Охота на лисицу

Глава 9

Ледяные пальцы ужаса сдавили горло Такэши. Он не мог оторвать глаз от фигуры внизу. Киёмори. Брат Юки. Не просто сородич, а кровный родственник, пришедший вершить суд. И он вел за собой не каких-то мифических существ, а настоящих, живых самураев сёгуна. Это столкновение двух миров, к которому Такэши был абсолютно не готов, парализовало его.

Юки резко дернула его за рукав, заставив спрятаться за выступ скалы.

— Ни звука, — ее мысленный приказ был острым, как лезвие, и пронизанным страхом, который он почувствовал впервые. — Он не должен нас почуять.

Они затаились, прижавшись к холодному камню. Такэши слышал, как бешено колотится его собственное сердце, и ему казалось, что этот стук разносится на всю долину.

Внизу Киёмори медленно повернул голову. Его взгляд, холодный и безжизненный, как у мертвой рыбы, скользнул по склону, на котором они прятались. Он что-то сказал одному из самураев, и тот отдал приказ. Отряд тронулся, двинувшись по дороге, но не вверх, к ним, а вдоль долины, продолжая свой путь. Киёмори шел рядом, его два хвоста лениво подрагивали. Казалось, он потерял интерес.

Но Юки не расслаблялась. Она оставалась неподвижной еще долго после того, как последний всадник скрылся из виду.

— Он знает, что мы здесь, — наконец прошептала она вслух, и в ее голосе звучала горечь. — Он просто играет с нами. Дает нам ложную надежду. Он всегда любил охоту.

— Что нам делать? — голос Такэши сорвался на хрип.

— Бежать. Куда угодно. Только не вниз.

Они двинулись вдоль гребня, стараясь не выдать своего присутствия. Теперь любая тень, любой шорох заставлял их вздрагивать. Юки шла, постоянно принюхиваясь к воздуху, ее уши, казалось, были направлены вперед, улавливая малейшие звуки. Она вела их не в сторону от долины, а параллельно ей, словно зная, что прямо сейчас спуск будет верной смертью.

К ночи небо затянуло тучами, подул резкий, холодный ветер, пахнущий дождем. Юки, наконец, свернула в сторону от обрыва и указала на темный провал в скале — узкую, почти незаметную расщелину.

— Туда. Быстро.

Они втиснулись в узкое отверстие. Внутри оказалась небольшая, но глубокая пещера. Воздух в ней был сухим и спертым, пахнущим пылью и камнем. Но это было укрытие.

Такэши рухнул на каменный пол, обессиленный. Страх и адреналин отступили, оставив после себя пустоту и леденящую усталость. Он сидел, обхватив колени, и тщетно пытался остановить дрожь в руках.

Юки стояла у входа, вглядываясь в наступающую темноту. Ее силуэт был напряженным.

— Он близко. Я чувствую его запах. Проклятый, я всегда ненавидела его запах — папоротник и холодная сталь.

Она обернулась к нему. В темноте ее глаза светились слабым фосфоресцирующим светом, как у настоящей лисы.

— Мы не сможем уйти от него. Он старше меня. Сильнее. И он не один. Те солдаты… они помечены его печатью. Они не люди больше. Они куклы, которые видят и слышат то, что он велит.

— Почему? — выдохнул Такэши. — Почему он ненавидит тебя так сильно?

Юки горько рассмеялась. Звук был сухим и колючим.

— Ненавидит? Нет, Такэши. Он не тратит на меня такие сильные чувства. Для него я — пятно на репутации нашего рода. Ошибка, которую нужно исправить. Он всегда был таким… безупречным. Холодным. Правильным. — Она сделала паузу, и ее голос смягчился, в нем появились несвойственные ей ноты усталости и тоски. — А я… я никогда не вписывалась в их «правильность».

Она медленно опустилась на пол рядом с ним, обхватив свои колени. Ее хвосты, обычно такие гордые и пушистые, безвольно упали на землю.

— Мы, кицунэ, живем среди людей веками. Прячемся. Подражаем им. Играем в их игры. Некоторые находят в этом удовольствие. Становятся советниками, жрицами, куртизанками… Я никогда не понимала этой игры. Их мир тесен. Их чувства… плоски. Они боятся всего, что выходит за рамки их понимания. Любят призраков и легенды, но готовы сжечь на костре того, кто хоть чем-то от них отличается.

Она посмотрела на него, и в ее светящихся глазах была бездонная грусть.

— Но и среди своих я тоже чужая. Для них я слишком… человечная. Слишком эмоциональная. Слишком дикая. Они следуют древним законам, скрываются, копят силу, смотрят на людей свысока, как на скот. А я… я видела, как старый самурай делится последним рисом с бездомным щенком. Как мать готова отдать жизнь за своего ребенка. Как влюбленные смотрят друг на друга, зная, что их чувствам не бывать. Это… это было настоящим. Не притворством. Не игрой. Это горело. Так же ярко, как горим мы. И я хотела этого. Хотела почувствовать это на себе. Не притворяться влюбленной, а по-настоящему… сгореть.

Она отвернулась.

— И вот я сгораю. И обрекаю на сожжение тебя. Вот и вся цена моей глупой, детской мечты.

Ее слова повисли в темноте пещеры. Такэши слушал, и его сердце сжималось от боли. Не за себя. За нее. За ее одиночество, которое было куда страшнее его собственного. Он был всего лишь человеком, запертым в мире людей. Она же была изгоем везде.

Он не подумал. Не взвесил риски. Он просто протянул руку и коснулся ее щеки. Кожа была удивительно нежной и горячей.

Она вздрогнула, но не отстранилась. Ее глаза, широко раскрытые, смотрели на него с немым вопросом.

— Ты не ошибка, — прошептал он. — И не пятно. Ты… ты просто Юки.

Он наклонился и прикоснулся губами к ее губам. Это был не яростный, поглощающий поцелуй, как тогда, под луной. Это было робкое, почти невесомое прикосновение. Вопрос. Просьба о разрешении.

Она замерла. А потом ответила. Ее губы приоткрылись, и поцелуй стал глубже, но все еще медленным, исследующим. В нем не было магии, не было силы, сметающей волю. Было только два одиноких существа, искавших тепло и утешение в ледяной тьме надвигающейся гибели.

Он касался ее лица, ее шеи, погружая пальцы в ее темные волосы. Она позволила ему. Ее руки медленно обняли его за талию, притягивая ближе. Дыхание их смешалось, стало частым и прерывистым.

— Покажи мне, — прошептал он, отрываясь от ее губ. — Покажи мне себя. Настоящую. Не чтобы испугать. Чтобы… чтобы я понял.

Она посмотрела на него, и в ее глазах плескалась буря — страх, надежда, желание. Она медленно кивнула.

В воздухе снова запахло озоном и диким ветром. Ее силуэт в темноте замерцал. Из-под подола кимоно выползли и распушились ее девять хвостов. Они светились мягким, призрачным серебряным светом, освещая пещеру изнутри. Но теперь в них не было той разрушительной, неукротимой мощи. Они были просто частью ее. Прекрасной и пугающей.

Такэши, затаив дыхание, протянул руку и коснулся одного из них. Шерсть была невероятно мягкой и шелковистой. Хвост вздрогнул под его прикосновением, как живой.

Он наклонился и прикоснулся губами к основанию хвоста, там, где он крепился к ее пояснице.

Юки вздрогнула всем телом и издала тихий, сдавленный звук, нечто среднее между стоном и рычанием. Это было самое уязвимое, самое интимное место для ее рода. Прикосновение туда было актом безграничного доверия и невероятной смелости.

— Такэши… — прошептала она, и в ее голосе звучало предупреждение и мольба одновременно.

Но он не остановился. Он целовал основание ее хвостов, один за другим, с благоговением, с которым монах целует священные реликвии. Каждое прикосновение заставляло ее вздрагивать, ее тело выгибалось, а тихое рычание нарастало, теряя всякую человечность, превращаясь в чистый, животный звук наслаждения.

Ее магия, ее сила витала в воздухе, но теперь она не ломала его, а ласкала, окутывала, как теплое одеяло. Она позволяла ему видеть, чувствовать, но не стирала его волю.

Он снял с нее кимоно. Его руки скользили по ее коже, изучая каждый изгиб, каждую выпуклость, каждую шероховатость шрама, оставленного давней враждой. Он касался ее не как богини, а как женщины. Хрупкой, сильной, одинокой и такой же желавшей тепла, как и он.

Она отвечала ему тем же. Ее руки, обычно такие властные и уверенные, теперь дрожали, когда она снимала с него одежду. Ее прикосновения были робкими, исследующими. Она касалась шрамов на его теле, следов его человеческой, хрупкой жизни, и в ее глазах читалось не презрение, а уважение и какое-то странное любопытство.

Их первая близость по взаимному желанию была медленной, почти нереальной. Не было ярости, не было боли растворения. Было лишь тихое, взаимное открытие. Трепетное скольжение тел, прерывистое дыхание, тихие стоны, тонувшие в шелесте ее хвостов, которые обвивались вокруг них, как бархатные объятия.

Она вела его, но теперь он был не игрушкой, а партнером. Он учился читать ее тело, понимать ее желания по вздоху, по взгляду, по малейшему движению ее бедер. Он узнал, что заставляет ее закидывать голову и издавать тот самый дикий, горловой рык. Что заставляет ее когти впиваться ему в спину, не причиняя боли, а лишь добавляя остроты ощущениям.

Это был танец. Дикий, древний и бесконечно нежный. В нем не было места прошлому и будущему. Был только миг. Только она. Только он. Только это хрупкое чудо понимания в мире, который стремился их уничтожить.

Когда волна экстаза наконец накрыла их, она прижала его к себе с такой силой, что у него перехватило дыхание. Ее рычание оглушило его, а ее хвосты сжались вокруг них, вырываясь из-под контроля, сияя ослепительным серебряным светом, который озарил всю пещеру.

Они лежали, сплетенные воедино, слушая, как бьются их сердца, пытаясь слиться в один ритм. Ее хвосты медленно опадали, их свет тускнел. Она прижалась лицом к его шее, и он почувствовал на своей коже что-то влажное. Слезы.

Внезапно она напряглась и резко поднялась.

— Тише.

Он замер. Снаружи, сквозь шум начинающегося дождя, донесся четкий, металлический звук. Стук копыт о камень. Не один. Много.

Юки метнулась к выходу из пещеры и заглянула в щель. Ее лицо исказилось ужасом.

— Нет…

Такэши подполз к ней и выглянул. Внизу, у подножия скалы, выстроился весь отряд самураев. Они стояли неподвижно, как статуи, и смотрели прямо на их укрытие. А перед ними, на камне, сидел Киёмори. На его лице играла легкая, холодная улыбка.

— Сестренка, — его голос донесся до них, громкий и ясный, будто он стоял рядом. В нем не было ни гнева, ни ненависти. Только ледяное, уверенное презрение. — Игра в прятки окончена. Выходи. И приведи своего… питомца.

Юки выпрямилась. Ее глаза вспыхнули яростью. Она вышла из пещеры, подставив лицо колючему ветру и дождю. Ее хвосты распушились за ее спиной, но их свет был слабым, почти погасшим.

— Уходи, Киёмори. Я не пойду с тобой.

— Ты не в том положении, чтобы что-то диктовать, — парировал он, не двигаясь с места. — Ты потратила слишком много сил на свои… забавы. Ты слаба. А я пришел не один.

Он сделал едва заметный жест рукой. Самураи, как один, взяли в руки луки. Стрелы с тяжелыми, боевыми наконечниками были нацелены на вход в пещеру.

— Выходи, Юки. Последнее предупреждение.

Такэши, не раздумывая, выскочил из укрытия и встал перед ней, заслоняя ее своим телом. Его меч был уже в его руке.

— Тронь ее — и умрешь.

На лице Киёмори появилось выражение скучающего недоумения, будто он увидел, как муравей угрожает сапогу.

— Человечек решил поиграть в героя? Мило. — Он взмахнул рукой. — Убери его.

Одна из стрел сорвалась с тетивы. Такэши, повинуясь рефлексам, отработанным годами, сделал выпад, чтобы отбить ее клинком. Но стрела прицелена не в него.

Она со свистом вонзилась Юки в плечо.

Та вскрикнула от боли и неожиданности, отшатнувшись. Стрела была не обычной. Ее наконечник светился слабым зеленоватым светом.

— Серебро и болиголов, сестренка, — прокомментировал Киёмори с той же ледяной вежливостью. — Для твоего же блага. Чтобы успокоила свою дикую кровь.

Ярость, дикая и слепая, затопила разум Такэши. С криком он бросился вниз, по склону, прямо на Киёмори. Он забыл про стрелы, про численное превосходство, про все на свете. Он видел только кровь на плече Юки и холодную ухмылку ее брата.

Он даже не успел сделать и трех шагов. Киёмори просто исчез с камня и появился прямо перед ним, словно из ниоткуда. Его движение было столь быстрым, что глаз не успел уловить его.

— Надоел, — равнодушно произнес Киёмори и ткнул его пальцем в грудь.

Удар был не сильным. Скорее, легким толчком. Но Такэши отбросило назад, как пушинку. Он ударился спиной о скалу и рухнул на землю. Жгучая боль разлилась от точки удара по всей грудине, сдавив сердце. Он попытался вдохнуть, но не смог. Его тело сковал паралич.

Он лежал и смотрел, как Киёмори неспешной походкой подходит к Юки, которая, стиснув зубы, выдернула стрелу из плеча. Рана дымилась.

— Ну что, успокоилась? — спросил он, останавливаясь перед ней.

Внезапно лицо Юки исказилось не болью, а ужасом. Она посмотрела через плечо брата на Такэши.

— Что ты с ним сделал? Что ты сделал?!

Киёмори обернулся, брови удивленно поползли вверх.

— А? Этот? Просто успокоил. Ненадолго.

Но Такэши уже понимал, что это не просто «успокоение». По его телу расползался ледяной холод. Темные пятна поползли по его коже от того места, куда ткнул его Киёмори. Его пальцы немели, в ушах стоял нарастающий звон. Это был яд. Холодный, парализующий яд, созданный не для людей, а для таких, как она.

Юки метнулась к нему, оттолкнув брата. Она упала на колени рядом с Такэши, ее руки затряслись, касаясь его лица.

— Нет… Нет, нет, нет!

Ее слезы капали на его кожу, и они были обжигающе горячими.

— Милый, глупый самурай… — ее голос срывался на рыдания. — Зачем?..

Киёмори наблюдал за этой сценой с тем же скучающим видом.

— Тронуто. Практически по-человечески. Но хватит тратить время. Он умрет через несколько минут. Можешь остаться и понаблюдать, если хочешь. Или… — он сделал паузу, — мы можем договориться.

Юки резко подняла на него глаза. В них бушевала ненависть.

— Договориться? С тобой?

— У меня есть противоядие, — сказал он просто. — Одно. Для него. Цена проста. Ты возвращаешься со мной. Добровольно. Подчиняешься воле старейшин. И никогда, слышишь, никогда не пытаешься его найти. Он забудет тебя. Ты забудешь его. И все вернется на круги своя.

Юки смотрела на него, и по ее лицу текли слезы. Она смотрела на Такэши, который уже почти не дышал, чьи губы посинели.

— Он умрет, Юки, — голос Киёмори стал мягче, почти жалостливым. — И ты останешься одна. С этим воспоминанием. На всю свою долгую, долгую жизнь. Оно будет грызть тебя изнутра, пока не превратит в такую же пустую оболочку, как я. Ты этого хочешь?

Она закрыла глаза. Ее плечи содрогнулись. Когда она снова открыла их, в них не осталось ничего. Ни ярости, ни боли, ни надежды. Только пустота и лед.

— Дай ему противоядие, — прошептала она. — Сейчас же. И я сделаю все, что ты скажешь.

Киёмори улыбнулся. Улыбкой удава, получившего свое.

— Мудрое решение, сестренка.

Он щелкнул пальцами. Один из самураев подошел и влил в пересохший рот Такэши небольшой флакон с мутной жидкостью.

Тепло. Жгучее, болезненное тепло хлынуло по жилам Такэши, прогоняя ледяной паралич. Он судорожно вздохнул, закашлялся. Сознание начало возвращаться, но тело было слабым, как у младенца.

Он увидел, как Юки поднимается. Она не смотрела на него. Ее лицо было каменным. Она молча подошла к Киёмори и встала рядом с ним, опустив голову.

— Хорошая девочка, — похвалил он ее, как собаку. — А теперь попрощайся. Навсегда.

Она обернулась и посмотрела на Такэши. Всего на секунду. Но в этом взгляде он прочитал все. Боль. Любовь. Прощание. И бездонное, всепоглощающее отчаяние.

Потом она повернулась и, не оглядываясь, пошла прочь, вниз по склону, сопровождаемая своим братом и отрядом безмолвных самураев.

Такэши попытался крикнуть ее имя, но из его горла вырвался лишь хриплый, бессильный стон. Тьма снова накатила на него, унося в небытие, унося прочь от единственного света, что он когда-либо знал.