Опасное поручение

Глава 6

На следующий день перед обедом я вышел прогуляться по городу, предварительно узнав, где располагается дом гражданского губернатора Николая Федоровича Пасынкова. Мой слуга остался на постоялом дворе. Мне хотелось побыть одному.

В городе я довольно быстро узнал подробнейшую информацию о спектаклях в театре Пасынкова. Оказалось, что как раз сегодня в шесть вечера должны были давать спектакль, состоящий из оперы «Дидона» и комедии «Алхимист».. Времени оставалось много, поэтому я, купив входной билет за 1 рубль и 20 копеек, пошел прогуляться по волжской набережной.

Дойдя до соборного ансамбля Костромского кремля, я остановился, приятно удивленный красотой строений, сохранившихся после пожара 1773 года. Моему взору предстали древний пятиглавый Успенский собор, великолепная по красоте тридцатисаженная колокольня с позолоченным куполом и купольная ротонда Богоявленского собора. На эти соборы можно смотреть очень долго. Когда смотришь на них, в сердце появляется какое-то восторженное чувство: хочется сделать что-то хорошее и великое, такое, о чем в обычной жизни почему-то не помышляешь.

Насмотревшись на соборный ансамбль Костромского кремля, и надышавшись вдоволь волжским воздухом, я отправился на Большой бульвар, где нашел приличный трактир и вкусно в нем пообедал. Посетителей там было много, но мне все-таки удалось отыскать свободное место. Всего за рубль серебром мне принесли рассольник, жареных цыплят с огурцами, рыбный пирог, и приятное цимлянское вино.

Когда я вышел из трактира, меня чуть не сбила карета, запряженная четверка вороных рысаков. Она мчалась так быстро, что мне с трудом удалось увернуться от нее.

Мое удивление вызвало то обстоятельство, что прохожие, главным образом простой люд, мастеровые и купцы, при виде мчащейся кареты и следовавших за ней нескольких верховых, снимали шляпы и кланялись. Никто из них не выражал возмущение, хотя каждый мог очутиться под её колесами.

— Его превосходительство губернатор поехал, — стали говорить вокруг меня. Так я заочно свел знакомство с Николаем Федоровичем Пасынковым, гражданским губернатором Костромской губернии.

Вернувшись на постоялый двор, я застал Кондрата за работой: он возился с разобранным пистолетом. Причем это был не тот один из двух русских пистолетов, которые он хранил в сундуке. Он что-то делал со старым немецким пистолетом, попавшим ко мне ещё во времена Австрийского похода. Мой слуга не ограничился арсеналом в сундуке, а прихватил и оружие, так сказать для личного пользования. Вполне ожидаемо.

— Найди Якова, — приказал я ему, сразу же как только вошел, — пусть приготовит карету. Он мне понадобиться сегодня. Пусть ждет меня внизу в полшестого вечера.

— А как же я, Владимир Сергеевич? – слуга обиженно посмотрел на меня.

— Ты тоже собирайся. Как же без тебя. Подождешь меня в карете с Яковом, пока я спектакль смотреть буду.

Кондрат стал собирать пистолет, да так быстро, что я опять удивился его способностям. При его гренадерском росте у него были и пальцы соответствующего размера, однако он умудрялся ловко управляться даже с самыми маленькими деталями разных механизмов. Эту загадку я разгадать не мог.

— Можешь пообедать. Я уже поел. — Мои слова придали слуге энтузиазма: он чуть ли не выбежал из комнаты.

***

Домашний театр губернатора Костромской губернии Николая Федоровича Пасынкова оказался хорош во всём, начиная от приема гостей и заканчивая игрой актеров. В последний раз перед этим я бывал в театре два года назад, в 1807 году в Петербурге, когда ещё состоял на службе в Лейб-гвардии гусарском полку, квартировавшим в Павловске. Это был, насколько помню, французский театр, в котором тогда показывали оперу «Дон-Жуан» Мольера. Правда, за тем, что происходило на сцене, я тогда мало следил. Нет, противником театрализованных представлений меня нельзя назвать. Просто тогда мое внимание было сосредоточено на молоденьких девицах, которых в большом количестве можно встретить на любом французском спектакле.

В этот раз я тоже мало внимания обращал на то, что происходит на сцене, хотя, конечно, «Дидона» этого не заслуживала. Но дело было не в девицах, а в ложе, где находился губернатор Костромской губернии Пасынков. Мне хотелось понаблюдать за ним.

Губернатора окружали ординарцы, родственники, знакомые. Без связей, без знакомств трудно будет добиться разговора с ним. У меня даже нет рекомендательных писем к нему, о чем я сильно сожалел. Об этом, конечно, нужно было подумать заранее, в Москве.

Но не нужно отчаиваться. В антракте я подошел к одному из губернаторских ординарцев.

— Сударь, — обратился я к нему, — мне нужно по важному делу поговорить с Его превосходительством Николаем Федоровичем Пасынковым. Возможно ли это?

Ординарец оценивающе посмотрел на меня. Это был хорошо, даже щеголевато одетый молодой человек приятной наружности. Кажется, моя одежда ему не очень понравилась.

— Как ваше имя, сударь? По какому вопросу вы хотите говорить с Его превосходительством?

— Меня зовут Владимир Сергеевич Версентьев. Я приехал из Москвы по поручению Елены Павловны Староселской, дочери действительного статского советника Старосельского. Его превосходительство был знаком с ним.

— Извольте подождать здесь, — с этими словами ординарец отошел от меня и направился к своему начальнику.

Я видел, как ординарец что-то негромко говорил губернатору почти на самое ухо. Лицо губернатора при этом из беспечно-веселого стало удивленным. Он сказал ординарцу несколько слов, после чего тот сразу же вернулся ко мне.

— Его превосходительство желает с вами говорить. Следуйте за мной.

Мы подошли к губернатору, и ординарец представил меня ему. Николаю Федоровичу Пасынкову было чуть больше сорока лет, но он выглядел на несколько лет моложе. По его выправке чувствовалось, что он долго служил на флоте. Решившись на разговор с ним, мне следовало проявлять осторожность, ведь не исключено, что именно по его приказу убили Старосельского. Почему нет? Может быть, они поссорились, а потом в постоялом дворе купца Аничкова случилось то, что случилось.

Губернатор доброжелательно посмотрел на меня:

— Так вы, сударь, были знакомы с Павлом Николаевичем Старосельским?

— Нет, Ваше превосходительство, лично с господином Старосельским я знаком не был. Но я знаком с его дочерью Еленой Павловной. Именно по её просьбе я и приехал в Кострому.

— А, значит так. Понятно. Лишиться в столь юном возрасте отца — нет ничего хуже этого. Бедная Елена и несчастный Павел Николаевич. Вы, конечно, знаете, что с ним произошло?

— Да, Ваше превосходительство. Именно в связи с этим я приехал в ваш город.

Вокруг нас, правда, на некотором расстоянии, стояли и ходили многочисленные любители спектаклей. Тут же находились ординарцы губернатора, другие его подчиненные. Большинство из них с любопытством прислушивались к нашему разговору, поэтому я старался говорить негромко. В зале, где в антракте прогуливалась нарядная публика, стоял многоголосый гомон, как будто одновременно жужжали тысячи потревоженных пчел.

— В связи с этим? Зачем? — с удивлением посмотрел на меня губернатор.

— Видите ли, Ваше превосходительство, Елена Павловна попросила меня узнать причину, почему её батюшка совершил самоубийство. Она считает, что у него не имелось оснований для такого поступка.

— Помилуйте, сударь. Но ведь он наложил на себя руки в изрядном подпитии. Полиция установила, что он выпил в тот вечер лишней водки, вот и взбрело ему эта чертовщина в голову.

— Но разве Павел Николаевич Старосельский злоупотреблял вином? Ведь вы были с ним знакомы…

Губернатор несколько секунд молчал, а потом неуверенно произнес:

— Вообще-то я с ним был не сильно хорошо знаком. Но насколько я знаю, Павел Николаевич умеренно относился к выпивке. Пил он немного, это так… Но ведь случается со всеми выпить лишнего!

— У меня есть основание полагать, что Старосельский в тот роковой вечер пил очень мало. Если честно, я сомневаюсь, что он совершил самоубийство.

Пасынков непонимающе уставился на меня. Да, сообразительности ему явно не хватало. Впрочем, ему её, видимо, заменяли очень хорошие связи в Петербурге.

— Вы полагаете, что это… убийство?

— Совершенно верно, Ваше превосходительство. Убийство.

— Чушь! Ведь полицейское расследование…

— Было проведено не самым тщательным образом, — продолжил я фразу, которую не успел закончить губернатор.

Громко зазвенел колокольчик, извещавший публику об окончании антракта. Ординарцы губернатора переминались с ноги на ногу недалеко от нас, истомившись в ожидании от длительной беседы своего начальника с никому не известным молодым человеком.

— Знаете что, сударь. Давайте поговорим после спектакля. По окончании представления мой ординарец, — он указал на молодого человека, представившего меня ему, — проведет вас ко мне.

Естественно, отказаться от такого предложения невозможно, поэтому я почтительно поклонился ему. Губернатор, не прощаясь, направился к своей ложе. За ним воробьиной стайкой последовали ординарцы.

***

Комедию «Алхимист» я смотрел тоже не внимательно, как перед этим оперу «Дидона». Кажется, актеры играли неплохо, но мне было не до этого.

«Замешан ли Пасынков в этом деле? А если да, то каким образом?» — спрашивал я себя.

Ответов у меня пока не было.

В общем, театральное представление не задело моих чувств. К тому моменту, как закончился спектакль, я так и не решил, замешан ли губернатор в убийстве отца фрейлины Великой княгини или нет. Во всяком случае, его удивление, когда я сообщил о том, что Старосельского убили, мне показалось искренним. Но разве он не может играть своими эмоциями, как вот только сейчас делали передо мной актеры в его домашнем театре?

Как только я вышел в общий зал, меня тут же нашел всё тот же губернаторский ординарец-щеголь. Он попросил меня следовать за ним. Мы поднялись по лестнице на второй этаж, прошли длинным коридором, а потом вошли в просторную комнату со шкафами — библиотеку. Пасынков использовал её не только для знакомства с книжной мудростью, но, видимо, и для конфиденциальных бесед.

— Его превосходительство сейчас будет. Ждите, — объявил молодой человек, после чего вышел из комнаты.

Я остался один и от нечего делать начал рассматривать книжные полки. Одна из книг меня заинтересовала, но не успел я её взять в руки, как дверь открылась, и в библиотеку вошел Его превосходительство губернатор Костромской губернии.

— Давайте присядем сударь, — сказал Пасынков, — и вы мне всё толком расскажете. Признаться, мне трудно вам поверить. Полиция установила, что Павел Николаевич совершил самоубийство, а вы утверждаете, что это не так. Извольте объясниться.

Я постарался как можно короче рассказать о поручении, которое мне дала Елена Старосельская, а также о выводах, к которым пришел, осмотрев место гибели её отца. Мой рассказ занял не больше десяти минут. Губернатор слушал внимательно, иногда перебивая меня, чтобы задать уточняющий вопрос. На его лице сначала читалось недоверие, но потом на нем отразилось удивление и даже озабоченность.

— Вот поэтому велика вероятность, что Павел Николаевич не самоубийца. Его убили, — закончил я свой рассказ.

— Но кто его убил?! Зачем?! Как?

Я пожал плечами.

— Скорее всего, его задушили, например, удавкой, а потом подвесили на веревке к потолочной балке. К сожалению, тело уже в земле. Невозможно проверить следы на его шее. Мы можем только опросить врача, осматривавшего тело. Он мог заметить на шее следы не только от веревки, но и от всё той же удавки. Разрешите мне поговорить с ним?

— Это, голубчик мой, у вас не получится. Кириленко, доктор, осматривавший Старосельского, уехал в прошлом месяце к родственникам в Малороссию. Куда именно — мне не известно. Конечно, можно выяснить, но вы зря только потратите время, сударь.

Он, конечно, был прав. Ехать в Малороссию за доктором мне не следует. Допустим, он подтвердит, что видел на шее покойника какие-то подозрительные следы? Но станет ли он официально менять свой первоначальный вывод? Скорее всего, нет, не станет. Ему ведь нужно думать о своей репутации. Кроме того, похоже, у меня хватит дел в Костроме и в Москве.

Пасынков потянулся за колокольчиком, раздался его звонкий перезвон. В библиотеке тут же появился ливрейный слуга.

— Принеси нам, любезный, что-нибудь выпить и покушать, — велел ему губернатор.

Наш разговор как-то сам собой прекратился. Каждый думал о своем. Лично мне много было о чем подумать. Беседа оживилась после того, как слуга принес на серебряном подносе бутылку с ромом, две вычурные рюмки, разнообразную закуску. Слуга сервировал стоявший возле наших кресел низкий турецкий столик, разлил по рюмкам ром и удалился. Мы выпили. Мой желудок обжег превосходный ямайский ром. У нас в России любят разбавлять ром вином или чаем, называя полученную смесь пуншем. И хотя в пору службы в лейб-гусарах мне часто приходилось пуншевать с приятелями, чистый ром мне нравился больше.

Возможно, под влиянием ямайского напитка в моей голове возник ещё один вопрос. Его я, конечно, должен был задать Пасынкову гораздо раньше.

— Ваше превосходительство, разрешите спросить, зачем приезжал к вам Иван Петрович Старосельский?

Губернатор Костромской губернии чуть ли не виновато, как мне показалось, улыбнулся.

— Понимаете, сударь, этого я сам толком не понял. Он хотел, верители, увидеть картину, купленную мной несколько месяцев назад в Москве. Стоило из-за такого пустяка ехать к нам в такую даль?

Я чуть не подскочил с кресла, услышав это. Старосельского интересовала картина, находившаяся в собственности Пасынкова. Зачем ехать столько верст ради какой-то картины? Причем здесь она? Какая-то в этом всем есть тайна.

— Ваше превосходительство, а что это за картина?

Мой собеседник не стал ничего скрывать.

— Ничего примечательного, уверяю вас, сударь, в ней нет. Я её купил только потому, что хотел сделать приятное своим московским знакомым, у которых находился в гостях. Это картина работы итальянца Джорджио Бернарди, живущего сейчас в России. Вы, возможно, слышали о нем.

Это имя мне совершенно не было ранее известно. Оказалось, Бернарди приехал в Россию в конце прошлого века, да так и прижился, обзавелся знакомствами. Сейчас он живет в Петербурге, пишет портреты вельмож и сенаторов, и неплохо зарабатывает.

В России хватает итальянских, французских и даже швейцарских художников, приезжающих к нам то ли в поисках денег, то ли желая найти себе новую Родину. Многие из них в своих странах, наверное, никогда не добились бы признания, зато у нас их всех почему-то считают чуть ли не гениями. Конечно, они профессионалы своего дела, но, по большей части, так сказать «ремесленники», а не гении. Впрочем, к специалистам по живописи я себя не отношу, поэтому это сугубо мое любительское мнение.

— А что изображено на этой картине?

Губернатор небрежно взмахнул рукой, будто бы речь шла о чем-то неинтересном или маловажном.

— Что могут писать итальянцы? Женщины там были изображены. Женщины. Вернее, три девушки, стоящие у ручья. Так, ничего интересного. Это вам не Угрюмов и не Шебуев. Вот они мастера! Да-с!

Пасынков, видимо, мог говорить долго о своих пристрастиях в живописи, поэтому я решился его перебить:

— Прошу прощение, Ваше превосходительство. Можно увидеть эту картину?

— Извольте, сударь. Нет ничего проще. Пойдемте в галерею.

Пройдя длинным коридором и свернув затем направо, мы оказались в просторной галерее, на всех стенах которой висели картины. Их было много, несколько десятков. Большинство показывали батальные сцены и сцены из российской истории: я узнал работы Угрюмова, Егорова и Шебуева. Было там также много портретов знатных мужчин и женщин. Я заметил и несколько классических пейзажей, один из которых принадлежал кисти Матвеева. Даже я со своим гусарским вкусом, от которого до сих пор не сумел избавиться, понял, что передо мной прекрасное собрание живописи.

Губернатор заметил мое замешательство, и покровительственно улыбнулся.

— Красиво, не правда ли?

— Они великолепны.

Сделав пару шагов поближе к картинам, я стал их рассматривать. Батальные сцены изображались очень реалистично. Мне тут же вспомнились сражения, в которых сам участвовал. Опомнился я только через несколько минут: ведь не любоваться картинами с историческими сюжетами я сюда пришел.

— А где картина, заинтересовавшая господина Старосельского? — обратился я к Пасынкову, стоявшему недалеко от меня.

— Она во втором зале.

Мы неторопливо прошли во второй зал галереи. Он оказался меньше, чем первый. Там были собраны картины менее именитых живописцев. Оказавшись в дальнем конце зала, губернатор остановился, да так и остался стоять на одном месте, ничего не говоря. Его что-то сильно озадачило. Я подошел к нему, и мне стала понятна причина его замешательства. На стене, там, где когда-то, видимо, висела картина Бернарди, было пусто.

***

— А где же картина? — почему-то у меня спросил губернатор, как будто бы я мог ответить на его вопрос. Он озадаченно смотрел то на пустую стену, то на меня.

— Кажется, её украли. — Это единственное, что сразу же пришло мне на ум.

— Не может этого быть! Сейчас мы всё узнаем!

Губернатор хотел позвать ординарцев и прислугу, но я его уговорил пока повременить с этим, не поднимать лишнего шума. Дело запутывалось окончательно. Почему Старосельского так интересовала картина Джорджио Бернарди, купленная Пасынковым? Уж не из-за нее, вернее, не из-за проявленного к ней интереса его убили?

— Ваше превосходительство, расскажите, что конкретно было изображено на картине? Вы ведь, верно, помните её сюжет.

Пасынков немного помолчал, раздраженно посматривая в мою сторону. Ему, конечно, хотелось сразу же допросить своих домочадцев. И судя по его настроение, ничем хорошим для них это не могло закончиться.

Наконец он неуверенно проговорил:

— Бернарди изобразил на ней трех девушек периода Древней Греции, то ли купающихся, то ли набирающих воду из ручья. Без одежды. В общем, ничего особенного. — Он замолчал, а потом торопливо добавил: — Мне такая живопись не нравится, да захотелось порадовать приятеля, который знаком с Бернарди.

Теперь мне стало понятно, почему он медлил с ответом. Не думал, что этот старый вояка может стесняться. Подумаешь, обнаженные купальщицы. Да таких купальщиц каждый год появляется сотни, но их почему-то не крадут.

Дальнейшие расспросы показали, что Пасынков приобрел картину «Купальщицы» у её автора, т.е. у Джорджио Бернарди, за четыреста рублей. Как по мне, так он сильно переплатил. Впрочем, может быть я поторопился с выводом, ведь нельзя оценивать картину, не увидев её. Возможно, она стоит потраченных на нее денег.

— Ваше превосходительство, а как отреагировал Павел Николаевич, увидев «Купальщиц»? Он что-нибудь сказал? Какова была его реакция?

Мой собеседник задумчиво сказал:

— Знаете, а ведь вы правы. Он вел себя как-то странно. Я только теперь это понял. Он долго рассматривал картину, говорил, что она ему нравится. Вообще, увидев её, Павел Николаевич даже повеселел. Но знаете, эта веселость была у него какая-то злая, не настоящая. Так мне показалось.

— Он не сказал вам, почему его интересует именно эта картина?

— Нет, он не говорил об этом ничего. Сказал только, что хотел бы посмотреть приобретенные мной недавно картины, мол, его стала в последнее время интересовать живопись. Вот я ему и показал их. Да только одна картина Бернарди его заинтересовала. Возле остальных он даже не останавливался. Странно как-то, не находите, сударь?

Да, это выглядело очень странно. Ещё более странно то, что на следующий день Старосельского убили. Неужели из-за картины?

Я спросил у губернатора, когда он в последний раз видел «Купальщиц», но он мог сказать только приблизительно. Оказывается, эту картину он в последний раз видел как раз вместе со Старосельским.

— Видите ли, во второй зал я не часто захожу. Мои любимые картины находятся в первом зале. Но «Купальщиц» я видел в последний раз точно во время визита Павла Николаевича, — объяснил он.

Пасынков позвал ординарца, и велел ему выяснить, куда подевалась «картина с голыми девками». Целый час губернатор выяснял судьбу этого полотна, но никто из домочадцев и слуг ничего важного не сообщил. Судя по всему, картину украли из галереи вскоре после визита действительного статского советника Старосельского.

Мне не оставалось ничего другого, как раскланяться с губернатором Костромской губернии, предварительно записав в свою записную книжку кое-какие имена и адреса. Они могли мне пригодиться в расследовании этой странной истории. Он пожелал мне успехов, пригласил обращаться к нему, если вдруг у меня появятся какие-то вопросы или новости. Карета быстро довезла меня к постоялому двору купца Аничкова. Когда я наконец-то лег спать, часы показывали второй час ночи.