Охота на лисицу

Глава 6

Тишина в саду после ухода Киёми была обманчивой. Она висела густым, напряженным покрывалом, будто сам воздух затаил дыхание, ожидая развязки. Слова Такэши, его поцелуй, его прикосновения — все это было для Юки и бальзамом на душу, и ядом. Он предлагал ей мир, который она не могла принять, и любовь, которая могла стать его смертным приговором.

Она оторвалась от его губ, и в ее глазах плескалась буря — благодарность, страх, отчаяние и та самая, дикая, неукротимая сила, что пряталась под тонким слоем человеческой кожи.

— Ты не понимаешь, что говоришь, — прошептала она, ее голос звучал хрипло, с легким, едва уловимым рычащим подтекстом. — Ты говоришь о потере, как будто это просто смена одежды. Это не так. Это боль. Это кровь. Это конец.

— Я готов, — он не отпускал ее руку, его пальцы сжимали ее с почти болезненной силой, словно он боялся, что она растворится в сумерках. — Если конец — это ты, то я приму его.

Его слепая, отчаянная вера в них сводила ее с ума. Он видел в ней спасение, свет, а она несла лишь тьму и погибель. Ей нужно было показать ему. Не ту сторону, что он так жаждал принять, а ту, что заставит его бежать. Или… или сделает его своим окончательно и бесповоротно. Третьего не дано. Ее природа не терпела полутонов.

— Хочешь увидеть, на что ты готов? — ее голос изменился, в нем зазвучали низкие, вибрирующие ноты, от которых по его коже побежали мурашки. — Хочешь узнать, какую цену ты заплатишь?

Он молча кивнул, его глаза горели решимостью, смешанной со страхом предчувствия.

Юки медленно поднялась на ноги. Ее движения утратили человеческую плавность, в них появилась хищная, звериная грация. Она отступила на несколько шагов на середину поляны, где лунный свет падал на нее полным сиянием, превращая ее в живое серебро.

— Тогда смотри, самурай, — прошептала она, и это уже было не шепотом, а низким, горловым ворчанием. — Смотри и не отворачивайся.

Она запрокинула голову, обнажив гордую шею, и замерла. И тогда по ее коже пробежала рябь. Словно под поверхностью воды колыхнулось что-то огромное и могучее. Ее контуры задрожали, стали нечеткими, и вокруг нее затрепетал воздух, наполняясь запахом озона, нагретого камня и дикого, неукротимого ветра.

Такэши застыл, завороженный и ужаснувшийся. Он видел, как из-под краев ее простого кимоно выползли и закрутились в медленном, гипнотическом танце они — девять хвостов. Но теперь они были не мягкими и пушистыми, а сияющими сгустками чистой энергии. Они переливались всеми оттенками серебра, рыжего и черного, и от них исходило faint hum, вибрация такой мощности, что земля под ногами, казалось, слабо вибрировавший.

Само ее тело будто бы вытянулось, стало более мифическим, менее человеческим. Ее глаза вспыхнули в сумерках золотым огнем, а когда она обнажила зубы в подобии улыбки, он увидел, что клыки стали чуть острее, чуть длиннее.

Она была богиней. Демоном. Воплощением самой природы — прекрасной, безжалостной и неумолимой.

— Вот кто я, Такэши, — ее голос прозвучал прямо у него в голове, обходя уши, вибрируя в самой его душе. — Я не девушка, которую нужно спасти. Я — стихия. Я — охота. Я — страсть, что сжигает дотла. Ты все еще хочешь меня?

Он не мог говорить. Его горло пересохло, а разум, воспитанный в мире людей, кричал от ужаса и требовал бежать, пасть ниц, молить о пощаде. Но его сердце… его сердце билось в унисон с этим гудящим, диким ритмом. Оно рвалось навстречу этой силе, этой красоте, этому абсолюту.

Он поднялся. Его ноги сами понесли его к ней, через поляну, через марево исходящей от нее мощи. Он не бежал. Он шел, как на эшафот, как на алтарь.

— Я хочу, — выдохнул он, и его голос был чужим, прерывающимся от нахлынувших чувств. — Я хочу тебя. Всю.

Золотые глаза вспыхнули ярче. В них читалось изумление, торжество и жалость.

— Так прими же, — прозвучало у него в голове.

Она не двинулась с места, но ее хвосты метнулись к нему, обвили его руки, ноги, талию, мягко, но неумолимо притягивая его к ней. Они были не просто пушистыми отростками. Они были живыми, мыслящими щупальцами энергии, и их прикосновение жгло сквозь одежду, не причиняя боли, а пробуждая каждую нервную окончание, каждую клетку его тела.

Его притянули к ней вплотную. Он чувствовал исходящее от нее тепло, в тысячи раз более intense, чем человеческое. Слышал барабанную дробь ее сердца — или это было эхом его собственного?

Ее руки поднялись и коснулись его лица. Пальцы были обжигающе горячими.

— Закрой глаза, самурай, — прошептала она уже вслух, и ее голос был похож на шелест шелка и скрежет камня. — И откройся мне.

Он повиновался. И погрузился во тьму, наполненную ее сущностью.

И тогда началось.

Ее магия хлынула в него не через прикосновение, а изнутри, словно она всегда была в нем и лишь ждала своего часа. Это было похоже на удар тока, на падение с высоты, на погружение в кипящий океан наслаждения. Его тело взорвалось от ощущений, в тысячи раз более ярких, чем все, что он знал до этого.

Он почувствовал, как его одежда растворяется под невидимым напором ее воли, не рвется, а просто перестает существовать, оставляя его кожу открытой для ночного воздуха и… для нее. Ее хвосты скользнули по его обнаженному телу, и каждое прикосновение было подобно удару молнии. Они ласкали его грудь, скользили по животу, обвивали бедра, и за каждым прикосновением тянулся шлейф ослепительных, ярких образов — вспышек золотого света, видений диких лесов, лунных вершин, бешеной скачки под звездным небом.

Он застонал, и его собственный голос показался ему чужим, грубым и разбитым от нахлынувшего наслаждения. Он пытался открыть глаза, но не мог. Веки были тяжелыми как свинец. Он был пленником в мире, который она для него создала, мире, состоящем только из ощущений и ее воли.

Он почувствовал, как ее губы коснулись его. Но это был не поцелуй. Это было… поглощение. Ее рот был горячим как раскаленные угли, и из него в него текло что-то сладкое и опьяняющее. Не физическое вещество, а сама суть страсти, концентрированное безумие, выдержанное в веках одиночества и тоски.

Ее тело прижалось к нему, и кожа к коже, их плоть встретилась. Но и это было не так, как у людей. Касание было не поверхностным. Он чувствовал, как ее сущность проникает в него, вливается в его кровь, в его кости, в его самую душу. Он чувствовал, как бьется ее сердце — дико, часто, как у загнанного зверя, и его собственное сердце старалось угнаться за этим ритмом, бешено колотясь в груди, готовое разорваться.

Он был внутри нее. Или она была внутри него? Стирались границы, исчезало понятие «я». Он был ею. Она была им. Они были единым целым — клубком боли, наслаждения, страха и экстаза, закрученным в водоворот под холодной луной.

Ее хвосты обвились вокруг них обоих, сжимая их в плотный, пульсирующий кокон из света и энергии. Мир сузился до этой поляны, до этого кокона, до двух тел, слившихся в одном порыве.

Она вела его, а он был лишь игрушкой в её руках. Каждое движение, каждый вздох, каждый стон — все было подчинено ее воле, ее древней, как мир, магии страсти. Она открывала ему врата в такие глубины наслаждения, о которых он не смел и мечтать. Волны оргазма накатывали одна за другой, не давая опомниться, не отпуская ни на секунду, смывая его личность, его прошлое, его долг. Оставалась только она. Только этот миг. Только эта всепоглощающая, разрушительная страсть.

Он кричал. Плакал. Рычал. Умолял остановиться и умолял никогда не заканчивать. Его рассудок, его строгое самурайское воспитание, его кодекс чести — все это треснуло, рассыпалось в прах под неумолимым напором той силы, что она в него вливала.

Он был больше не Такэши, самурай на службе у сёгуна. Он был просто самцом, оплодотворяющим свою самку. Частицей вселенной, кружащейся в диком, безумном танхе. Рабом. Божеством. Ничем.

Время потеряло смысл. Это могло длиться мгновение или целую вечность.

Когда она наконец отпустила его, он рухнул на спину на остывающую траву. Кокон из хвостов медленно растворился, вбираясь обратно в нее. Сияние вокруг нее померкло, золотой огонь в глазах погас, сменившись привычной темнотой, но теперь в них читалась глубокая, бездонная усталость и… печаль.

Он лежал, не в силах пошевелиться, глядя в ночное небо. Его тело было пустым, выжженным изнутри. Каждая мышца дрожала от перенапряжения. В ушах стоял оглушительный звон. Его разум был чистым листом, на котором было начертано лишь одно имя. Юки.

Он попытался что-то сказать, но из его пересохшего горла вырвался лишь хриплый, бессмысленный звук.

Она наклонилась над ним, и теперь она снова выглядела почти человеческой. Почти. В глубине ее глаз все еще плескалась бездна, в которую он только что заглянул.

— Вот цена, Такэши, — прошептала она, и ее голос был безжизненным и усталым. — Я не просто забираю твое тело. Я забираю тебя всего. Навсегда. Ты еще хочешь платить?

Он не ответил. Он не мог. Он только смотрел на нее, и в его взгляде не было ни ужаса, ни отвращения. Было лишь пустое, бездонное обожание раба, познавшего своего бога и нашедшего в этом плену единственный смысл существования.

Он потерял рассудок. Но обрел новую веру. И ее имя было Юки.