Охота на лисицу

Глава 5

Возвращение в свой дом после ночи, проведенной в лесной хижине, было для Такэши похоже на пересечение незримой границы между двумя мирами. Один мир был полон дикой магии, тепла девяти хвостов и безоговорочного принятия. Другой — пах ладаном, строгими правилами и долгом.

Его дом, скромное, но добротное жилище самурая его ранга, встретил его привычной прохладой и порядком. На полках аккуратно стояли свитки, у входа лежали его парадные доспехи, начищенные до блеска. Но сегодня эти стены давили на него, а тишина казалась зловещей.

Его жена, Киёми, встретила его в главной комнате. Она сидела в идеальной сэйдза, ее спину была прямая как стрела, а руки сложены на коленях. На ней было простое, но качественное кимоно серого цвета, ее волосы были убраны в строгую прическу без единой выбившейся пряди. Ее лицо, обычно спокойное и невозмутимое, сегодня было подобно маске из самого белого фарфора — гладкой, но с тонкой паутиной трещин напряжения вокруг глаз и губ.

— Ты вернулся, муж, — произнесла она без интонации, не задавая вопросов, не выражая ни радости, ни упрека. Просто констатация факта.

— Да, — ответил он, снимая у входа обувь и чувствуя себя неловко, словно подросток, пойманный на шалости.

Он прошел в комнату и сел напротив нее. Между ними на низком столике уже стояла скромная, но изысканная керамическая чашка с парящим от нее паром. Заварка из смеси зеленого чая и полевых трав — его обычный утренний напиток. Киёми всегда была образцовой хозяйкой.

Он взял чашку, чувствуя ее тепло через тонкие стенки, и сделал глоток. Напиток был идеальной температуры, горьковатый и бодрящий. Но сегодня он не приносил обычного удовлетворения. Он пил, а перед глазами у него стоял образ другого напитка — дикого чая из лесных трав, что он пил из грубой глиняной кружки в хижине, и вкус его губ, соленых от пота и сладких от поцелуев.

— Говорят, в городе снова была беда, — тихо произнесла Киёми, нарушая тишину. Ее глаза были прикованы к его лицу, выискивая малейшую реакцию. — Один из посланников сёгуната и его свита. Все мертвы.

Такэши поставил чашку на стол с чуть более громким стуком.

— Да. Я видел.

— И говорят… — ее голос стал еще тише, почти шепотом, — что это дело рук той… той женщины. Лисицы.

Он вздрогнул, как от удара. Слово «лисица», произнесенное ее устами, звучало как плевок, как осквернение чего-то святого.

— Не называй ее так, — вырвалось у него с внезапной резкостью.

Глаза Киёми расширились на долю секунды. Трещинки в ее фарфоровом спокойствии стали глубже.

— Так значит, это правда? — в ее голосе впервые прозвучала боль. — Ты знаешь ее? Ты… связан с этим чудовищем?

— Она не чудовище! — он вскочил на ноги, не в силах больше выносить этот допрос, этот пристальный взгляд, полный осуждения и страха. — Ты ничего не понимаешь!

— Я понимаю, что ты губишь себя! — ее собственная невозмутимость наконец-то треснула. Она тоже поднялась, ее руки сжались в кулаки. — Я понимаю, что ты променял свой долг, свою честь на какую-то… лесную тварь, которая пьет кровь самураев! Что с тобой случилось, Такэши? Она околдовала тебя? Одурманила?

— Замолчи! — прогремел он, и его голос прозвучал так громко, что она отшатнулась, и в ее глазах вспыхнул настоящий, животный страх. Не перед ним. Перед тем, во что он превратился.

Он увидел этот страх и остановился. Гнев ушел, сменившись внезапной, леденящей усталостью. Они говорили на разных языках. Они жили в разных мирах.

— Просто… оставь это, Киёми, — устало произнес он, поворачиваясь к выходу. — Это не твое дело.

— Я твоя жена! — крикнула она ему вслед, и в ее голосе прозвучали слезы. — Я делю с тобой кров и имя! Все, что касается тебя, — мое дело! Вернись! Вернись ко мне! К своей жизни!

Но он уже не слушал. Он вышел из дома, хлопнув дверью, и глубоко вдохнул полный пыли уличный воздух. Ее слова, ее страх, ее осуждение висели на нем тяжелым плащом. Ему нужно было очиститься. Ему нужно было увидеть ее. Только Юки могла понять ту бурю, что бушевала в его душе.

Он послал за ней мальчика-слугу с короткой, зашифрованной запиской. Всего несколько иероглифов: «Сад у старого храма. Закат. Чай».

Сад при заброшенном храме был запущен, но в своем упадке он был прекрасен. Дикие травы и цветы оплели каменные фонари, мох покрыл ступени, а древние клены смыкались кронами, создавая живой купол. Здесь, в этом месте, время текло иначе, замедлялось, подчиняясь своим собственным, древним законам.

Такэши расстелил под самым большим кленом простое синее покрывало и расставил принесенную с собой скромную чайную утварь — небольшой керамический чайник, две простые, без изысков, чашки из темной глины. Не было изящной церемонии, не было строгого ритуала. Только он, чай и надежда.

И она пришла.

Он не услышал ее шагов. Просто поднял голову и увидел ее, стоящую на краю поляны, под сенью деревьев. На ней было простое кимоно цвета пыльной розы, а волосы были распущены по плечам. Она смотрела на него, и в ее глазах читалась та же усталость, то же смятение, что и в его душе.

Она подошла и молча опустилась на покрывало напротив него. Ни слова приветствия. Ни вопроса. Они уже миновали стадию светских условностей.

Он молча налил ей чаю. Пар поднялся от темной жидкости, закрутился в вечернем воздухе и растворился.

— Она знает, — тихо сказал Такэши, не смотря на нее.

— Твоя жена, — это было не вопросом. Юки кивнула, как будто ожидала этого. — Она боится за тебя. И ненавидит меня.

— Она не понимает.

— Она понимает достаточно, — Юки взяла свою чашку, обхватив ее длинными пальцами, согревая их о теплую глину. — Она видит, как ты меняешься. Как уходишь от нее. В ее мире нет места для… для такого как я. Я — угроза. Я — хаос, пришедший в ее упорядоченную жизнь.

— Ты — не хаос. Ты… ты настоящая, — он посмотрел на нее, и его сердце сжалось от боли и нежности. — Она живет в клетке правил и условностей. А ты… ты свободна.

— Нет, — она горько улыбнулась. — Я живу в другой клетке, Такэши. Клетке страха, охоты и одиночества. И моя свобода — это иллюзия, за которую приходится платить кровью.

Он замолчал, подавленный тяжестью ее слов. Они сидели в тишине, пили чай и слушали, как ветер играет в листьях клена над их головой.

Его рука лежала на покрывале. Ее рука — рядом. Мизинец его руки почти касался ее мизинца. И это мимолетное, почти случайное прикосновение жгло как раскаленный уголь.

Он медленно, давая ей время отодвинуться, накрыл ее руку своей. Ее пальцы были холодными. Он сжал их, пытаясь согреть.

Она не отняла руку. Только посмотрела на их сплетенные пальцы, и в ее глазах появилась такая бездонная тоска, что ему захотелось плакать.

— Я не хочу терять тебя, — прошептал он. — Все это… долг, честь, жена… все это прах по сравнению с тем, что я чувствую к тебе.

— Ты можешь потерять все из-за меня, — она подняла на него глаза, и они были полны слез. — Свое положение. Свой дом. Свою… жизнь, Такэши.

— Тогда я потеряю, — его голос не дрогнул. — Но я не потеряю тебя.

Он потянулся к ней через низкий столик. Чайник и чашки оказались забыты. Его другая рука коснулась ее щеки, смахнула с ресниц предательскую слезинку.

Она потянулась к нему навстречу, повинуясь тому же неодолимому магниту.

Их губы встретились над остывающими чашками чая. Это был не страстный поцелуй, как в хижине. Это был поцелуй-утешение. Поцешек-обещание. Горьковатый от слез и чая, сладкий от безграничной нежности. В нем была боль мира, который пытался их разлучить, и тихая, непоколебимая решимость этому миру противостоять.

Ее пальцы сплелись с его пальцами, сжимая их с почти болезненной силой, словно боясь, что его унесет ветром. Его свободная рука обвила ее талию, притягивая ее ближе, через столик, стирая последние условности и преграды.

Они забыли о времени, о месте, о надвигающейся опасности. Был только этот миг, этот тихий сад, шепот листьев и вкус друг друга на губах.

Именно в этот миг на краю поляны, в арочном проеме разрушенной стены, появилась она.

Киёми.

Она стояла неподвижно, закутавшись в темный плащ, и смотрела на них. Ее лицо было белым как мел, глаза — огромными, полными неподдельного ужаса и… горького торжества. Она видела. Видела его нежность к этому… существу. Видела, как он целует ее с такой страстью, с какой никогда не целовал ее, свою законную жену. Видела, как его сильные, привыкшие к мечу руки с такой бережностью касаются ее щек, ее волос.

И это зрелище было страшнее любых рассказов о демонах-оборотнях. Это было подтверждением самого страшного кошмара. Он любил ее. Не был одурманен. Не был под гипнозом. Он любил это чудовище всем сердцем.

Ее кулаки сжались так, что ногти впились в ладони, выступили капельки крови. Но она не чувствовала боли. Только ледяную, всепоглощающую ярость и жажду мести.

Она отступила в тень, не издав ни звука, не дав им себя обнаружить. Ее сердце, еще несколько минут назад разбитое и плачущее, теперь замерло, превратившись в осколок льда.

Она дала себе клятву. Тихий, страшный обет, который прозвучал только в ее душе.

Она разрушит эту связь. Уничтожит эту тварь. Вернет своего мужа в свой мир, на коленях, если потребуется, или… или отнимет его у всех. Если он не может принадлежать ей, то он не будет принадлежать никому. Особенно этой лисице.

Она развернулась и бесшумно скользнула прочь из сада, оставляя влюбленных в их хрупком, обреченном на счастливый миг. Она шла, и ее шаги были твердыми и решительными. Жена самурая шла на войну. И она не проиграет.