно-белыми, без зрачков, но Такэши почувствовал, как тот самый взгляд пронзает его насквозь, видя все, все его тайны, все его страхи.

— Проснись, смертный, — произнес старейшина. Его голос был тихим, но он заполнил собой весь зал, вибрируя в самых костях. — Ты предстал перед судом Девяти Хвостов. Тебя обвиняют в осквернении чистой крови нашего рода. В совращении одной из наших дочерей и нарушении древних законов, установленных для нашего выживания. Что ты можешь сказать в свое оправдание?

Такэши с трудом приподнялся на локте. Голова кружилась, но ярость придавала ему силы.

— Я не совращал ее, — его голос прозвучал хрипло и громко в давящей тишине зала. — То, что было между нами, было по взаимному желанию. Я люблю ее.

В зале пронесся тихий, шипящий вздох. Несколько старейшин переглянулись с выражениями брезгливого недоумения. Киёмори фыркнул.

— «Люблю», — повторил центральный старейшина, и в его голосе прозвучала ледяная насмешка. — Словечко, придуманное людьми, чтобы оправдать свои низменные инстинкты. Ты, песчинка, чья жизнь короче одного нашего вздоха, смеешь говорить о любви к существу, которое было древним, когда твои предки еще лазали по деревьям?

— Да, — бросил Такэши, не отводя взгляда. — Смею. И она отвечает мне тем же.

— Молчи! — внезапно крикнула Юки, оборачиваясь к нему. В ее глазах горел испуг. — Не усугубляй! Молчи, Такэши!

Но было поздно. Старейшина с восемью хвостами медленно кивнул.

— Она права. Твои слова лишь усугубляют твою вину. Но… — он повернул свой слепой взгляд на Юки, — возможно, именно ее слова прольют свет на истину. Дочь нашего рода. Что ты скажешь? Это смертный совратил тебя? Использовал какую-то уловку? Или… — он сделал паузу, и воздух стал еще гуще, — ты добровольно опустилась до его уровня, предав свою сущность, свой долг и свою кровь?

Все взгляды устремились на Юки. Киёмори выпрямился у стены, его улыбка стала шире. Он ждал ее унижения. Ждал, когда она, чтобы смягчить приговор, отречется от него, назовет его насильником, обманщиком.

Юки медленно подняла голову. Она посмотрела на старейшин, на своего брата, и наконец — на Такэши. В ее взгляде не было ни страха, ни ненависти. Только бесконечная усталость и… принятие.

— Нет, — сказала она тихо, но так, что было слышно каждому в зале. — Он не совратил меня. Он не использовал уловок.

Она сделала глубокий вдох, и ее голос зазвучал громче, обретая ту самую силу, что была в ней на поляне.

— Я полюбила его. Добровольно. Зная, кто он, а кто я. Зная, что это против наших законов. Зная, что это безумие. — Она посмотрела прямо на слепого старейшину. — Он не моя ошибка. Он мой выбор. И если это предательство, то я предательница. Если это осквернение, то я осквернила себя сама. Накажите меня. Но он невиновен. Он всего лишь… ответил мне взаимностью.

В зале воцарилась гробовая тишина. Даже Киёмори потерял на мгновение свою надменную улыбку. Он смотрел на сестру с настоящим, неподдельным изумлением. Она не просто не отреклась от смертного. Она встала на его защиту. Публично. Перед всем советом.

— Ты понимаешь, что говоришь, дитя? — спросил старейшина, и в его голосе впервые появился какой-то оттенок, кроме холодности. Что-то вроде сожаления.

— Понимаю, — ответила Юки, и ее голос дрогнул. — Я понимаю, что обрекаю себя на вечное проклятие. Но отрицать это — значит осквернить то единственное чистое и настоящее, что было в моей жизни.

— Такова твоя воля, — произнес старейшина и откинулся на своем троне. — Мы выслушали обе стороны. Но слова — всего лишь слова. Они лгут. Они скрывают. Чтобы вынести приговор, мы должны узреть истину. Ту, что скрыта в ваших снах. В ваших воспоминаниях.

Он поднял руку, и его восемь теней-хвостов взметнулись за спиной, сливаясь в единую, огромную тень.

— Покажите нам. Покажите нам эту… «любовь».

Такэши почувствовал, как пол под ним поплыл. Своды зала закружились. Его схватила за виски невидимая сила и потащила куда-то вглубь, в самые потаенные уголки его сознания.

И зал увидел.

Воздух над центром зала задрожал и вспыхнул яркими, живыми картинами. Это были не просто образы. Это были чувства. Ощущения. Эмоции.

Они увидели первую встречу на поляне. Нежность в его глазах. Ее страх и любопытство. Ее ужасную, прекрасную истинную форму и его безоговорочное принятие. Они услышали его шепот: «Я хочу тебя. Всю».

Картина сменилась. Пещера. Их первый раз по взаимному желанию. Медленные, трепетные прикосновения. Его благоговение. Ее удивление от собственной уязвимости. Его поцелуи у оснований ее хвостов, от которых она теряла рассудок. Ее тихие стоны, ее дикие рыки наслаждения. Ее слезы на его коже.

Зал замер. Старейшины, бесстрастные и древние, смотрели на эти откровения с разными выражениями — от брезгливого отвращения до странного, непонятного интереса. Для них это было не просто совокупление. Это было таинство. Грязное, запретное, отвратительное, но от которого невозможно было оторвать глаз. Они видели не только сплетенные тела. Они видели, как сливаются их души. Как ее сила, дикая и неукротимая, обволакивает его, не ломая, а лаская. Как его человеческая, хрупкая нежность проникает в нее, смягчая ее одиночество.

Эротизм стал доказательством. Публичным, унизительным и непреложным.

Они видели все. Его боль от яда Киёмори. Ее жертву. Их прощание. Ее боль от «очищения» и ее странное, извращенное наслаждение от воспоминаний о нем.

Картины исчезли. В зале снова воцарилась тишина, теперь густая и тяжелая, как смола.

Такэши лежал на полу, обессиленный, униженный до самого основания. Его самая сокровенная жизнь была выставлена на обозрение этим холодным, бесчувственным существам.

Юки сидела, опустив голову. Ее плечи слегка вздрагивали.

Центральный старейшина медленно поднялся со своего трона. Его слепые глаза обвели зал.

— Мы видели. Мы узрели истину. Вина смертного… не столь очевидна. Он был ведом и совращен. Но его существование — это угроза. Напоминание. Искушение для других. Он должен быть стерт.

Он повернулся к Юки.

— Вина дочери нашего рода… доказана. Добровольное осквернение. Предательство традиций. Нарушение клятвы крови. Приговор неизменен.

Он произнес слова, холодные и тяжелые, как гробовые плиты:

— Они будут разлучены навеки. Юки, дочь небесной лисы, будет заключена в темницу под священной горой. Ее сила будет скована, а сердце — заморожено, дабы больше никогда не прельститься низменной страстью.

Его слепой взгляд упал на Такэши.

— Память смертного будет стерта. До основания. Он забудет ее имя, ее лицо, ее прикосновени. Он вернется в мир людей, к своей короткой, жалкой жизни, ничего не помня. И это будет милосердие.

Киёмори шагнул вперед из тени. Его глаза горели торжествующим огнем. Он склонился в почтительном поклоне.

— Позвольте мне, старейшины, привести приговор в исполнение. Я отведу сестру в ее новое пристанище. И я лично позабочусь о том, чтобы в сознании этого человека не осталось ни пылинки от нашего мира.