Париж: анатомия великого города

Глава пятая Место жестокое и прекрасное

Закончилось первое тысячелетие, а Париж так и не стал величественным городом выдающейся архитектуры. В 1051 году Анна Ярославна, дочь киевского князя Ярослава, прибыла из Киева в Париж, чтобы стать женой вдового и бездетного Генриха I, занявшего трон в 1031 году. Русская княжна была шокирована городской грязью и нищетой. Париж, убогий и неорганизованный город, был ничем не лучше, а иногда и проигрывал главному мегаполису Руси, покинутому Анной. Ее недовольство зафиксировано в киевских летописях: Анной написаны полные жалоб длинные письма на греческом языке, в которых она называет свою поездку ссылкой в «страну варваров, где дома мрачные, церкви уродливые, а обычаи противные».

Не удивительно, что Анна была шокирована Парижем. Столица Хлодвига ко дню прибытия русской княжны превратилась в развалины: главные церкви (Сен-Жюльен-ле-Повр, Сен-Северен, Сен-Бак, Сент-Этьен-де-Гре) с IX века стояли разграбленными, так и не восстановленными; дома, лавки, проезды и улицы Ситэ изрядно обветшали. Короли франков предпочитали битвы и военные трофеи красивой жизни в столице. Остатки и обломки галло-римских построек все еще попадались на улицах Парижа: развалины стали частью стен и площадей города. Не осталось и намека на упорядоченное градоустройство Парижа, существовавшее пятьсот лет назад. Окраинные улицы (особенно левобережье) превратились в грязный лабиринт, кишевший домашними животными, заполненный фекалиями, что кучами скапливались между ветхими строениями.

Вид Парижа в XI веке. Гравюра Адольфа Руарга (1810–1870). Библиотека иллюстраций Мэри Эванс

Начало второго тысячелетия от рождества Христова принесло столице Франции невзгоды и тяготы. Неурожаи стали причиной голода, крестьяне ради пропитания даже выкапывали трупы. Поколения безвольных королей лишили Париж последних признаков порядка и расстроили жизнь города. Жестокие законы Карла Великого продолжали действовать, на улице все еще можно было увидеть облаченных лишь в ножные кандалы преступников; обвиненных в распутстве женщин, раздев по пояс, секли плетьми, осужденным ворам, как баранам, перерезали горло. Но даже суровая длань правосудия не могла навести порядок в обществе, страдавшем от политической нестабильности и дорогостоящих войн.

Историк Фернан Бродель назвал это время веком культурного и политического подъема Европы. Слова Броделя означают, что именно тогда «христианский мир» из религиозной доктрины превратился в политическую программу, объединившую культурный и жизненный уклад огромных территорий, раскинувшихся от границ северной Европы до восточного Средиземноморья. Начало процессу единения и развития земель было положено несколько веков назад, а пиком этого процесса стал союз франкского королевства Карла Великого и папского престола в Риме. Однако глобальные политические процессы не повлияли на жизнь улиц. Большинство парижан того времени были счастливы уже тем, что просто выжили: конец света, которого ждали на переломе тысячелетия, так и не наступил. Волнения в обществе не прекращались, новые церкви строились по всему Парижу, но не могли утешить страждущих.

Горожане подавляли свои страхи, азартно и страстно предаваясь удовольствиям, музыке, вину и поэзии; мужчины и женщины, вспомнив древние традиции галлов, наряжались в одежды ярких расцветок, украшали себя золотом и серебром. Но вот регресс конца первого тысячелетия под аккомпанемент жалоб Анны Ярославны и гостивших в городе римских священнослужителей пошел на спад, и Париж начал свое превращение в великий город.

Ключевую роль в этом сыграли таланты и политическая дальновидность аббата Сен-Дени и главного советника Людовика VI — монаха-бенедиктинца Сюжера. Под его руководством Парижу удалось наконец сконцентрировать всю государственную власть в своих стенах, были организованы профессиональные гильдии, установлены пункты оплаты прохода грузовых барж по Сене. Людовик был одаренным политическим и военным стратегом, он не упустил победу в войне с англичанами, не уступил политического преимущества феодалам Франции. Король доверил Сюжеру тридцать лет править Парижем в условиях относительной свободы принятия решений. Аббат стал первым из длинной череды волевых королевских министров Франции, ясно понимавших потребности внутренней политики страны и правивших твердой рукой. Сюжер, человек маленького роста и тщедушного телосложения, был весьма умен и гибок, умело приспосабливался к переменам и обстоятельствам. В 1137 году, не оставив наследника, Людовик VI умер от дизентерии. Сын Людовика принц Филипп погиб на улице из-за несчастного случая: его убила дикая свинья, одна из множества бродивших в те времена по улицам Парижа. В этой ситуации Сюжер позаботился и о троне: организовал выгодный брак Людовика Толстого (преемника престола) с Элеонорой Аквитанской, чем утвердил главенство Парижа над землями юго-западной Франции. Из-за всех этих политических маневров к 1165 году и к рождению Филиппа-Августа полуразрушенный и едва застроенный Париж уже обладал всеми задатками великой европейской столицы.

Сразу после рождения Филиппа-Августа прозвали Le Dieu-donné, «даром Божьим». По одной версии, имя Филипп-Август означает, что принц родился в день двадцативосьмилетия правления его отца, когда всякая надежда иметь наследника покинула короля. Существует также легенда, которая гласит, что судьба новорожденного была предопределена: вечером дня рождения Филиппа у холма Святой Женевьевы две старухи подошли к студенту-англичанину и, смеясь, сказали: «Сей ночью Бог даровал нам королевского наследника, чья десница посрамит подобных тебе». К сказанному они присовокупили, что Филипп-Август пришел в этот мир, чтобы освободить Париж.

В воскресенье 27 июля 1214 года пророчество старух сбылось: солдаты Филиппа разбили армию короля Англии Иоанна Плантагенета. До этой битвы англичане относительно свободно передвигались по Франции и даже добавили Гасконь и Гиень к списку своих притязаний во Фландрии и Нормандии. Битва при Бувине во Фландрии определила будущее Франции в той же степени, что и сражение, произошедшее здесь восемьсот лет спустя[36].

В том, что король Иоанн потерпел поражение, нет ничего удивительного: сражение 1214 года было кульминацией череды мелких столкновений, военных хитростей и уловок, к которым Филипп-Август годами прибегал в борьбе с Иоанном.

В одночасье оказалась устранена угроза со стороны Плантагенетов важнейшим французским территориям, особенно Нормандии, расположенной в опасной близости от Парижа. Вместе с тем победа утвердила земли Франции в статусе страны, а Париж — в статусе столицы. По всему государству проходили празднества: горожане и селяне танцевали на площадях, в церквях звонили колокола и служили праздничные мессы. Крестьяне, никогда не покидавшие своих деревень, спешили в Париж, чтобы восславить короля и поглазеть на захваченных пленников. Эта победа стала гордостью нации, о ней помнили тысячу лет.

Но еще задолго до знаменитой победы Филиппа Париж выглядел как державный город. Строительство мощной крепостной стены, задуманное Филиппом за двадцать лет до битвы, было завершено незадолго до сражения. Филипп очень гордился своей стеной и, несмотря на плотную занятость внешней политикой, принимал непосредственное участие в ее планировании, а когда бывал в Париже, посещал стройку, чтобы лично удостовериться, как идут дела. Оборонительное сооружение начиналось у моста Искусств на правом берегу Сены, полукругом охватывало Марэ, доходило до набережной де Турнелль на левом берегу и возвращалось к нынешнему Институту Франции, минуя бульвар Сен-Жермен. Сегодня хорошо сохранившийся обломок стены можно увидеть в Ботаническом саду в Марэ. Бастион длиной 120 метров или около того был найден в 1945 году, он лежал поперек детской площадки для игр. Сегодня остатки ограждения выглядят крепким, мощным и надежным укреплением, вечерами тень от него густа и черна. Опоясавшая город стена обеспечила Парижу сто последующих безопасных лет, во время которых на город не было предпринято ни единой атаки.

Не менее важны для Филиппа-Августа были проекты строительства Лувра и крытого рынка Л’Аль. Филипп чувствовал себя стесненным старым дворцом на острове Ситэ, что и стало причиной начала строительства Лувра. Новый дворец был задуман отнюдь не помпезным, король вовсе не собирался поднимать свой престиж с помощью величественного сооружения. План Лувра предусматривал сооружение крайне практичное, призванное защитить город от набегов мародеров со стороны реки. Поперек течения Сены, с востока на запад, протянули тяжелую цепь, которую опускали, давая проход речному транспорту.

На западной оконечности стены была поставлена внушительная башня тридцати метров в высоту: отсюда можно было наблюдать за подступами к городу и отражать нападения. Современники прозвали новостройку «louver», «крепость» на старофранцузском. Так появился форпост обороны столицы. Внутри стены Филиппа-Августа по разные стороны реки возвели две башни, Гран и Пти Шатле, обращенные фасадами друг к другу, они отмечали вторую линию обороны и надзора за прилегающими землями. Башни использовались как административные здания, а позднее — как тюрьмы (в качестве темниц они, собственно, и прославились). Древний louver сегодня можно наблюдать в подземном вестибюле современного Лувра.

Идея построить рынок Л’Аль была вызвана необходимостью вывести хотя бы часть торговли с Греве — территории позади Гран Шатле. Долгие годы здесь размещались загоны для скота, кожевенные мастерские, красильни, живодерни и бордели под открытым небом, в этом месте царили жуткое столпотворение и антисанитария.

Расчистка этой местности и снос древних окрестных кварталов предоставляли большее пространство транспорту, стекавшемуся на остров или двигавшемуся в сторону провинций. Загруженность речных транспортных путей также росла, пробки на Сене превратились в серьезную помеху торговле. Виноторговцам особенно сильно досаждали задержки поставок хмельного товара на городские рынки. Доки у берега, который позднее превратился в Гревскую площадь (сегодня — площадь Ратуши, Пляс Отель-де-Билль), реконструировали, но заторы у мостов, застроенных деревянными домами и лавками, стали почти непреодолимым препятствием движению по реке и даже создавали опасности на пути барж. Городские власти решили не строить новые мосты, а переместить столичную торговлю на север города. Мясники и торговцы рыбой расположились вокруг доков, чем продлили рынки до улицы Сен-Дени; набережную и мосты заполнили иностранные купцы, менялы и жулики.

Король Филипп был человеком жестоким, и немало его почитателей-простолюдинов подражали ему в этом. В деловом и меркантильном Париже не было места для стариков, слабаков или немощных. Крестьяне боялись столицы, ведь, по их мнению, она кишела опасными преступниками и распутными шлюхами. Распродав товары на ярмарке, они со всей возможной поспешностью пускались в обратный путь к своим деревням. Филиппу-Августу удалось придать блеск политической репутации Парижа, продемонстрировать его военную мощь, вывести столицу Франции вперед всех конкурентов, не оставив городов-соперников даже в дальних странах. Столетие спустя после смерти Филиппа город все еще удерживал прочное положение, заняв достойное место в развернувшихся бурных событиях эпохи Возрождения.

Первой заметной переменой в городской жизни в новом тысячелетии стало вполне ощутимое ослабление пут жесткой общественной иерархии. Хотя у церкви и в миру существовало четкое представление о непреложной структуре общественного устройства (летописец Рауль Глубер определил общественную иерархию терминами «maximi», «médiocres» и «minimi»: король, рыцари, аристократия и их вассалы), в реальной жизни из-за политической раздробленности и наличия множества спорных территорий возникали неразбериха и произвол.

Город был не так открыт миру, как могло показаться на первый взгляд. В столице к тому времени сформировалась еврейская община. Вернее, евреи населяли столицу уже в V веке (о евреях-парижанах упоминал и Григорий Турский), они веками торговали и селились на окраинах города. Именно евреи установили прочные торговые отношения с левантийскими странами, французскими городами и южными соседями. В 1119 году на Еврейской улице, которая, как и улица Лантерн, связывала Большой и Малый мосты, были заложены синагога и бани. Существовали еврейские общины также на улицах Скорняков и Вьей Драпери, а иудейские кладбища занимали дешевые земли левобережья, между улицей Лагарп и улицей Пьера Сарразена.

Присутствие в городе евреев — еще одно свидетельство всемирной славы и богатства Парижа. Антисемитизм не заставил себя ждать. Уже рыцари первых крестовых походов, занятые сборами в Палестину, не доверяли евреям и опасались их влияния на экономику столицы: еврейские ростовщики ссужали деньги всем, кто был обязан жертвовать на «святые войны» — часто под грабительские проценты, — всем без разбора, даже каменщикам и виноделам. Недоверие быстро стало поводом для неприкрытого насилия: в 1180-х годах волна нетерпимости к иудеям прокатилась по всей стране. К концу века многие парижские евреи бежали из города, чтобы навсегда поселиться на юге, в Шампани, Бургундии или Эльзасе.

Однако были и те, кто, несмотря ни на что, вернулся, вновь поселился в своих старых домах или нашел прибежище вблизи Гревской площади и рынков Шампо. Вот тогда, в начале XIII века, Париж и стал культурным центром французских евреев. Чтобы послушать великого учителя Иегуду бен-Ицхака, известного как рабби Сир Леон, властителя умов Еврейской школы Парижа, ученые евреи съезжались со всего мира. Крестовые походы, а затем святая инквизиция изрядно повлияли на умы христианской Европы, и антиеврейские настроения росли и воплощались в жестоких и исполненных ненависти выпадах. Кроме того, иудаизм смешивали с ересью катаров, охватившей всю юго-западную Францию. В 1242 году по приказу папы Григория IX на Гревской площади было предано огню двадцать четыре телеги талмудической литературы. Нередки были и убийства; в 1290 году еврея по имени Ионафан признали виновным в богохульстве и ростовщичестве и сожгли заживо.

Евреев изгоняли, вырезали, оскорбляли, унижали, но они на протяжении всего столетия упорно возвращались в столицу. Париж нуждался в них, особенно в их финансовых талантах и деловой сметке. В поиске компромисса городские власти с разрешения монарха установили евреям ограничения на передвижения, сузив их мир до нескольких улиц: рю Сен-Мерри, рю дю Ренар, рю де Мусси, Сен-Бон и де-ла-Ташери. Позднее еврейская община заняла земли на востоке вплоть до рю Розье. В прошлом эта улица была внутренним бастионом стены Филиппа-Августа, а сегодня — сердце парижской общины евреев, этакий кусочек Тель-Авива в Париже.

Это спокойный район, хотя порой и в нем поднимается волна напряженности. В памяти жителей частенько всплывают ужасы Второй мировой войны. В витрине ресторана «Дели Джо Голденберга» среди кулинарных рецензий со всего мира можно увидеть пожелтевшую газетную вырезку, датированную 1982 годом, с рассказом о том, как араб расстрелял семерых мирно обедавших здесь человек. Это лишь самый последний из антисемитских инцидентов, в целом же евреи за всю историю Парижа слишком часто страдали и были гонимы.

Глава шестая Священная геометрия

В начале XII века в Париже существовало множество строительных проектов, но стало совершенно очевидно, что ему недостает большого храма. Город был полон паломников и священных реликвий, но так и не стал центром религиозной жизни страны. Громкие заявления священников и простых парижан о том, что столица является священным градом великой веры, без воплощения символа этой веры в камне были пустым звуком. Не менее серьезен был аргумент горожан о том, что без собора Париж не сможет стать настоящим оплотом христианства.

Епископ Парижский долго добивался от властей решения построить новый собор; о том же мечтал «серый кардинал» Франции аббат Сюжер, который за год до собственной смерти, в 1150 году, передал строящемуся храму витражи (витражное окно с изображением Девы Марии случайно разбили в 1731 году). Решение построить собор имело и политическую подоплеку: Париж продолжал соперничать с Римом, и парижане не могли проигрывать в архитектуре. Следовательно, чтобы Париж воспринимали как религиозную столицу, ему следовало приобрести материальное воплощение статуса — новый собор.

И вот за два года до рождения Филиппа-Августа, в 1163 году, на глазах крестьянского сына Сюлли, рожденного в долине Луары и ставшего епископом Парижским, в фундамент собора Нотр-Дам были заложены первые камни.

Сюлли не только осуществлял надзор за стройкой, посещая ее ежедневно, но и из собственного кармана финансировал часть работ, тратил ренту, полученную от владений, разбросанных вокруг Парижа. Первым делом следовало разобрать развалины церкви Сен-Этьен, построенной еще при Меровингах, и прилегавшего к ней рынка. В 1180 году работы по расчистке территории и строительству начались и наконец появились очертания трансепта.

Строители планировали возвести собор, который «станет над водами» словно огромный и величественный корабль». Внимательный взгляд заметит, что храм определенно возведен в парижском стиле, с акцентом на детали декора, а не на целостную монументальность образа (парижские мастера особенно гордились своим умением обрабатывать камень). В этом же стиле сооружены расположенные неподалеку храмы Сен-Дени и Сенли.

Камень для строительства доставляли из Вожирара и Монружа. Для того чтобы обеспечить пути подвоза строительных материалов с берегов Сены, в лабиринте острова Ситэ проложили новые улицы. Лишь через десять лет Сюлли увидел алтарь, а сам собор строили два века, но с самого начала стройки жизнь на площади, на Паперти Нотр-Дам, и по сей день считающейся центром Франции, била ключом.

Условия этой жизни были грубы и жестоки, не в пример строже условий конца Средневековья, описанных Виктором Гюго в романе «Собор Парижской Богоматери». Окрестности кишели проститутками, нищими и ворами, здесь часто вспыхивали эпидемии. Сена несла холеру, и болезнь частенько наведывалась в город, а запах мертвых тел разносился на десятки километров вверх по реке. Сюлли, однако, вопреки бедствиям, гордился своим достижением. В 1180 году сюда стеклись толпы, чтобы поглазеть на крестины Филиппа-Августа.

Если говорить проще, то Виктор Гюго был прав: Нотр-Дам де Пари фундаментально изменил Париж. Самым примечательным стало то, что собор был самым высоким зданием, когда-либо возведенным в Париже: его было видно за несколько километров, — и слава о нем быстро разнеслась по всей Европе. Нотр-Дам стал эмблемой новой цивилизации. Парижане получили возможность подняться на галерею и впервые разглядеть свой город во всех деталях.

Один из сюжетов, развернутых в романе «Собор Парижской Богоматери», затрагивает мистическую ауру, присущую собору. Подобно прочим прогрессивным мыслителям XIX века, Гюго сочетал почти слепую веру в силу науки с интересом к оккультизму. В 1830-х годах к работам над собором привлекли архитектора Эжена Эммануэля Виолле-ле-Дюка. Под присмотром специально образованной комиссии, в которой состоял и Виктор Гюго, архитектор завершил реконструкцию к 1846 году. Несколько лет проект реконструкции критиковали за излишнее копирование средневекового готического стиля. Но справедливости ради стоит заметить, что средневековые фантазии пробуждаются при одном только виде древних камней[37].

Более всего Гюго занимала старинная легенда о том, что архитектура храма является примером воплощения сакральной геометрии. Так, молва утверждала, что окна, двери, главные входы и характер постройки в целом — это аллегорическая проекция тайн древней науки, которую иногда называют духовной алхимией или герметической философией.

Воплощением зла в романе Гюго является священник Клод Фролло, попытавшийся разгадать тайну центральной части собора — символического портала. Здесь Фролло «даже поставил свою душу на карту ради того, чтобы принять участие в мистической трапезе алхимиков, астрологов и герметиков за столом, во главе которого в Средние века стояли Аверроэс, Гильом Парижский и Никола Фламель, а с другого края — затерявшийся на Востоке и освещенный семисвечником Соломон, Пифагор и Зороастр». Интерес Фролло к оккультной философии привел к трагедии, на примере этого персонажа Гюго показал беспомощность человека перед силами, движущими вселенной.

Традиции подобного мировоззрения существовали на протяжении всей христианской истории и восходят к дохристианским временам, к эпохе греческих мифов, к поклонению почитавшемуся алхимиками Гермесу Трисмегисту, иначе египетскому Тоту, богу магии и письма, которому приписывалось авторство множества текстов, каковые маги Средневековья и Возрождения применяли в качестве наставлений для экспериментов и изысканий. Целью устремлений алхимика считалось получение философского камня, иногда именуемого также «зеленый лев». Говорят, что угол, под которым внутрь собора смотрит статуя ворона на левом портале, указывает точное местонахождение философского камня, якобы спрятанного в здании одним из первых епископов собора Гильомом Парижским.

Огонь «алхимической философии» в XX век пронесли сюрреалисты под предводительством Андре Бретона. Это движение родилось на свет в Париже в 1924 году и стремилось возбудить «революцию умов»: изменить мировоззрение человечества так, чтобы мир вступил в новую эру. Сюрреалисты были религиозны, но питали ненависть к христианству: верили во Вселенную, где все противоречия сливаются воедино — в единую материю, описанную алхимиками. Пусть сюрреалисты не восхищались красотой собора, они были вынуждены признать, что Нотр-Дам наделен символизмом, и не только с христианской точки зрения.

Языку алхимии сюрреалисты учились по самым разным источникам — весьма примечательно, что еще в юности Андре Бретон прочел Гегеля, Джордано Бруно и Рембо. Однако никто не был таким привлекательным и загадочным, как их современник Фульканелли. Существование реального Фульканелли не доказано, хотя достоверно, что карточка с этим именем появлялась в «Ле Шат Нуар»[38] на Монпарнасе и в других модных местах того времени. Самая знаменитая его книга, раскрывающая тайны собора Нотр-Дам, называлась «Загадки соборов» и была опубликована в 1926 году в Париже.

Был ли Фульканелли выдуманным героем или ловким шарлатаном, мы не знаем, но его книги написаны весьма талантливо, полны туманных отсылок и таинственных намеков. Он стал легендой мира парижского оккультизма и психологических (духовидческих) экспериментов, культовой фигурой для сюрреалистов (ходили слухи, что Бретон тайно встречался с этой таинственной личностью и Фульканелли поведал ему о своей способности путешествовать во времени). Фульканелли сказал, что собор Нотр-Дам есть альфа и омега Парижа и «памятник концу времен».

В современном Париже обитает небольшое, но заметное число парижан, завороженных языческой магией жителей Лютеции и Парижа, существовавшей на заре христианства в этих местах. Книжные лавки, торгующие оккультной литературой, сегодня процветают. Самые преуспевающие и всегда полные покупателей (например «La Table d’Erne-raude» на улице Юше в доме 21) расположены на левом берегу Сены, в тени собора Нотр-Дам. В глазах приверженцев магических учений это вовсе не выглядит случайностью. Земля, на которой воздвигнут храм, издревле почиталась как священная: здесь друиды творили свои таинства, язычники поклонялись богам. Образы древних богов и верований, продолжавших жить в предрассудках обывателей или практиках тайных обществ, нашли отражение на фасаде и в интерьере собора. Праздник Шутов — четырехдневная сатурналия, отголосок языческих ритуалов — носил явно оргиастический характер и проходил в соборе, при этом часто заканчивался убийством или групповым сексом, и власти терпели это вплоть до второй половины XVI века.

Поэт Ален Жуффруа в 1992 году написал короткую работу о магической значимости Нотр-Дама, отдавая в ней должное Фульканелли. Жуффруа был секретарем Андре Бретона и хорошо знал нравы парижских сюрреалистов. Бретон и Жуффруа в компании приятелей ходили по церквям, чтобы посреди службы вслух засмеяться, оскорбив священнослужителей. Жуффруа в своей книге о Нотр-Дам вспоминает визит в старую церковь в Финистере в Бретани: престарелый Бретон сравнил ее с аквариумом.

Через несколько лет после того, как Жуффруа выпустил свою книгу в свет, я встретил его и расспросил о том, какие рассказы ходили в среде сюрреалистов о соборе. Он ответил, что в городе, который кажется неизменным, перемены происходят ежесекундно. И нет тому примера лучше, продолжал он, чем Нотр-Дам: в зависимости от точки зрения в разные времена собор являлся то символом надежды, то знаком трансценденции, то Храмом Разума, служил то штабом инквизиторам, то приютом паломникам, то убежищем магам, то церковью императорам…

…или обычной приманкой для туристов. Все зависит от точки зрения[39].

Глава седьмая Любовники и ученые

К 1223 году, когда умер Филипп-Август, Париж стал культурной столицей Западной Европы. Репутацию эту город заслужил не высоким уровнем жизни, а интенсивной интеллектуальной работой. При короле о городе заботились, укрепив его оборону, но для чужаков он продолжал оставаться мрачным, полным болезней и распрей.

Несмотря ни на что, город притягивал ученых, торговцев, политиков и поэтов, стекавшихся в прославленный Париж — столицу наук и искусства. Собрания городских библиотек, великолепные витражи, скульптуры и архитектура религиозных сооружений, разбросанных на Ситэ к югу от холма Святой Женевьевы и к западу от Сен-Жер-мен-де-Пре, были так же знамениты, как велики сами ученые мужи. Улицы были грязными, но архитектурные сооружения — величественными. Руины знаменитой церкви Сен-Поль-де-Шан, построенной в 1107 году на улице Сен-Поль в Марэ, — самого популярного религиозного сооружения XII столетия — можно видеть и сегодня. На площади перед Лувром можно лицезреть руины церкви VI века Сен-Жермен-л’Оксеруа, которая была скрыта под напластованиями пяти веков религиозного строительства. Прилегающие к площади улицы Претр-Сен-Жермен-л’Оксеруа и Арбр-Сек существуют с XIII века и более или менее сохранили изначальный облик. Они лежат на границе религиозного центра средневековой столицы Франции.

Городу еще только предстояло стать великим мегаполисом, облеченным политическим влиянием, пока же этому мешали внешние факторы: в основном неуемная энергия англичан, в том столетии не раз приводившая островитян под парижские стены. Внутренний аппарат управления был испорчен излишней близостью к монархии, а восшествие на трон череды слабых королей Капетингов, одержимых религией, деньгами или собственной значимостью, ослабляло его все сильнее. Эти правители не считали нужным уделять внимание менявшемуся городу, его населению или бюджету.

Филипп-Август, однако, приложил значительные усилия к улучшению повседневной жизни: образовал полицию, построил систему канализации. Выглянув из окна Лувра (ставшего к тому времени королевским дворцом), Филипп был столь шокирован ударившим в нос зловонием, что, по свидетельству его врача, немедленно решил вычистить Париж. Неподъемная задача для города, по улицам которого ходил домашний скот: системы канализации не существовало, а большинство жителей столицы избавлялись от нечистот, попросту выбрасывая их на улицу.

Но это был священный город: в нем насчитывалось более двадцати церквей, собор и главный университет Европы. Взошедший на трон после Филиппа Людовик VIII умер в 1226 году в военном походе на юго-запад то ли от дизентерии, то ли от отравления. Его преемнику Людовику IX было всего двенадцать лет отроду. Своей набожностью и бесконечными молитвами король уже в том возрасте снискал славу самого благочестивого из рода Капетингов. Он часто постился и стал словно прозрачным от постоянного голода и воздержания, чем пугал приближенных. Его правление во многом отбросило Францию назад, а единственной «заслугой» стало введение в стране инквизиции. Людовик считал себя мистиком и был полным профаном в делах мирских. Его критиковали за уступку Англии огромных территорий согласно Парижскому соглашению 1259 года. Однако Людовика окружали талантливые и верные советники, чьими стараниями Париж и Франция достигли процветания.

При Людовике начал формироваться эстетический образ Парижа. Например, в церковь Сен-Шапель, построенную Людовиком Святым, желавшим иметь возможность молиться в любое время дня и ночи, поместили самые важные реликвии Европы, в числе которых оказались терновый венец и частица креста, на котором был распят Христос. Церковь Сен-Шапель была образцом европейской религиозной архитектуры и церковного искусства. Парижская поэзия бурно развивалась, хотя, как правило, подражала, а иногда просто копировала песни поэтов Миди — Юга Франции. В обществе возродился интерес к классической литературе, особенно к Овидию. Умонастроения в культурных кругах Парижа тех времен весьма показательно отражаются в истории Абеляра и Элоизы. Строго говоря, хронологически события относятся к XII веку, хотя и стали известны всей Европе только к середине XIII столетия и считались предостережением от смешения возвышенной философии и плотских желаний.

История эта преисполнена отвратительных оправданий жестокости и содержит множество мазохистских элементов, представляющих интерес для психоаналитика. Сюжет ее стал популярен во времена Ренессанса, да и сам Абеляр был портретом мыслителя тех времен, разрываемого страстными поисками истины, с одной стороны, и плотским вожделением — с другой. С назидательной целью легенду включили в длинную поэму «Роман о розе», которую начал писать Гильом де Лоррис, а закончил Жан де Мэн между 1275 и 1280 годами. Эта поэма явилась своего рода пособием по «искусству любви» (наследуя в этом отношении сочинениям Овидия) и философским осмыслением множества практических аспектов любви и брака. Чосер перевел на английский язык первую часть поэмы и большой отрывок второй, а подлинные письма Абеляра и Элоизы, по слухам, находились в Италии и принадлежали Петрарке.

История любви Абеляра и Элоизы развивалась в относительно толерантном обществе Парижа 1100-х годов, но широкую известность обрела в 1250-х годах, когда Университет Парижа завоевал авторитет и определял, что есть вера, а что — ересь. Парижских интеллектуалов драма Абеляра и Элоизы привлекала сочетанием философских и теологических рассуждений с изощренными формами принуждения и запрета. Ее до сих пор считают точной картиной интеллектуальной жизни города во времена Людовика IX.

Между тем вовсе не стоит называть ее историей любви.

Провинциал Пьер Абеляр приехал в Париж в 1106 году, чтобы изучать логику и философию. Париж только-только достиг пика славы интеллектуальной столицы. Со всей Европы стекались студенты в Парижскую соборную школу, чтобы постигать логику, философию и теологию под руководством архиепископа Парижского Пьера Ломабара, моралиста Пьера ле Шантре, богослова Пьера ле Ман-жера и прочих не столь ярких в тени холма Святой Женевьевы светил[40].

Абеляр уже изучал философию, будучи воспитанником Росцелина из Локминэ (местечко неподалеку от Бреста). И сначала Пьер увлекся росцелиновской номиналистической доктриной, согласно которой все происходящее на грешной земле является лишь слабым эхом совершенного разума Божьего. Прибыв в Париж, Абеляр начал свою учебу в Соборной школе у Гильома де Шампо. Вскоре, преисполнившись характерным для магистра наук снобизмом, Абеляр принялся вступать в дискуссии с Гильомом, критикуя как учение Росцелина, так и взгляды нынешнего учителя. Гильом де Шампо полагал, что все происходящее в мире материальном является сутью вселенной, а из этого следует, что личность формируется под воздействием стечения случайных обстоятельств. Абеляр, выступая против обеих точек зрения, создал собственную концепцию и стал преподавать сам, переманив учеников рассерженного и жаждущего отмщения Гильома.

И в этот момент Абеляра настигла любовь. Священник собора Парижской Богоматери Фульбер нанял его в учителя богословия и философии для своей племянницы Элоизы. Молодой преподаватель еще до того снимал комнаты в доме Фульбера (довольно большом здании, которое можно и сегодня видеть на улице де ла Шануанесс на острове Ситэ) и не счел за труд таким способом отдать долг учтивости гостеприимному хозяину. Абеляр был самоуверен и тщеславен, не упускал случая похвастаться карьерой и блеснуть умом, был уверен, что производит неотразимое впечатление на женщин. Он был красив и знал толк в versi d’amore[41]. Элоизе было всего восемнадцать, почти на двадцать лет меньше, чем Абеляру, но девушкой она была лукавой, умной и, что особенно нравилось ученому, «полна того, чего ищет всякий любовник». Другими словами, девица была в соку и свободна.

Дни проходили в любовных играх и беседах. Ипостась Абеляра-ученого отошла на задний план («поцелуи превозмогли слова разума», как писал сам влюбленный). Последовали жалобы студентов, что их преподаватель перестал готовиться к лекциям, не выдвигал новых концепций, а только перерабатывал старые идеи, да сочинял любовные стихи. Запутавшись, Абеляр на время забросил свои обязанности и увез Элоизу в Бретань, где вступил с ней в тайный брак, у них родился сын Астролябий. Однако подвижный и склонный к логическим абстракциям ум Абеляра-ученого не был готов к семейному быту. Фульбер уговорил его держать брак в тайне и вернуться к преподаванию. Что было противозаконно: в те времена брак рукоположенного клирика-ученого был делом неслыханным.

Вернувшись в Париж, Абеляр совершил роковую ошибку: отослал Элоизу в монастырь Аржанталь на постриг. Фульбер, разумеется, решил, что Абеляр пытается избавиться от Элоизы навсегда. Дядя задумал месть: «Они сговорились против меня с яростной решимостью, — писал Абеляр, — и однажды ночью, пока я спал в своей комнате, подкупили одного из моих слуг и осуществили свою жестокую постыдную месть». Группа мужчин под предводительством Фульбера прижимала Абеляра к полу, а другие быстро отрезали оба его яичка.

Даже для того жестокого столетия это было слишком. Исполнителей преступления (кроме Фульбера) быстро поймали и в наказание кастрировали. Абеляру это принесло мало утешения: да, он прославился, но благодаря «подпорченным» гениталиям, а не таланту и победам в дебатах. Стремительным взлетом к высотам интеллектуальной элиты Парижа молодой ученый нажил себе немало врагов, которые теперь получили повод глумиться над несчастным философом-кастратом.

Сводя счеты с бывшим учеником, Росцелин опубликовал открытое письмо, в котором издевательски насмехался над увечьем Абеляра. «Определяющие мужчину органы отрезаны, — писал он, — и тебя нельзя называть Петрусом, теперь ты — Петрус с изъяном. Ты ставишь на своих гнусных письмах печать с изображением мужской и женской голов… Я собирался сказать про тебя много справедливых и очевидных истин, но, так как выступаю против неполноценного мужчины, не стану завершать и оставлю свой труд».

Научный конкурент Абеляра Фулько составил для несчастного перечень плюсов кастрации: теперь он мог, например, спокойно пройти сквозь толпу замужних дам или играть даже с обнаженными девушками. Он советовал Абеляру держаться подальше от «тайных сборищ содомитов» и ерничал: «Блаженны кастрировавшие себя ради царствия небесного».

Абеляр удалился в монастырь Сен-Дени, занял впоследствии пост аббата в обители Сен-Жильда в Бретани. Он снова обратился к изучению теологии и философии и, стремясь вернуть себе расположение высшего общества, принялся «заигрывать с интеллектуальным Парижем». В конце концов Суассонский собор осудил Абеляра за ересь: de jure за сомнения в хронологии церковного учения, de facto за то, что он умудрился сделаться врагом весьма влиятельного святого Бернарда Клервоского. Стараясь утвердить себя ученым мужем, вооруженным «орудием диалектического ума», Абеляр был повторно унижен личным приказом папы молчать.

Абеляр так и не разлюбил Элоизу: в лесах Сен-Дени он воздвиг храм Духа-Утешителя, «Параклета», и посвятил его возлюбленной. Этот порыв раздул пламя скандала, на жизнь Абеляра даже покушались. В последние годы жизни злосчастных любовников их роман вступил в новый этап, отношения приобрели еще более пикантный характер, о чем свидетельствует их переписка.

Первейшим же источником знаний о тех событиях является откровенная и горестная автобиография Абеляра «История моих бедствий», повествующая о философских спорах, путешествиях, страданиях, но больше всего о любви к Элоизе и «проклятой постели». Хотя произведение и адресовано загадочному «другу», оно явно обращено к Элоизе, которая, прочитав, взялась писать ответ. Повесть Элоизы бурлит сексуальностью, блещет интеллектом и выдвигает смелые мысли и идеи, за которые сто лет спустя ее сожгли бы на костре как еретичку. Интереснее всего то, что в ответ на холодные рациональные рассуждения Абеляра о святости и отречении от мирских утех Элоиза просит оставить женщинам «земные радости», которые Абеляр обещал лишь мужчинам. Девушка не желает возносить (или принижать, как она считает) женщин до статуса мучениц и святых. Она не побоялась назвать сексуальность двигателем любви: «Если звание жены священно или официально, — писала она, — я хочу занять место друга или, если не постыдишься того, наложницы, шлюхи».

Откровенная сексуальность Элоизы — открытый вызов властителям дум той эпохи. Нет сомнения, что подобная женская смелость рано или поздно должна была столкнуться с мужским насилием. Элоиза была наказана вдвойне: она была лишена общества людей и — хуже того — искалеченного возлюбленного.

Однако преступными отношения любовной пары сделал не секс (Париж того времени, образно выражаясь, сотрясался от наполнявшей его бурной сексуальной жизни), а то, что их поймали с поличным. Фульбер в глазах современников был неправ и излишне жесток, но, когда кастрировал Абеляра, в каком-то смысле поступил справедливо. История заставляла публику содрогаться от будоражащей смеси ужаса и пикантных деталей.

Нет ничего удивительного в том, что история общества тех лет полна рассказами об отсечении гениталий. Некий Жильбер де Нога, например, в своих мемуарах повествует об ужасных пытках, которыми развлекался Тома де Куси, подвешивая жертвы за пенис, пока тот не отрывался от тела. Другая история рассказывает о том, как некая монахиня влюбилась и забеременела от молодого каноника. Ее заставили лично кастрировать любовника и лишь затем вернули обратно в обитель. Из фаблио[42] о распятом священнике мы узнаем о священнослужителе, которого некий скульптор застал в постели со своей женой. Пастырь бросился к распятию, раскинул руки и притворился Христом. Муж-рогоносец сделал вид, что не узнал священника и подправил «деревянную» статую Христа, отрезав несчастному «лишние» причиндалы — пенис и яички.

Полную столь привлекательной для публики жестокости легенду об Абеляре и Элоизе поэт-современник с Юга, Жеан де Ниса, назвал «историей послаще вина с медом».

Менее склонные к романтизму современники вспоминали об Абеляре прежде всего как об отце-основателе Университета Парижа. Главным доказательством тому служит факт, что этот ученый первым обратился к диалектике, подкрепленной логикой. Балансируя на грани ереси, Абеляр отказался от всепроникающей примеси мистицизма в науке.

Вторым доказательством служит то, что, оставив покой Нотр-Дама ради холма Святой Женевьевы, ученый привел философию из лона церкви в гражданское общество, где она прочно обоснуется на тысячу лет. Действительно, со смерти Абеляра пройдет совсем немного времени, а разрозненные группы интеллектуалов, собравшись вокруг холма Сен-Женевьев, сольются воедино и образуют гильдию — первый университет Парижа. В 1257 году капеллан Людовика IX Робер де Сорбонн создаст коллеж, давший имя Университету Парижа. К концу столетия Сорбонна была известна уже всей Европе.

Изначально коллеж был основан для помощи неимущим школярам: на его территории проживало шестнадцать учеников разных национальностей. Однако очень скоро весь христианский мир начал финансировать учебное заведение, размах операций коллежа впечатлял. Сначала коллеж завладел зданиями на улице Перерезанной Глотки (как видно из названия, в этом районе промышляли воры и убийцы) напротив римских терм, позже занял улицы Дье Портес и де Макон, расположенные ближе к нынешней площади Сорбонны. Сначала репутация учебного заведения строилась на строгости, с которой студенты обличали ересь и противодействовали ей, как, например, влиянию монахов нищенствующих орденов на обывателей Парижа. Это мгновенно настроило против университета наживавшихся на легковерии и набожности прихожан аббатов и епископов как в Париже, так и в его округе. Антиклерикальные и бунтарские настроения Сорбонны проявились уже в дни ее основания.

Но важнее всего то, что учреждение университета способствовало выдвижению столицы Франции на первое место среди городов Европы, как и постройка собора Парижской Богоматери, и обильные доходы городской казны от речной торговли. Мнивший себя главным конкурентом Риму, Париж завидовал влиянию папского престола. Мощь Рима составляла власть политическая, опиравшаяся на богословие, а Париж возвысился благодаря власти мирского интеллекта, главным образом бурлившего вокруг холма Святой Женевьевы.

Именно здесь, в среде ученых мужей, собравшихся со всей Европы, формировалась мысль нового тысячелетия. Студентов и преподавателей университета интересовали отнюдь не постулаты, официально утвержденные церковью, а вопросы, ответы на которые еще не были найдены. В этом окружении, часто в горячих спорах и диспутах, рождались идеи и учения, определившие ход европейской мысли на века вперед. Становление университета шло неспешно и определялось более экономикой города и настроением общества, нежели развитием интеллектуальной жизни города. Абеляр, например, обрел популярность благодаря не доктринам, которые преподавал своим ученикам, а лекциям на открытом воздухе на рю дю Фуарр (в переводе «Соломенная улица» — намек на навесы, которые строили студенты) у подножья холма Святой Женевьевы. Но мысль об объединении всех школ и учителей не приходила тогда в головы ни студентов, ни преподавателей.

Да и набор дисциплин мало отличался от того, чему учили во времена Римской империи: стандартный trivium — из грамматики, риторики и диалектики (ограниченной обычно одобренными церковью Платоном и Аристотелем) и quadrivium — из музыки, арифметики, геометрии и астрономии. Левый берег Сены почти полностью был отдан для жизни и учебы студентам и отделен от остального мира различными версиями разговорной латыни.

Вместе с числом парижских интеллектуалов увеличивалось количество образованных ремесленных мастеров — mercatores, — проживавших в определенных районах города, в отличие от безграмотных ремесленников, чьи лавки были беспорядочно разбросаны по всему городу. Наряду с образованием братств, объединявших людей по общности интеллектуальных и профессиональных интересов, в гильдиях формировалось сознание горожан, отделявших себя от провинциального индивидуализма коллективным трудом. А когда мастера, объединившиеся в гильдии, расселились вокруг учебных заведений и монастырей, Париж начал обретать истинно городскую форму и сущность.

Новый Париж стал городом-космополитом. Перенаселенная округа Кафедральной школы Парижа обозначила необходимость назначить studia generale, т. е. места обучения студентов разных стран — как это уже сделали образовательные заведения Болоньи и Салерно. Новые места встреч студентов и преподавателей образовали позднее Universitas magistrorum et scholarium, при котором в XIII веке существовало четыре факультета: богословский, церковного права, медицинский и гуманитарных наук. Студентов поделили на «нации». В XIII столетии студентами «Франции», помимо французов, считались испанцы и итальянцы; «Англии» — англичане и немцы; «Пикардии» — жители Голландии, Фландрии, Фламандии и Люксембурга.

Университет стал прибежищем молодых интеллектуалов, часто вступавших в конфликт не только с простыми парижанами, но и с властями столицы. О горожанах студенты отзывались презрительно, прозвали их «Жак-Простак». Кличка намекала на то, что все горожане — глубоко провинциальны и стремятся удовлетворять лишь собственные животные прихоти. Первые известные историкам студенческие волнения зафиксированы в 1229 году в Сен-Марселе в пригородной таверне из-за высоких цен на вино. Возмущенные студиозусы были сильно биты соседями хозяина таверны, сбежавшимися на выручку товарищу. Школяры вернулись на следующий день уже вооруженные и с толпой, жаждущей расколотить пару голов. Драка переросла в широкомасштабное уличное сражение, охватившее весь район и изрядно напугавшее прохожих. В конце концов в драку пришлось вмешаться королевским гвардейцам, были убиты и покалечены многие студенты. Возмущенные студенты и преподаватели на время покинули город. Конфликт удалось уладить лишь после того, как власти обещали университету защиту.

Студентов с трудом, но терпели: все-таки они везли в город деньги и поднимали престиж Парижа в Европе. Летописец Жак де Витри жаловался, что утомлен обилием иностранных лиц и манер, встречавшихся по всему Парижу, особенно вокруг университета на левом берегу Сены.

«Англичане — хвастливые пьяницы, — описывал жизнь молодого университета де Витри, — французы, имея в виду всех, кто не рожден на острове Ситэ, — гордецы, слюнтяи и неженки; немцы сплошь дики и вульгарны; норманны суетны и хвастливы; пуатийцы — предатели; бургундцы глупы и жестоки; бретонцы ветрены и непостоянны; сицилийцы — тираны; ломбарды — жадины и злодеи; римляне — мятежники».

Преувеличивал ли де Витри острого слова ради, мы не знаем, но улицы левобережья в округе университета были местом опасным и беспокойным, а объявивший себя столицей мира Париж — городом изменчивым и непостоянным.

Глава восьмая Святые, поэты, воры

Тринадцатое столетие стало веком крайностей. С одной стороны, правление Филиппа-Августа благодаря военным победам, жесткому управлению и завоеванным территориям стало поворотным временем в истории Парижа и Франции. Никогда еще политический авторитет страны не был так высок. С другой стороны, то был век фанатичной веры в Бога. Общество начала XIII столетия, имитируя установившийся еще во времена Лютеции божественный порядок, делилось на высокородных господ, клириков и крестьян. Однако под напором среднего класса парижан, интересы которого разительно отличались от потребностей правящей верхушки, эта иерархия начала дробиться. Первым порывом монархии, столкнувшейся со смещением приоритетов в обществе, стало обращение к авторитету христианства, четко проявилось в правлении Людовика IX — Людовика Святого, канонизированного в 1297 году. Этот монарх был аскетом, его догматизм и жестокость (именно он ввел в Париже инквизицию и финансировал ряд кровавых и провальных походов в Святую Землю) более подошли бы современным серийным убийцам, нежели королю Франции.

Несмотря на религиозный пыл монарха и демонстративное пренебрежение ко всему земному, Париж при Людовике IX процветал. В 1242 году король приказал построить Сен-Шапель, и Париж получил одну из самых красивых и загадочных церквей, поражающую воображение изящной работой по камню и росписью с изображением звездного небосвода. Взгляд, брошенный на низкий потолок нижней часовни, и сегодня заставляет почувствовать мистическую связь духовного и земного. Ничто так не являет связь материального и духовного миров, которая определяла умонастроения XIII века, как Сен-Шапель.

После смерти Людовика Париж начал медленно терять былое величие. Отчасти это происходило из-за небрежения преемника Людовика Святого Филиппа III, прозванного «Le Hardi»[43]. Большую часть своего времени он проводил вдалеке от Парижа, участвуя в различных военных походах. Оскудение обострилось при Филиппе IV, взошедшем на трон в 1285 году и сильно унизившем город.

К этому историческому моменту Сена делила Париж на три четко разграниченных района: Le quartier d’Outre — Grand-Pont (квартал за Большим мостом), Le quartier d’Outre-Petit-Pont (квартал за Малым мостом) и Le quartier de la Cité (Ситэ), названия вскоре сократились до La Ville, L’Université и La Cité (Ла Билль, Университэ[44], Ситэ). Районы существовали вплоть до разделения Парижа на 20 округов несколько столетий спустя. В Ла Билль находились торговые кварталы и дома самых состоятельных семейств Парижа: Барбе, Бурдонов, Попенов, Бонн-Филль, Пиз де О. Жили в Ла Билль и не самые богатые парижане, с менее звучными и более прозаическими и весьма распространенными фамилиями: Ле Гран, Ле Гросс или Буланже[45], но они не могли позволить себе арендовать больше одной комнаты или спали в одном помещении со слугами и домашними животными.

Ла Билль входил в Фобур Сен-Дени, здесь и по сей день множество улиц сохранились почти неизменными — взять, к примеру, улицу Мале Пароле[46] (сегодня это улица Мовез Пароле — улица Скверных Слов) или рю де Ломбар (ломбардцы в те времена, как известно, были менялами). В Ла Билль работали около сотни итальянских банкиров (так называли ростовщиков, которых частенько изгоняли из города, если только они, подобно богатейшему человеку Парижа Гандольфо Арселли, не покупали себе право на постоянное проживание в столице).

Район Университэ сильно отличался от Ла Билль. Правобережье перестраивали в соответствии с требованиями властей и торговцев. Здесь возводили солидные административные здания, везде, где возможно, прокладывали прямые дороги, строили перекрестки, облегчавшие движение транспорта и перемещение товаров. Левый же берег Сены развивался в соответствии с потребностями коллежей, церковных приходов, монастырей и монашеских орденов, здешних обитателей мало интересовал город, лежавший за пределами района. Даже торговля левобережья подчинялась академическим нуждам. Единственный в городе магазин чернил Асцелины де Ройе располагался на улице Сен-Виктор, а все восемь книжных лавок Парижа размещались на территории от улицы Нев-Нотр-Дам, пролегавшей буквально в тени великого собора, до улицы Скотобоен (нынешняя Муфтар) — главной улицы, ведущей к Латинскому кварталу.

Считалось, что политический и религиозный центр города сосредоточен вокруг собора — на Ситэ. Величавое и роскошное здание Отель-Дье, знаковое для города место, стояло здесь же, напротив Нотр-Дам, а проживали в нем тридцать монахов и двадцать пять монахинь. Левый берег был соединен с островом Ситэ Малым мостом, а правый — двумя: Большим и де Мибрай (или «Половинчатым»), сходившимся с Малым мостом и обеспечивавшим прямое сообщение между левым и правым берегами Сены. Перебраться с одного берега реки на другой даже в эти времена было подобно переезду из одной страны в другую, от одного образа жизни к совсем иному. Бывали даже случаи, когда люди отказывались переселяться на другой берег, утверждая, что учиться на противоположной стороне нечему и смотреть не на что.

В это время зародился так раздражавший благородное сословие Парижа класс буржуа. Впервые термин «буржуа» встречается в королевском документе 1134 года и определяет свободных бюргеров города, не подходящих ни под одну из ранее устоявшихся официальных социальных категорий: не подневольный крестьянин, не ремесленник и не аристократ. Париж населяли самые разные люди: нищие, крестьяне, ремесленники, студенты, торговцы, монахи, рыцари, аристократы — достаточно персонажей, чтобы наполнить целый мир. Буржуазия, таким образом, явилась новым феноменом в классификации королевской администрации. Более того, король и аристократия готовы были поделиться с народившимся сословием властью, так как буржуазия не была связана какими-либо клятвами верности и обязательствами.

В эти годы буржуазия окрепла и развила сложную иерархическую структуру, различавшую членов общества по произношению, манерам и состоянию, а не по рождению. Тогда же в обществе определилась «высшая буржуазия» — класс, опасно приблизившийся к аристократии, подражающий ее манерам, но жестко отделявший себя от нее запросами и требованиями.

Самые знаменитые семьи Парижа в определенной степени связаны с буржуазией того периода или произошли из ее среды. В столице в то время проживало примерно 100 000 человек, и приток мигрантов быстро переполнил город. Большинство новых домов были построены из дерева (потому оказались недолговечны, и сегодня их не осталось). Высокие, узкие и ненадежные здания были перенаселены, средняя площадь комнаты не превышала десяти квадратных метров, а все семейство буржуа, со слугами, животными и садиком перед домом, в среднем занимало около 80 квадратных метров. Большинство жилых помещений были обращены окнами не на улицу, а во двор, фасады зданий не превышали шести-семи метров в длину.

В Париже было не больше двадцати влиятельных семей, но власть их была огромна. Все они искали сближения с расчетливой и состоятельной торговой буржуазией. Давшая свое имя нескольким парижским улицам семья Бурбонов, например, состояла с торговцами и речными купцами в союзе более тесном, чем с монархическим домом. То же самое можно сказать о семье Арроде, связанной матримониальными альянсами с Бурбонами и основавшей часовню своего имени. Даже богатейшая семья Парижа Жантьен, обустроившаяся в роскоши на улице Ламбер де Шиль (ныне улица Руа-де-Сисиль), считала необходимым наращивать и укреплять добрые связи с новорожденным средним классом, а не с королевскими лизоблюдами.

Именно нелюбовью и страхом перед новым классом объясняются некоторые странные законы 1294 года Филиппа Красивого, запрещавшие буржуа владеть каретами, носить мех горностая и драгоценные камни, иметь больше одной перемены одежды в год и покупать иностранные продукты. Однако законы эти не соблюдались, и в Париже процветали винные рынки, торговцы специями, портные и ювелиры со всей Европы.

Чувство зависти Филиппа Красивого по отношению к новому классу парижан не мешало ему, тем не менее, транжирить деньги, которые буржуа приносили городу. В своем «Трактате во славу Парижа» Жан Жанденский описывает великолепный пир, который в июне 1313 года Филипп устроил в честь короля Англии Эдуарда II. За два дня празднования королевские гости поглотили 380 баранов, 200 щук, 189 свиней, 94 быка и 80 бочек вина. Париж, по словам Жана, был «городом, полным чудес», равного которому нет во всей Европе.

Нет ничего удивительного в том, что при Филиппе Красивом город почти полностью обанкротился. Король был одержим строительством зданий и памятников самому себе — чего стоит только крыло дворца Филиппа-Августа на острове Ситэ — проект, который, несмотря на вложенные в него средства, так и не был завершен. Грандиозные проекты обошлись городу в огромную сумму. Когда денег не хватало, Филипп конфисковывал частные владения, отказывался от своих личных долгов и учредил новый, крайне непопулярный налог на ведение дела в черте города (maltôte). И, словно этого мало, чтобы повысить доходы короны, он лично отдал приказ тайно уменьшить количество золота в монетах страны.

Отчет о переписи налогоплательщиков Филиппа «Le Livre de la Taille de Paris» («Книга податей Парижа») в деталях описывает столицу. Из этого компендиума мы видим, например, что на улице Кинкемпуа, проходившей неподалеку от собора Нотр-Дам, вполне гармонично уживались рыцари, смерды, слуги и ремесленники. Имена горожан звучат со старинным простодушием — здесь каждый определялся, как в деревне, по происхождению или профессии: например, Жанно де Нантерр (Жан из Нантерра), Жеан ла Норманн (Жеан-нормандец), Робер ле Макон (Робер-каменщик), Жюльен де ла Рюэль (Жюльен с маленькой улочки). Женщин различали примерно так же: дама Агнесс или дама Ажас ла Савоньер (госпожа Ажас, делающая мыло).

Это был город простых людей, где провинциальный трувер[47] Рютбеф бродил по улицам и издевался над жадными горожанами, жуликами-политиками и злыми священниками. У него это получалось очень даже неплохо; может, оттого, что Рютбеф сам был провинциалом. Родился он примерно в 1230 году в Шампани, а в 1248-м приехал в Париж с целью поступить в университет. Здесь он тесно общался с «голиардами» — бедными клириками, которые, несмотря на всю свою образованность, не могли найти работы ни в лоне церкви, ни при дворе и имели привычку громко стенать и сетовать на латыни на свои беды. Возможно, именно эти разочарованные мудрецы дали поэту кличку «Рютбеф», «неотесанный бык», символизировавшую поведение и статус провинциала в столице.

Вскоре трувер забросил учебу и подался в уличные жонглеры, выступал на рынках и площадях вокруг холма Святой Женевьевы. Жонглерами называли всех уличных актеров (от латинского «joculatores» — игрок или актер), в каком-то смысле прямых потомков мимов и гистрионов — музыкантов, певцов, акробатов и трубадуров, странствовавших по городам Священной Римской империи. Рютбеф писал сатиру, споря с окружающими и самим собой. Он не закрывал глаза на тот факт, что средний парижанин — это помесь эгоизма и жестокости.

В своих «Поэмах о несчастьях» (Les Poèmes de L’Infortune) Рютбеф создает портрет жестокого города, далекого от великолепия королевских дворцов. Замысловатые, а иногда гротескные стихи созданы в форме обращений-причитаний, какими нищие выпрашивают подаяния. Они блестяще сочетают истинную поэзию и пафос, с которым Рютбеф клеймит себя как неизлечимого игрока, «не помнящего горя соседа, но лишь собственное свое».

В Париже Рютбефа беднота живет в сознании близости собственного конца: они пьют («выпивая целые реки»), едят («обжираясь надеждой») и прелюбодействуют («словно крысы в стогу») с демонической энергией проклятых. Однако Рютбеф мог быть сердобольным. В стихотворении «Бродяги с Гревской площади» он сочувствует бедняку, который «не имеет одежды и обуви, а его кусают черные и белые мухи (снег и град)». Важнее другое — отличные от традиционной поэзии того времени стихи Рютбефа обращаются напрямую к «бродяге» (бедняку или крестьянину), одобряют и порицают его. Такое прямое обращение и участие в жизни простонародья проявится лишь двумя столетиями позже в стихах Франсуа Вийона. Именно Рютбеф стал основоположником традиции парижского поэтического направления, эхом которого отозвались «смердящие тени» мрачного города Бодлера.

В Париже Рютбефа царило беззаконие: убийства и ограбления были делом привычным, а проституция — неотъемлемой составляющей жизни столицы. Поэт не раз в своих стихах язвительно обращался с просьбой к королю: уж, коль нет возможности покарать «честных мужей» города, то пусть хоть не мешает. В XIII веке правительство все же попыталось навести общественный порядок.

Одним из самых видных достижений Филиппа-Августа, например, стала организация эффективной полицейской системы. Началось все в 1190 году с назначения чиновников-бальи, которые должны были, пока король и его приближенные находятся в крестовом походе, поддерживать закон и порядок в городе. На деле эти чиновники не столько стояли на страже законности, сколько предотвращали диверсии, стали своеобразными телохранителями Филиппа. Бальи часто называли «Les Ribands»[48] или «Ribauz» — словом этим, связанным с английским «ribaldry»[49], называли солдатню, появлявшуюся после военной кампании на завоеванных территориях для насилия и грабежа. Вскоре это выражение распространилось в Париже как определение распущенного и безнравственного поведения. По понятным причинам вооруженный и чванливый «ribald» не вызывал доверия у парижан.

Относительный порядок на улицах появился лишь после образования в 1160 году поста «grand prévôt»[50] Парижа. Первым, в нужный для столицы момент, его занял некий горожанин по имени Этьен. Префектом обычно становился не урожденный парижанин (в XV веке им стал даже англичанин); это делалось, чтобы избежать малейших связей чиновника, занимавшего данный пост, с преступным миром Парижа. Но все равно префекты часто оказывались вовлечены в контакт с преступными бандами или королевскими телохранителями (тоже не отличавшимися чистотой репутации), их даже прозвали «roi des ribands» — «королями бесстыдников». Префекты не чурались убийств; в 1200 году поговаривали, что префект Парижа Тома был замешан в насильственной смерти пяти студентов из Германии. Нередко префектов отлучали от церкви, а то и вешали за ересь. Мрачным гротеском кажется история с префектом Гийомом де Тиньонвиллем, который в октябре 1408 года приказал повесить на виселице Монфокон двух студентов, осужденных за убийство. Университет и нанятые им законники вцепились в это дело и в мае следующего года выиграли апелляцию. Гийому было приказано снять тела повешенных, которые гнили на виселице всю зиму, и отвезти их в приход Ле Матьюрин и похоронить. Ужаснее стало наказание, на котором настоял один из университетских адвокатов: Гийом в знак раскаяния обязан был поцеловать обоих студентов в губы. Приговор был исполнен.

Вопреки всем преступлениям и порокам чиновников, пост префекта закрепился в традиционной администрации Парижа, сложившейся еще в галло-римские времена, позаимствованной, в свою очередь, от греко-римской «politia» — формы гражданской администрации. В VII и VIII веках в Римской империи графы служили французским монархам своего рода управляющими: поддерживали порядок, ловили преступников, заботились о поставках продовольствия по приемлемым ценам, следили за моралью общества (проще говоря, контролировали проституцию) и судили народ по закону. Эти функции управления оставались более или менее неизменными вплоть до 1789 года. Важно помнить, что власть префектов исходила от короля, а не делегировалась общиной.

Такой высокий пост неизменно сопровождала коррупция, и потому Людовик — невротический религиозный фанатик — поставил на него в 1261 году казавшегося неподкупным Этьена Буало (в некоторых документах его имя пишется как Буалевр). Первой задачей Буало было урегулировать городскую экономику (или хотя бы предпринять попытку), определить корпоративные границы гильдий и упорядочить «Livre de métiers» («Книгу промыслов») — перечень всего, что производилось, импортировалось, вывозилось и потреблялось Парижем XIII века. Для полицейского тех времен это была обычная задача.

Перепись Буало обнаружила более 120 гильдий, в которых состояло более 5000 членов, обучавших помощников или учеников и производивших товары от пива до ножей; гильдии иногда делились на подразделения — например, одно подразделение отвечало за брожение хмеля, другое за продажи и развоз, и так далее. Никто не считал странным, что карманники, наемные убийцы и попрошайки создали собственные гильдии, очень походившие на ремесленные, — и те и другие были заинтересованы в том, чтобы заработать побольше, а трудиться поменьше. В провинциях парижских ремесленников считали пьяницами и лентяями. Яростные столкновения, вызванные одним недобрым словом или задержкой заработной платы, были обычным явлением.

Под Буало действовал целый ряд «commissaries-enquêteurs» — малых магистратов, ведущих свою историю как минимум с VII века, и «sergents»[51] — жестких драчливых типов, занимавшихся рэкетом и дуэлями по найму. Типичный полицейский рейд происходил, как правило, ночью: группа приставов выезжала для проведения следствия о волшбе, завышении цен мясником или пивоваром или о прелюбодеянии.

В черном одеянии и в бархатном берете, вооруженный большим мечом, в сопровождении почетного караула, Буало выглядел весьма внушительно и в собственной резиденции Шатле, и при дворе. Жуанвиль описывал его «таким строгим, что никакой преступник, убийца или вор не посмел бы остаться в Париже из страха быть повешенным или высланным». Короля сильно заботили городские проститутки, в обычае которых было носить на поясе яркие ленты. Особенно оскорбляла чувства Людовика привычка «filles publiques»[52] в голос поносить священников, отказавшихся воспользоваться их услугами. Обычным оскорблением тех лет было слово «содомит». Даже Буало не удавалось изгнать гулящих дев из города, он не сделал этого отчасти из опасения вызвать уличные волнения. Так что префект и монарх довольствовались иллюзией того, что в Париже все в порядке.

К началу правления Филиппа IV городские преступники обнаглели до крайности. Строгие наказания ужесточались, но не из стремления к справедливости, а ради удовлетворения жажды толпы, требовавшей кровопролития и зрелищ. Воров, убийц и фальшивомонетчиков обычно вешали; прочих лишали зрения, пороли, клеймили каленым железом (не только плечи, но и щеки и лоб). Жесткого уложения о наказаниях не существовало, судьи руководствовались собственным пониманием происходящего. Никто из обывателей не решался выйти из дома после наступления темноты. Рядовые парижане не подчинялись закону и не зажигали по вечерам в окнах лампы (этот закон был первой попыткой властей осветить улицы), они баррикадировали двери и держали оружие под рукой.

В Париже действовала гражданская стража, патрулировавшая ночные улицы, но эти патрули не были официальными представителями префекта и не вели следствие, а лишь поддерживали порядок, соблюдение законов и старались предотвращать преступления. Тесная связь и даже намеренное смешение полицейских и судебных функций на десятилетия определили методы поддержания правопорядка в Париже: в отличие от британской полиции, занятой в основном ограничением прав и запретами, парижские полицейские (и, следовательно, французские в целом) одновременно обеспечивали порядок, выступали в роли советников, судей и шпионов. После кровопролития времен Коммуны Ив Гюйо прекрасно определил отношения свободы и контроля в Париже: «Парижанин может делать все, что пожелает, но до тех пор, пока находится под полицейским надзором».

Глава девятая Разрушая храм

В глазах парижских обывателей XIII века самым крупным преступником из всех был, конечно же, король. К 1300 году жестокость и финансовая несостоятельность Филиппа Красивого почти полностью уничтожили экономическую стабильность региона. Хуже того, король нарушил хрупкий политический баланс внутри столицы: он ополчился на тамплиеров, которые около столетия назад прочно обосновались за стенами города (нынешняя восточная часть округа Марэ).

Эти земли были закрытым мирком, дожившим в том или ином виде до 1820 года, когда последние следы его были принесены в жертву современности. Останки огромной башни тамплиеров можно увидеть в северной части Марэ на площади дю Тампль. А все владения ордена занимали территорию между нынешними улицами дю Тампль (в 1235 году — Вии Милитии Темпли), де Бретань и де Пикарди. Рыцари-тамплиеры осели в окрестностях столицы в XI веке, построили приют для бедноты, больницу для раненых монахов-воинов и членов нищенствующих орденов, вернувшихся из крестовых походов. К XII столетию и с разрешения короны огромное владение, простиравшееся до Менильмонтана и Шаронна, — Вилла Нови Темпли — превратилось в важнейший образовательный и культурный центр, составивший реальную конкуренцию Парижу. К концу XIII века рыцари накопили огромный капитал, привлекавший неослабевающее внимание властей.

Орден тамплиеров был основан в 1118 году, когда девять первых рыцарей приехали в Иерусалим и предложили королю Балдуину II обеспечить безопасный проезд пилигримов по его землям, чем до того занимались рыцари-госпитальеры ордена Святого Иоанна. Они недолго пожили в мечети Масджид-аль-Акса («самая дальняя мечеть» по-арабски) — третьей святыне исламского мира после Мекки и Медины. Мечеть эта была построена на развалинах храма царя Соломона и считалась центром мира (арабские и европейские карты мира тех времен подтверждают это единогласно). Имя ордену рыцари взяли от «Templum Domini», христианского храма, занявшего место под куполом мечети Скалы (невероятный акт вандализма, которым восторгался весь христианский мир — превратить мусульманскую мечеть в святыню католицизма).

Рыцари приносили обет бедности, но в грядущих десятилетиях, а потом — столетиях, собрали огромное богатство. Сделали они это, став банкирами, финансируя крестовые походы в Святую Землю и эффективно управляя ими. Отказавшись оплатить одну из безумных экспедиций Людовика Святого в Египет, они нажили в лице монарха непримиримого врага. Алчность и тщеславие тамплиеров были общеизвестны. Их собственные походы в Святую Землю, по словам одного историка, были одновременно «разрушительны» и «бесчестны» (что лишь подтверждает мнение специалиста по истории средневековья Жака Ле Гоффа — единственная польза от крестоносцев в том, что они привезли в Европу абрикосы).

Филипп пользовался широкой поддержкой населения, ненавидевшего тамплиеров, когда объявил ордену войну. Рыцари были известными гордецами; а факт, что святые воины — содомиты, никого не удивлял, так как это считалось «обычным пороком» монахов и солдат. Поэт Гюйон де Прованс высказывал мнение большинства парижан, когда ставил рыцарям в вину их «orgueil» (гордость) и называл тамплиеров «cruels et méchants» (жестокосердными злодеями).

Взаимоотношения между тамплиерами и жадным Филиппом поначалу складывались довольно мирно: в 1292 году стороны обменялись письмами, и король подтвердил «привилегии» ордена. Первый намек на усложнение ситуации относится к 1296 году, когда король приказал собрать с города в свою пользу сто тысяч ливров. Приказ, согласно обычаю, до сведения горожан довел префект Парижа, который был обязан собрать сумму налогов вне зависимости от того, справедлива она или нет. Рыцари отказались платить и после двухлетних препирательств в парламенте (существовавшем лишь с 1250 года и подчиненном королю) выиграли дело.

В узком кругу король выказал свою ярость, но на публике держал лицо. Однако финансовый «гений» монарха вновь и вновь ставил столицу на грань банкротства. В 1305 году укрывшемуся в Большой башне Тампля от бунта королю надоело ждать. До того он частенько пользовался гостеприимством великого магистра Храма Жака де Молэ, и тот поведал Филиппу о сокровищах, которые его люди привезли из Иерусалима и с Кипра и хранили под башней. Филипп поклялся завладеть богатствами рыцарей.

Филипп привлек на свою сторону слабого и безвольного папу-француза Климента и сумел обратить гнев парижской толпы против рыцарей, распространив слухи, что рыцари отреклись от Христа, плевали на распятие, приносили человеческие жертвы, предавались оргиям, были содомитами, практиковали суфизм, поклонялись демону по имени Бафомет и имели тесные сношения с Хассаном ас-Сабахом — главой клана ассасинов (одурманенных гашишем наемных убийц, жертвовавших собой без малейшего колебания и с невероятной жестокостью бившихся против захватчиков-христиан). По городу ходили слухи, что тамплиеры устроили «в пещере, вырытой под землей, темное святилище, где хранили идола в форме человека, покрытого человеческой кожей и с карбункулами вместо глаз».

Демон Бафомет — возможно, искажение имени Магомета — послужил нарастанию исламофобии в христианском Париже. Обвинения в гомосексуализме также имели ориенталистские корни: христиане считали, что подобная любовь «не христианская». В потоке пропаганды встречались и крупицы правды. Конечно, рыцари в силу своей деятельности имели тесные сношения с сектами мусульман и не чуждались знакомства с герметическим учением. Они вполне могли читать герметические тексты Наг Хаммади, якобы боговдохновенные и утверждавшие, что Христос «не тот, кто был распят». Если конкретнее, то рыцари в силу закрытости ордена вполне могли практиковать собственные ритуалы и службы, что было чрезвычайно рискованно для добропорядочной паствы христианской церкви.

Тамплиеры считали ниже своего достоинства оправдываться или опровергать обвинения и потому были вынуждены встретиться с инквизицией, отточившей искусство пытки на службе двум жестоким королям. За один только процесс было сожжено более ста рыцарей, каждый из которых гневно опровергал выдвинутые обвинения.

Осведомленный об истинных мотивах королевской ненависти к рыцарям, папа лишь 13 апреля 1313 года решился выпустить буллу об отлучении тамплиеров от церкви, решение предательское и трусливое, принятое под давлением момента. В ответ на решение папы Жак де Молэ и его соратники отказались от данных ранее показаний, но все равно были приговорены к сожжению. На маленьком острове в центре Парижа — Острове евреев (ныне Иль дю Сквер дю Верт-Галант), поднимаясь к столбу на вершине сложенного костра, де Молэ выкрикнул проклятие королю и папе, и предсказал, что они не доживут до конца года. Папа умер месяц спустя от неизвестной болезни, а Филипп через несколько месяцев погиб от несчастного случая во время верховой прогулки.

Оставленная рыцарями, окруженная растущим городом крепость — Тампль — простояла еще два века. Главную башню отводили то под содержание заключенных, то под размещение стражников, но большую часть времени использовали по прямому назначению — здесь возносили молитвы и продавали товары, поскольку усердно возделанные земли Ле Марэ (болото) продолжали расцветать. В XVI и XVII столетиях Тампль служил домом трем категориям французов — аристократам, ремесленникам и должникам, пользовавшимся привилегиями здешних земель, которые стараниями тамплиеров были освобождены от налогообложения еще в XIII веке. Тампль обрел известность и как приют разложения и разврата, где христианская мораль не почиталась: сексуальные оргии, безудержное обжорство и буйные попойки были здесь обычным делом.

Столетие спустя, в 1712 году, философ и гурман, поклонник Рабле и искусный соблазнитель представителей обоих полов Филипп де Вандом назвал Тампль штаб-квартирой «духовного эпикурейства», сделав это место вдвойне достойным осуждения со стороны тех, кто подозревал обитателей Тампля в злонамеренных кознях против Парижа. Выражение «пить, как тамплиер» было очень распространено.

Испанский писатель Хуан Гойтисоло в новелле 1982 года «Пейзажи после битвы» называет северную оконечность квартала, ныне — Тампль, или Ле Сентье, «сотадической зоной». Термин этот он позаимствовал у английского исследователя сэра Ричарда Бертона, применявшего его для описания земель к югу и востоку от Средиземного моря, где гомосексуальность процветала и была нормой поведения.

Парижская сотадическая зона, по Гойтисоло, вовсе не является, как утверждают некоторые, исключительно районом гомосексуалистов. Это исторический и коммерческий центр Парижа, который неизвестен многим парижанам и приезжим, прогуливающимся по нему на пути к секс-шопам улицы Сен-Дени, торговому центру Л’Аль или шикарным большим бульваром — grands boulevards. С западной стропы находятся пассажи XIX века, так восхищавшие некогда Вальтера Беньямина и сюрреалистов. Треугольник Ле Сентье — от улицы Д’Абукир до площади Каир — сегодня считается сердцем текстильной промышленности. Этот район, протянувшийся до станции метро «Тампль», является «домом», если так можно сказать, бурлящей коммуны работников из стран третьего мира. Улицы на севере района населены в основном пакистанцами и афганцами, центральная честь — турками и курдами, среди звучащих здесь языков можно услышать все что угодно, от албанского до идиш.

Тайные традиции этого района дожили до XXI века. Столетиями тамплиеры были связаны с законными наследниками французского престола, рыцарей всегда подозревали в сношениях с тайными обществами и подпольными организациями. Масоны, неогностики, нацисты, оккультисты разных мастей и поклонники Средневековья — все претендовали и претендуют на роль исторических преемников тамплиеров. Сюрреалисты и прочие группы авангардистов находили в легенде о проклятых еретиках вдохновение и тайну. Совсем недавно рыцари вновь стали популярны благодаря книге Дэна Брауна «Код Да Винчи», где автор представляет орден хранителем тайных знаний.

Многие в современном Париже продолжают верить в эти легенды. Сегодня скопление таких «верующих» можно встретить в маленькой забегаловке «Бар-Табак де Тамплиер» на рю де Риволи, дом 35 (днем это букмекерская контора). Бар этот стоит на углу улицы де ла Ташри, ранее называвшейся Еврейской и переименованной Филиппом Красивым, который изгнал отсюда евреев и подарил район своему камердинеру Пувену.

Сквозь клубы сигаретного дыма и бормотание телевизионной трансляции скачек вдруг замечаешь, что каждый сантиметр заведения посвящен теме тамплиеров. Здесь есть даже изображение статуи Жанны д’Арк, текст завещания Людовика XVI и фотографии нынешнего претендента на французский трон Людовика XX. Вот в таком необычном окружении встречаются современные энтузиасты теории заговоров, например, члены обществ «Milice du Christ» («воинство Христово») и «Ordre du Temple» («Устав Храма»), чувствующие себя наследниками рыцарей. Поговаривают, что бар расположен на месте штаб-квартиры рыцарей и что где-то под ним скрыты подземелья, ведущие в святилище темного божества Бафомета.

В 1662 году неподалеку отсюда поэт Клод Ле Пти в своем «Paris Ridicule» славил тамплиеров за отказ от Божьих законов и решимость держаться собственного видения чистого мира (самого поэта вскоре повесили за атеизм). Неподалеку от «Бар-Табак де Тамплиер» находятся улицы, напоминающие о независимом нраве и склонности к содомии, которые приписывали тамплиерам: рю дю Тампль, рю Сен-Кро-де-ла-Бретоньер, рю Вье'лль дю Тампль и рю де Мове Гарсон. Это центр парижского движения гомосексуалистов: здесь они живут закрытым сообществом, здесь их нетрадиционная любовь кажется уместной, как нигде в городе.

Глава десятая Восстания и бунты

В 1314 году в относительно молодом возрасте внезапно умер Филипп Красивый. Парижане были уверены, что смерть короля — следствие проклятия тамплиеров. Шок от потери монарха был усилен еще тем, что он правил, жестко контролируя жизнь столицы и парижан. При Филиппе город вырос. Только на острове Ситэ теперь действовало больше двадцати церквей. Париж, без сомнения, стал центром образования и религиозного паломничества всей Западной Европы, а в торговле сравнялся, пожалуй, с самой Венецией.

И все это произошло даже несмотря на то, что единственной целью Филиппа было обобрать своих подданных. Ирония заключалась в том, что для эффективного грабежа ему пришлось создать ряд государственных учреждений, действовавших впоследствии еще очень и очень долго. Именно при Филиппе двор был поделен на три составляющие: королевский совет, правивший Францией, счетную палату (chambre des comptes), руководившую финансами, и парламент, ответственный за правосудие. Три административные ветви, подчиненные лишь указам короля, просуществовали вплоть до 1789 года. Внезапная смерть Филиппа только отсрочила неотвратимо надвигавшееся массовое недовольство правительством, умело обдиравшим простой народ как липку.

Своему преемнику Людовику X Сварливому («Le Hu-tin») Филипп оставил столицу, исчерпавшую все моральные и физические ресурсы. То было, по словам Фернана Броделя, начало «сатанинского столетия»: казалось, все достижения предыдущего века канули в лету, а Париж вступил в бесконечную войну, окунулся в кровавую бойню, болезни и голод.

Изменения в численности населения Парижа происходили в соответствии с несчастьями, обрушившимися на страну. Самым, пожалуй, крупным бедствием стал голод 1315–1317 годов, охвативший всю Европу и ошеломивший старшее поколение парижан, которые еще помнили, как город гордился изобилием товаров и продуктов. В 1317 году на экономику обрушилась новое испытание — споры о наследстве Капетингов. Внезапная смерть Людовика X оставила трон без претендентов мужского пола, а защитники братьев Людовика весьма преуспели в продвижении законов, запрещавших женщинам наследовать престол («Салическая правда» Хлодвига в действии). Так в 1328 году трон попал в руки представителя новой династической ветви Филиппа де Валуа. Амбициозный английский король Эдуард III, последний выживший внук Филиппа Красивого, ухватился за уникальную возможность и вверг Францию в хаос, а французскую монархию вовлек в череду конфликтов, известных нам как Столетняя война.

Эта бесконечная война прямо и косвенно повлияла на враждующие стороны. Англичане после побед при Креси и Азенкуре обрели национальную гордость и величие. Захват Кале, который англичане удерживали еще два столетия, даровал британской экономике порты и производственные города Фландрии. И хотя в конце концов Англия проиграла войну и вновь стала островным государством, агрессивный захват земель во имя сюзерена и торговых побед станет впоследствии отличительной чертой политики Британской империи.

Война изменила жизнь французов, укрепила не престиж, но обороноспособность страны, сблизила ранее обособленные регионы, например Пикардию, Гасконь и Нормандию: местное население было согнано с мест исконных поселений. Утративший былое величие Париж стал естественным приютом беженцев. Самое главное, Столетняя война подтолкнула рядовых парижан к необходимости взять политическую власть в свои руки. Будущее сулило городу дальнейшие тяготы, его путь был вымощен восстаниями, бунтами и локальными революциями. Перемены в обществе стали первым прямым вызовом королевской власти. Они были кратковременны, но сумели, однако, обратить внимание монархии на то, что это она зависит от доброй воли народа, а не наоборот. Высокие налоги, низкая заработная плата, нехватка продовольствия и забастовки еще ожидали Париж.

Долгая и кровопролитная партизанская война с англичанами делала повседневную жизнь Парижа если не невыносимой, то весьма тяжелой. Многие горожане не определились, на чьей они стороне в этом конфликте, играли роль посредников, шпионов, информаторов или просто спекулировали продуктами. А пока суд да дело, английские войска, используя тактику выжженной земли, захватили территории вокруг Парижа; те крестьяне, что не были убиты или не умерли от голода, не имели возможности возделывать землю и добывать себе пропитание; они бежали под защиту стен столицы. Даже самые патриотичные парижане засомневались в правоте своих убеждений. «Эта проклятая война принесла столько горя, что мне кажется, будто за последние двенадцать лет Франция пострадала сильнее, чем за шестьдесят до того, — роптал очевидец событий. — Нами правят юнцы и глупцы». В 1330 году по Парижу прокатилась волна антивоенных демонстраций. Реакция «юнца» на троне не заставила себя ждать, Филипп де Валуа не знал жалости.

Когда в 1348 году к городу подступила Черная смерть, парижане возопили о том, что терпеть нет мочи. Предвестником чумы стал огненный шар, пролетевший по небу над столицей. Вести об ужасах мора опередили знамение — рассказы о последствиях эпидемии, поразившей Марсель, стремительно докатились до Парижа.

Чума мгновенно охватила город, количество смертей исчислялось сотнями в день. Перенаселенный лабиринт улиц вокруг собора Нотр-Дам превратился в смердящий склеп: трупы лежали прямо на улицах, их открыто обгладывали крысы (котов парижане перебили начисто, так как считали, что кошки являются разносчиками заразы). Бушевавшая больше года эпидемия сократила население столицы вдвое и полностью уничтожила речную торговлю. Все было именно так, как свидетельствует историк Ги Буа: «Словно какой-то гигант наподдал ногой по этому человеческому муравейнику».

Мор был смертоносной смесью трех схожих болезней: бубонной чумы, сепсиса и туберкулеза. Болезнь, нашедшую благодатную среду в тяжелых испарениях Сены, по столице разносили блохи черных крыс. Навестивший в 1360 году Париж Петрарка был поражен увиденным. Здания разрушены военными действиями, улицы опустели из-за мора. «Я не узнавал города, — писал он. — Самое процветающее королевство превратилось в горстку пепла, если здание не защищено стенами и бастионами — оно разрушено. Где теперь Париж — великий город прошлого?»

Весь век город бурлил заговорами и казнями, многочисленных бунтовщиков отправляли в ссылку, улицы кишели мелкими мошенниками, вершилось насилие. Карл V, взошедший на престол в 1364 году, был полон решимости навести порядок внутри столицы и по всей стране. Первым шагом в этом направлении стало укрепление и расширение оборонительных сооружений Филиппа-Августа и постройка новой городской стены. На левом берегу Сены возводить новую стену не требовалось, король приказал реконструировать остатки стены Филиппа-Августа; на правом же берегу, на север до Тампля, была сооружена новая крепостная стена, прорезавшая городские кварталы между воротами Сент-Антуан и Сент-Оноре (примерно между нынешними улицами Фобур Сент-Антуан и Фобур Сент-Оноре). Нынешняя вытянутость города следует направлению древней стены; транспорт на правом берегу Сены движется примерно по тем местам, где стояла стена — от ворот Сен-Мартен дороги повторяют ее контур. Аувр перестал быть центральным элементом оборонительной системы Парижа, тем не менее Карл все равно приказал укрепить его башни. В политической нестабильности, царившей в городе из-за войны, голода, разрухи и низких заработков, которых еле-еле хватало парижанам на пропитание, укрепление крепости служило не только для защиты горожан, но и для ужесточения внутригородского контроля. Новая стена оказалась бесполезной: бастионы и рвы стали пристанищем разорившихся крестьян и нищих, дезертиров, шлюх, сутенеров, жуликов, воров и профессиональных убийц. Как Карл ни старался избавиться от бандитов — écorcheurs, ночью они продолжали бесчинствовать на окраинах и в центре города.

Пусть улицы были грязны, темны и извилисты — несмотря на все опасности, они были домом, местом проживания парижан. Во время знаменитого суда об изнасиловании в 1333 году парижан сильнее всего шокировал факт, что десятилетнюю девочку Жеаннетт украли прямо из дома отца. Соседка по имени Жаклин увела доверчивого ребенка и продала насильнику Ломбару. Народ ужаснулся, потому что все жители улицы считали Жаклин доброй приятельницей. Нашумевшая история укрепила мнение, что дьявол селится повсюду.

Вокруг города, ослабляя столичные и провинциальные власти, все чаще вспыхивали крестьянские восстания-жакерии, спровоцированные голодом и высокими налогами и часто бесцельные: их зачинщики не выдвигали никаких конкретных требований. Казалось, ни у кого из преемников Филиппа Красивого не хватало ни ума, ни сил справиться с этими проблемами, предельно осложнявшими управление Парижем. Самым серьезным для королевской власти испытанием на прочность явился в середине XIV века некий почтенный и состоятельный делец, который, несмотря на свое прошлое добропорядочного горожанина, затеял поразительный для того времени бунт и поставил столицу на колени.

Этьен Марсель появился на свет в 1320 году на улице Скорняков на острове Ситэ в семье менял и торговцев мануфактурой. Семья Марсель была давно известна в округе и заработала достаточно средств, чтобы образовать видный клан буржуа, обладавший связями с такими семьями, как Барбе, Кокатри и Даммартен (старшая дочь Даммар-тенов стала женой Этьена). Овдовев, в 1344 году он женился второй раз, породнившись с семейством Дез Эссар, одним из самых богатых и влиятельных в Руане. Благодаря обширным связям, политической хитрости и будучи яркой личностью, Марсель преуспел в делах и расширил свою торговую империю до Фландрии и Брабанта[53].

Марселя привлекала политика, он скептически отзывался о правящем монархе, внешней политике королевства (особенно в отношении Англии) и умении короля вести торговлю. В 1355 году Этьена назначили членом магистрата города, а затем избрали старшиной (префектом) торговой гильдии. Политически значимый и высокий пост префекта издавна доставался лучшим представителям династий буржуа, в том числе Бурдонам и Арродам. Марсель показал себя смелее, динамичнее и амбициознее своих предшественников. Во-первых, он обосновался в самом сердце городской коммерции, на Гревской площади, а во-вторых, выстроил систему управления, фактически лишавшую власти дофина Карла, который был регентом в отсутствие отца (Иоанн Добрый находился в английском плену).

Марсель решил отобрать город у ленивых несостоятельных правителей и вернуть его народу. Он занялся организацией народной милиции на случай, если придется обороняться от англичан. Унижение регента усугубилось образованием Комитета национальной безопасности, полностью поддержанного буржуа. Новообразованный комитет захватил резиденцию регента — Лувр. Ярость масс подхлестнуло то, что Иоанн Добрый подписал с англичанами соглашение, согласно которому передавал им половину Парижа. Верные Марселю люди перебили охрану и советников регента, но, предварительно унизив, пощадили самого Карла: нарядили его в красный с синим колпак (цвета Марселя) и провели сквозь толпы народа. После всего случившегося дофин бежал в Пикардию.

Собрав под свое командование около 3000 бойцов, Марсель взялся за укрепление и продление городских крепостных стен. Став в 1357 году полновластным правителем Парижа, Этьен подумывал о распространении восстания против короля в провинциях, но обнаружил, что Париж окружен и блокирован королевской армией. Марсель был вынужден отступить под защиту почти достроенных стен Парижа, но и тут его настигла армия бежавшего год назад регента, вознамерившегося вернуть столицу в свои руки.

Буржуа переметнулись на сторону короля. Отчасти это случилось потому, что Марсель, обороняя город и поддерживая правопорядок, уж слишком полагался на наемников-англичан. Так и не достигнув критической отметки, волнения парижан сошли на нет. В ночь на 21 июля 1358 года на нынешней Английской улице, где тогда размещались вечно пьяные английские солдаты, тридцать четыре ненавистных чужака нашли смерть от рук вооруженной толпы. Сорок семь оставшихся в живых англичан горожане держали в заложниках до тех пор, пока городские власти не заключили в Лувр четыреста иностранных наемников ради их же блага. 27 июля Марсель совершил роковую ошибку: выпустил заключенных в Лувре солдат всего через несколько дней после того, как англичане по пути в Сен-Клу убили множество парижан.

Даже верный соратник Марселя городской казначей Жан Майяр предал его: обвиняя Этьена в измене и сотрудничестве с англичанами, он обратился за помощью к королю. Именно казначей и его люди разыскали и казнили Марселя, а изувеченный обнаженный труп был выставлен напоказ в церкви Сен-Катрин-дю-Валь-де-Экольер. Наконец регент вступил в город.

Восстание под предводительством Этьена Марселя стало предзнаменованием будущих мятежей и обнаружило все недостатки монархической системы управления Парижем и Францией. Но вызов, брошенный существующему порядку, вдохновлял зачинщиков последующих восстаний. Важен факт, что беспорядки, вспыхнувшие в феврале 1382 года в Париже из-за высоких налогов, порождены вполне «марселевским» нежеланием смиряться с несправедливым судебным произволом. Бунтовщиков тех лет прозвали майо-тенами: идя на бой с властями, они разбирали хранившиеся в Отель-де-Вилль боевые молоты, демонстрируя стремление «замолотить» сборщиков налогов до смерти. Живший тогда в столице флорентиец Буонакорсо Питти писал, что впереди восставших шли «popolo minuto»[54], парижские обыватели, молодые люди, студенты, ремесленники, слуги и безработные. Питти поражала их агрессивность и наглость: толпа нападала и даже убивала менял, богатых буржуа, полицейских и евреев. Воровство, насилие и убийство стали нормой жизни города, покинутого на время волнений представителями среднего класса, которые бежали в Авиньон под защиту папы.

Возмездие короля, приступившего в 1382 году к наведению в столице порядка, было, разумеется, жестоким. Монарх поставил кровавые казни на поток, и подобный бесчеловечный характер отношений сильных мира сего и бедноты Парижа стал нормой на столетия вперед. Восстание Марселя по сей день многие считают стремлением к свободе, моделью «правления народного гнева», воплощавшейся в Париже вплоть до Коммуны 1871 года множество раз. Благородная и статная фигура Марселя, памятник, взирающий на реку со стороны Отель-де-Вилль, демонстрирует одновременно справедливость вышеприведенной точки зрения и историческую безграмотность. Безграмотность заключается в том, что Марсель имел склонность использовать жакерии ради собственной выгоды, заботился прежде всего об укреплении собственных позиций в обществе, а вовсе не о тех, кто следовал за ним. Он не искал справедливого или лучшего мира, а пытался вернуть золотой век 1200-х годов, когда Париж процветал и рос, когда правила элита торговцев, независимых от монархии. Идеи Марселя были обречены с самого начала из-за болезней, войн и голода, проредивших его собственное сословие и в конечном счете повергших Париж в такое духовное и материальное опустошение, какого город никогда доселе не знал.

Величайшей трудностью стало то, что вследствие эпидемий и военных действий, кипевших вокруг столицы, Париж оказался начисто отрезан от торговых путей Европы. Ни генуэзские, ни европейские торговые суда не входили в порты Франции без крайней необходимости, а соседи-конкуренты — Германия, Фландрия и даже Англия — активно расширяли пропасть между Парижем и торговой Европой.

Жизнь Парижа тех времен можно охарактеризовать одним словом: беззаконие. В 1358 году университет направил официальную жалобу Карлу V на то, что вокруг рю де Фуарр, где проходило большинство лекций, ночью слоняются преступники, шлюхи, а также прочие «femmes malpropres»[55]. Каждое утро улицы оказывались заваленными фекалиями, залитыми мочой, закисшим вином и рвотой. На рю де Фуарр, Дье-Порте-Сен-Совер, площади Мобер и в других местах, чтобы не допускать подобную публику на улицы, были построены огромные ворота. Сами же студенты любили гулять на набережной Пре-о-Клерк, где ловили рыбу и устраивали шумные попойки. Попытка настоятеля аббатства Сен-Жермен в 1343 году покончить с безобразиями привела к кровавой стычке, слух о которой дошел до самого папы. Согласие так и не было достигнуто, и парижское духовенство добавило еще один пункт в длинный список претензий к университету.

Карл V особенно заботился о культурной жизни столицы, и библиотека Лувра при нем пополнилась более, чем когда-либо. Сам Париж развивался вяло, и, как видно из пятой «большой карты» Парижа, к 1383 году единственными достойными упоминания новыми постройками были городские оборонительные сооружения и крепостные ворота. Сразу за стенами столицы, на месте нынешних Ла Вийетт и ворот Сен-Мартен, до лесов простирались пустынные земли. Здесь селились только голодающие бедняки, прокаженные и дезертиры.

Глава одиннадцатая Английские дьяволы

Среди бедствий, особенно сильно ударивших по Парижу и Франции, наряду с войной, голодом и смутами стояли слабость и глупость монархии. Хуже того, правивший страной с 1392 по 1422 год Карл VI был человеком неуравновешенным: казался то полным глупцом, то непредсказуемым безумцем. Скорее всего, сумасбродство Карла было настоящей патологией, какой-то формой шизофрении или энцефалита, но, как бы то ни было, эта неустойчивость психики короля отражалось на жизни всей страны. Король мог внезапно погрузиться в себя, мог впасть в бесконтрольную ярость, а однажды на охоте заколол мечом четверых придворных, которых заподозрил в измене. На один из официальных банкетов монарх явился одетым в костюм дикаря, чем шокировал и напугал гостей. К концу жизни Карл решил, что сам он сделан из стекла, и заставил вшить в свою одежду металлические прутья, которые должны были уберечь его хрупкое тело от соприкосновения с другими людьми.

В довершение всех бед, воспользовавшись подточенным здоровьем монарха, его братья — герцог Бургундский, возглавлявший партию бургиньонов, и лидер арманьяков граф Арманьяк — затеяли бесконечную борьбу за влияние при монаршем дворе. Распря родственников быстро распространилась на вопросы внутренней и внешней политики, влияла на дела папского престола, Нидерландов, Бельгии, Люксембурга, не говоря уже о внутренних территориальных спорах. Для парижан следствия политических распрей в верхах усугублялись еще тем, что, в отличие от других городов страны, столица полностью зависела от короны. Монарх напрямую правил городом, и столице приходилось подчиняться любому его капризу.

Раздоры в королевской семье начались с самого первого дня правления Карла VI, который взошел на трон еще мальчишкой, сразу после возвращения в сопровождении своих дядьев из успешного фламандского похода. Более 20 000 парижан поднялись тогда на городские стены, чтобы восславить короля-победителя. Каково же было их удивление, когда глашатаи объявили, что громкие приветствия беспокоят монарха и всем следует разойтись по домам. На следующий день в город вошли ожесточенные военной кампанией солдаты: они арестовали, а затем казнили высшее руководство города. С Парижа причитался огромный штраф, горожан обложили высокими налогами. Жители столицы не понимали мотивов подобного отношения и списали его на помрачение рассудка сумасшедшего короля. Вовсе не случайно в столице в следующем году появилась Бастилия, ненавистное и наводящее страх сооружение.

Вялотекущая ссора бургиньонов и арманьяков разразилась бурей вечером 23 ноября 1407 года, в четверть восьмого. На темной аллее у монастыря госпитальеров Сен-Жерве, неподалеку от ворот Барбетт восемнадцать бургиньонов зарезали графа Арманьяка Орлеанского. Тело было незамедлительно перенесено к церкви Блан-Монто, в самом сердце Марэ. Когда же Иоанн Бесстрашный, преемник старого герцога Бургундского, умершего в 1404 году, приехал взглянуть на труп, из тела внезапно забил фонтан крови, который, окатив Иоанна, заклеймил его убийцей.

Общественное мнение, однако, было всецело на стороне бургиньонов. Иоанна считали крепким политиком, способным объединить нацию перед лицом внешнего врага и прекратить фракционную борьбу придворных. Карл VI к тому времени почти полностью потерял рассудок и в расчет не принимался. Бургиньоны заняли ведущие места в правительстве, обещали реформировать власть и облегчить налоговое бремя. Коррумпированных чиновников беспощадно увольняли и казнили. Но решительность бургиньонов граничила с бесконтрольной жестокостью, которая могла привести к печальным последствиям.

В 1413 году бургиньоны уничтожили всех, кто остался из партии арманьяков в Париже. Трупы арманьяков, как вспоминал современник, «словно свиные туши, кучами лежали в грязи улиц». Такие умеренные в своих взглядах парижане, как префект торговой гильдии Жан Жувеналь, не могли больше оставаться в стороне и способствовали возрождению парижской партии арманьяков, которые в результате вновь захватили столицу и удерживали ее в своих руках вплоть до 1418 года. Вернувшись, бургиньоны в тот год устроили традиционную кровавую резню.

Политические силы в Париже тех лет балансировали на грани хаоса. Такое положение дел было выгодно лишь англичанам — война между Британией и Францией как раз достигла апогея. И вот в 1420 году, заключив сделку с бургиньонами, англичане обосновались в столице. Рядовые парижане, уставшие от бесконечного конфликта, презирали захватчиков. Несмотря на плохое к ним отношение, англичане десять лет занимали правящие посты на правом берегу Парижа и ушли только после того, как проигрыш Англии в войне стал неминуем. Графы Солсбери, Саффолк и Уиллоуби обосновались на юге и получили обширные владения вокруг нынешнего Сен-Мишеля.

Изначально англичане обещали стабильность и прекращение кровопролития. Но оккупация стала самым мрачным периодом, который до того момента переживал Париж. Утвержденная таким трудом власть префекта (старшины торговой гильдии) и четырех его эшевенов (глав торговых гильдий) стремительно сокращалась: исчезла городская полиция, город больше не патрулировали по ночам, закон не удостаивался уважения, горожане в грош не ставили администрацию. Как только власти утратили контроль над виноторговлей, рынком дров, основных продуктов питания и речной торговлей, коммерция в столице увяла.

Парижу оставалось рассчитывать на английское финансирование (которое, кстати, так и не было выделено) и усилия (крайне неохотные) британцев в поддержке правопорядка. Мало кто из горожан присягнул бы захватчикам добровольно (те, кто это все же сделал, были повсеместно прокляты), так что англичане вменили клятву верности в обязанность. Пока парижский люд голодал, английские захватчики чванливо разгуливали по городу. Воспоминание об оккупации столицы английскими дьяволами долго жило во французском языке в выражении «d’anglois couëz» — «хвост англичанина». Это речевой оборот родом из парижского фольклора, из рассказа о путешествии святого Августина в Рочестер, где его унизили: пришили к одеждам свиные и коровьи хвосты. За это Господь покарал англичан, дав им свиные хвосты — признак всей нации.

После себя англичане оставили статуи, которые, как гласят легенды, словно по волшебству развалились на части в тот миг, когда французы одержали победу в битве при Кале в 1558 году. Все остальные следы оккупации, языковые и культурные, давно стерты из памяти горожан как нечто постыдное. Указатель «Английская улица», обозначающий место, где англичане в те времена пили, пели и буянили, уродуют с завидной постоянностью и сегодня — через шестьсот лет после оккупации.

При англичанах Париж впал в невиданное дотоле беззаконие. Хотя оккупационные власти издали указ, предписывавший горожанам ставить в окнах на ночь зажженные свечи, из страха за собственную жизнь никто из парижан требование освещать город не выполнял. Так что к концу столетия единственным источником освещения в городе (как, собственно, и во времена Филиппа Красивого) служили огромные факелы Гран-Шатле, башни Несле и кладбища Невинно Убиенных на юге.

Под покровом царящей в городе тьмы творились злодеяния, и стражники ежедневно по утрам рапортовали по меньшей мере о пятнадцати нераскрытых убийствах. Вместо того чтобы положиться на правительство, парижане искали знамений и обращали взоры и молитвы об избавлении от кошмара городской жизни к небесам. В августе 1400 года над городом прокатилась сильнейшая гроза, но осажденное население не смогло истолковать, что же тем самым разумел Бог. Очевидец утверждал: «Между пятью и шестью утра прогремел гром такой силы, что статуя Богоматери на алтаре в Сен-Ладре на крепком новом каменном постаменте раскололась на части, некоторые из которых вылетели даже на улицу. А в Ла Вийетт де Сен-Ладре молния ударила двух человек так, что их башмаки, одежда и куртки изжарились до корочки».

Глава двенадцатая Пляски смерти

Повседневная жизнь Парижа в начале XV века была опасна, изменчива и со всех сторон теснима религиозными запретами, которые, по сути, никак не влияли на настроения населения. Город был перенаселен и грязен. С XII века, со времен Филиппа-Августа, за стеной Карла V, опоясывавшей город от ворот Сен-Мартен до Сен-Жермен, не было построено ни одного крупного здания. Преодолев войны и болезни, население выросло до 200 000 человек. В результате столица превратилась в лабиринт убогих улиц, ставших рассадником болезней. Парижское жизнеустройство того времени описано в произведении неизвестного автора «Дневник парижского буржуа» («Journal d’un bourgeois de Paris») — печальном, a порой горьком повествовании о городе, воюющем с самим собой, остальной Францией и английской оккупацией.

Анонимный буржуа описывал глобальные события и международные войны, но львиную долю внимания он уделил обыденному ходу жизни. Дневник полон описаниями личных и домашних забот: упоминаются зимние морозы, нашествие майского хруща летом — все то, что заботило горожанина среднего достатка. Таким же образом автор описывает Столетнюю войну: изложение великого события маленьким человеком. Всякий раз, когда к столице подступал неприятель, оставшийся неизвестным горожанин одним из первых среди множества других жаловался на повышение цен на хлеб, на то, что сыра и яиц в продаже вовсе не найти. Но это вина не только англичан, которые — еретики! — варят мясо и убивают детей. Виновны в бедах также священники, солдаты и далекие от идеала патриотизма и святости аферисты, которым подражает молодежь, подобные Жанне д’Арк (хотя Жанна около Парижа появилась лишь мимолетно — во время штурма ворот Сент-Оноре в 1429 году, когда и была ранена). Дева сыграла важную роль в истории города тем, что вдохновила и придала Карлу VII мужества короноваться в Реймсе и объединить Францию. (Довольно интересно отметить, что сегодня Жанну своей героиней избрали французские ультраправые политики, собирающиеся в трудные времена и перед выборами у статуи Орлеанской Девы на рю де Риволи).

Из дневника и других документов, относящихся к тому периоду истории, видно, что к началу XV века слово «парижанин» описывало не только жителя столицы, но и определенный стиль поведения и мысли. Книга «Le Mesnagier de Paris» («Парижская домохозяйка») была написана в 1393 году как пособие по правильному поведению благонравной жены в столице. Женщине следует изучать искусство танца и пения, уметь вести дом, выбирать слуг, одеваться, следует также знать свое место в обществе — на кого смотреть свысока, а на кого — подобострастно. Из этой книги становится ясно, что средний класс столицы не бедствовал: автор, к примеру, рассуждает на тему правильного приготовления оленины, апельсинов и даже таких экзотических деликатесов, как небольшой оранжевый корешок под названием «морковь». Хотя жене буржуа не стоит общаться с аристократами, она должна знать, что по положению стоит не ниже.

Основными характеристиками «парижского менталитета» считались суеверие и мздоимство. Вера в божественный промысел и легкую наживу часто оборачивались и против обладателей «парижского» склада ума. В 1413 году Париж оказался в руках графов Баварского и Арманьяка, имевших к городу давние счеты. Их нельзя было подкупить никакими взятками. Неизвестный буржуа в своем дневнике описывает, как городское население переболело таинственным кашлем, который автор называет «tac» или «horion»[56]. От болезни никто не умер, но кашель был так силен, что у мужчин разрывались гениталии, женщины рожали до срока, и во всем Париже было не найти священника, который мог бы без перерыва спеть мессу. В болезни винили даже маленьких детей, вечерами бегавших за вином и горчицей по улице Муфтар и распевавших во все горло песенку со словами: «Что за кашель у тебя в дыре, старушка. Вот так кашель, вот так кашель в дыре». Почти всерьез парижане шутили, будто мальцы так прогневали Бога, что Он сделал воздух «больным и грязным, чтобы все прогнило» и наказал их «кашлем в дырке». Врачи не могли найти причину недуга, и парижане обвинили во всем двух графов, вставших лагерем под стенами города.

Когда власть из рук графов Баварского и Арманьяка вновь перешла к городским властям, болезнь волшебным образом испарилась. Торговля пошла в гору, мессы служили без перерыва, шлюхи вышли на улицы, еретики запылали на кострах — город вернулся к обыденной жизни. Безымянный буржуа радовался, что вино в том году «не загустело и не воняло».

Как и многие города, миновав тяготы Столетней войны, Париж пустился во все тяжкие. Город закружился, по словам Франсуа Вийона, лучше других описавшего жизнь бандитов и бродяг, в «Великом карнавале», чуждом почтенным буржуа, которые славились своим скептическим отношением к шумным удовольствиям.

Вийон был не чужд сантиментам. Он писал о бегавших за горчицей и хлебом в обед мальчишках, о судачивших, пристроившись у огня, старухах, о ночевавших в тепле пекарни нищих, о раскрывающих поэту тайны своей профессии шлюхах. Мир Вийона полон мелких чувственных удовольствий, которые знакомы и нам. Город Вийона прошел через мясорубку многолетних лишений, большинство горожан были не понаслышке знакомы с нищетой, болезнями и голодом. Поэт относился к столице, как крестьянин к своему наделу: ничто не чуждо, все попадает на перо — центр города, впавшие в нищету парижане, грешники и злодеи.

Никто не назовет настоящее имя поэта, известного нам как Франуса Вийон, точную дату и место его рождения. Интересно, что крохи информации о нем, доставшиеся потомкам, отражены в полицейских отчетах, а те, в свою очередь, даже в лучшие времена не были достоверным источником. Поэзия Вийона — это апокриф, анекдот, родившийся не как литературное наследие грядущим потомкам, а нацарапанный спьяну на манжете, чтобы потешить хмельную толпу злосчастных студентов, дезертиров, карманников и бродяг, собиравшихся в каком-нибудь из питейных заведений левобережья. Котгрейв в XVII веке объяснял слово «Вийон» как «советник, изобретатель, хитрый или умный жулик, проворный плут, приятный вор» (таковым Франсуа и был). Вийон обучался ремеслу жуликов, был склонен к криминальным авантюрам и незаконным аферам. Он сидел в тюрьме, но не был приговорен к смерти, которой боялся панически. Смерти посвящены лучшие его строки, написанные грешником и верующим. В конце 1930-х Джордж Оруэлл навестил Париж, поселился в Латинском квартале на рю дю Пот де Фер и брал в качестве путеводителя по городу томик стихов Вийона.

Париж Вийона невелик и простирается от моста Искусств до южной оконечности Латинского квартала. Поэт лишь изредка упоминает остров Ситэ или правый берег Сены. Франсуа родился близ Понтуаза, отец его безвременно скончался, скорее всего от пьянства. Мать прожила долгую жизнь (как минимум до 1461 года), но отдала мальчика на усыновление, и тот попал к Гийому де Вийону, капеллану церкви Сен-Бенуа-ле-Бетурн в Латинском квартале. Франсуа получил университетское образование, достиг статуса лиценциата, а затем и магистра искусств, зарекомендовав себя при этом своевольным и распутным малым.

Тогда же Вийон начал сомневаться в том, как себя называть: частенько представлялся «maotre François des Loges, autrement dit de Villon»[57], «Franciscus de Montcor-bier» или «Moultcorbier». B 1451 году его исключили из университета, запретили изучать теологию. Скорее всего, это случилось после инцидента с древним камнем, названным «pet-au-diable» («пук дьявола»). Группа пьяных студентов выворотила этот камень из земли и перенесла его из поместья мадемуазель де ла Брюер. Власти отнеслись к «преступлению» весьма серьезно — в студенческие общежития на левом берегу Сены нагрянула вооруженная полиция. В ярости университетские профессора объявили забастовку, длившуюся два года (1453–1454).

С отвращением наблюдавший за распрей церковных и светских (не очень различавшихся в те годы) властей, Вийон решил присоединиться к студенческому братству «деклассированных». Это была целая армия молодых людей без профессии, без средств к существованию, бездомных. В отличие от студентов, проживавших в зданиях университета или при коллежах, эти школяры, поступив в университет, селились и выживали сами по себе. Общество считало их пьяницами, развратниками и угрозой миропорядку, как и люмпен-пролетариев — бродяг и армейских дезертиров.

Тогда же Вийон связался с «кокийярами» (coquillards) — опасными бандитами, дезертирами, грабителями и убийцами. В основном они были отбросами Столетней войны и, когда не грабили население, то обитали за воротами городов Франции. Кокийяры общались на непонятном обывателю сленге, похожем на язык цыган.

Вийон только-только набил руку и почувствовал вкус к написанию баллад, когда 5 июня 1455 года он убил священника. Друзья поэта и единственные свидетели происшествия утверждали, что сделал он это в целях самообороны, сопротивляясь напавшему грабителю. Да, духовенство тех времен было не робкого десятка, но в версию соратников Вийона все же верится с трудом.

Как бы то ни было, поэт решил не дожидаться суда (и почти верного смертного приговора) и бежал из Парижа. Вернулся он спустя год и, по-видимому, с охранительными письмами от приемного отца-юриста. Как поговаривали, поэт находился под присмотром видных кокийяров, которые к тому времени могли устроить в Латинском квартале беспорядки, когда им вздумается.

Вийон никогда не стремился к славе, но был широко известен благодаря выступлениям перед своими приятелями voyous[58]; он умел свести воедино грусть, пафос и трагедию. Франсуа был завсегдатаем таверн, похожих на забегаловку «Дядюшка Лунетт» на Английской улице, известную буйными попойками английских студентов. Но самым предосудительным было то, что у «Лунетта» подавали ростбиф, маринованные огурцы и эль — все по английскому обычаю. Другими любимыми пристанищами Вийона и кокийяров были «Дом» у ворот Бодойер, «Большая кружка» на Гревской площади, «Бочонок» у Гран Шатле, «Сосновая шишка» на рю де ла Жувери на острове Ситэ.

Вийон все больше утверждался и приобретал известность как поэт, но его непреодолимо тянуло к разного рода беззаконным приключениям. Под Рождество 1456 года он и четверо его сообщников (двое из которых — старые приятели по университету) задумали свое самое дерзкое преступление: ограбление часовни коллежа Сен-Наварре.

Заговор был раскрыт, Вийон вновь бежал из Парижа, теперь — с намерением исчезнуть навсегда. Однако разлука со столицей была невыносима — поэт тайком вернулся в город и вновь предался хмельному разгулу. Бесшабашный образ жизни Франсуа не остался без внимания властей, поэта арестовали в 1463 году за уличную потасовку, в ходе которой он почти до смерти зарезал некоего Ферребука. Казалось, что теперь-то Вийона точно повесят за «богопротивную жизнь», но его снова приговорили к ссылке, в этот раз на шесть лет. Никто не знает, как и где умер поэт Франсуа Вийон[59].

Жизнь и творчество Вийона положили начало многолетней традиции Парижа иметь собственных поэтов, писателей и певцов, часто примерявших к себе роль «шута-самоубийцы» («le bon follastre»), последним из которых стал умерший в 1991 году от пьянства Серж Гинсбур, чьи знаменитые выговор, речь и «антиномия» полностью соответствовали «вийоновскому» образцу. В стихотворении «Repues Franches», принадлежащем перу неизвестного автора и современника Вийона, поэт назван покровителем городской бедноты, дезертиров, нищих и разгильдяев.

Пьяный, жуликоватый и лживый город Вийона все еще жив. Сегодня он расположился на заброшенных берегах Сены, на неприглядных и неухоженных окраинах. Парижского клошара, благородного бродягу, воспетого в стихах и песнях, хранящего преданность gratte-gorge (дешевому вину) и любви к свободе, в последние годы уже не встретишь, но его сменила армия людей SDF[60], обосновавшихся в метро. Бесконечные путешествия внутри транспортной системы города парижских бездомных противоположны на своем пути графику передвижения горожан, придерживающихся установленных жизнью обывателя маршрутов: дом, работа, развлечения. Сложно обнаружить в существовании парижских бомжей благородство и поэзию, их не воспевают в песнях, но насилие и обреченность этого микромира созвучны Парижу Вийона.

Автор «Journal d’un Bourgeois de Paris» был, несомненно, добрым человеком — он непрестанно выказывает сочувствие беднякам и искренне ужасается «обожженному трупу» Жанны д’Арк. Как и бунтарь Вийон, этот буржуа-мемуарист сострадает городу и с интересом следит за его преображением.

Поэтому аноним-буржуа следует за толпами парижан, валивших поглазеть на цыган, впервые в 1427 году прибывших в столицу. В город цыган так и не пустили, и табор остановился в Ла-Шапель-Сен-Дени. Цыгане утверждали, что являются потомками малочисленного древнего народа, пришедшего из Нижнего Египта, и угощали любопытных горожан выдумками и рассказами о своих путешествиях, принятии христианства и ислама, встречах с папой, который будто бы приказал им странствовать семь лет, не ложась спать в постели, а епископам всех стран — выплачивать им по десять тысяч фунтов подъемных.

Безымянный писатель был заинтригован этими чужеземцами, особенно — их искусством темной магии. «Их дети очень, очень умны, и мальчики, и девочки, — замечает он. — У многих, да почти у всех, уши проколоты, и в них висят серебряные серьги. Они говорили, что в их стране это знак благородного происхождения. Мужчины очень смуглые, волосы их курчавы; женщины же самые ужасные, каких вам когда-либо приходилось видеть: тоже смуглые, лица в шрамах, а волосы черны, как лошадиный хвост. Платьев они не носят, а на плечи набрасывают нечто, похожее на грубое одеяло, стянутое сверху тряпкой или бечевой; под накидкой же скрываются грязные халаты или сорочки. Несмотря на нищету, многие из них маги, которые, только взглянув на руку человека, могут сказать, что с ним случилось или что ждет его в будущем. Этим они сломали множество семей, так как могли сказать мужу: “Жена твоя тебе изменяет”, а жене: “Твой муж тебя обманывает. Хуже того, говорят, что у людей, которые вступают в беседу с ними, они магией и уменьем отбирают все деньги». Буржуа-мемуарист побывал у цыган три или четыре раза и даже с легкой нотой разочарования писал, что его так и не обжулили.

Понятно, что подобное антихристианское поведение не могло долго оставаться безнаказанным, и обеспокоенный дьявольскими деяниями цыган епископ Парижа приказал табору уйти. И они ушли, не оставив проклятий городу, как показало время. Но Париж недолго оставался без новостей: прошло всего несколько недель, и буржуа доложил, что качество вина улучшилось, а цены на него упали, но главное, в столицу из Гуно приехала молодая особа 28–30 лет по имени Марго — лучшая теннисистка мира (тогда в теннис — «мяч» — играли на улице Гренье Сен-Лазар и у Пти Тампль). Марго играла обеими сторонами ракетки (веское доказательство того, что ракетки были в ходу уже в то время) и, как взволнованно пишет буржуа, могла стать достойным противником самым сильным теннисистам-мужчинам.

Кроме всего вышеперечисленного, автор упоминает праздники, колебания цен на пиво и лук, ужасные кровопролитные стычки с англичанами, арманьяками и бандитами, прозванными «живодерами», они промышляли на дорогах между Парижем и пригородами. О большой политике автор говорит изредка и с явным неудовольствием. Мемуариста больше волнует движение транспорта по улице Сен-Мартен, на которой он проживал. Но изредка большая политика подступала к дверям его дома: в 1436 году на Гран Сен-Мартен внезапно появилось примерно три сотни англичан, они стучали во все двери и кричали: «Святой Георгий! Святой Георгий! Вы, французские предатели, мы всех вас убьем!». В конце концов они ворвались в дома «благородных, достопочтенных» Жана ле Претра и Жана де Крустеза и «закололи их десять раз».

На улицах в те времена раздавались крики странствующих торговцев, нищих и хозяев многочисленных лавок. Хотя закон 1270 года запрещал последним затевать свары с покупателями, входящими в магазины конкурентов, торговцы назойливо приставали ко всем и каждому. Представители разных профессий выкрикивали короткие стишки и переговаривались на собственном сленге (отдельные словечки дожили до XX века). Женщины обычно продавали муку, фрукты, одежду, мебель и посуду; мужчины же занимались мясом, вином и более серьезными вещами. Городские глашатаи и стража криком объявляли о новостях, казнях и сообщали время дня.

Да, жизнь Парижа и вправду походила на «Великий карнавал» Вийона — была живой, переменчивой и вместе с тем крайне жестокой. Буржуа-писателя волновали нужды «le menu people», простого люда, не имевшего никакого влияния не только на политику государства, но и на собственную повседневную жизнь. Он много рассуждает о ценах на продукты, рассказывает о жизни бедноты: «Они питаются плохим черным хлебом, иногда гнилыми фруктами и даже трупами собак». Во всем этом автор винит злых аристократов. Он бросает это обвинение как бы между прочим, такое суждение об аристократии бытовало среди горожан среднего достатка подобно легкому отношению к смерти.

Тела умерших на улицах в те времена не были редкостью. Вийон посвящал свои прекрасные элегии бродягам, замерзшим на набережных Сены в жестокие зимы. Но смердящие трупы умерших во время чумы вовсе не были романтичным элементом пейзажа, а прокаженные и голодающие, лежащие в уличной грязи, не вызывали возвышенных чувств. Умерших собирали вечерами, словно мусор; тела вывозили на кладбище Невинно Убиенных и складировали в прилегающих к нему склепах-галереях.

Кладбище Невинно Убиенных в центре Парижа долгое время было неотъемлемой частью жизни города. Изначально это был римский некрополь, устроенный согласно имперской традиции у дороги, ведущей в город. Париж рос, втягивая кладбище в свои пределы, и в конце концов оно оказалось в центре средневекового города. Здешняя земля — довольно небольшой участок в центре правобережья размером со среднюю городскую площадь — считалась чудодейственной и якобы обладала такой силой, что «ела трупы», т. е. тела в ней сгнивали до костей за несколько дней.

Смерти парижане не боялись, хотя, само собой, избегали ее как могли. Легендарное кладбище навещал Вийон и его бесчисленные поклонники — это был известный рассадник проституции и очаг прочих «подлых» затей и деяний. Сюда тянулись мелкие воришки, бродяги, назойливые торговцы вином. Власти же, под влиянием предрассудков или по иной причине, оставались равнодушными и игнорировали слухи о дурной славе района.

Мелкие преступники и полиция понятия не имели о том, что некроманты и алхимики считали, будто эти земли наделены волшебными свойствами, приходили сюда ночами в поисках материалов для «научных экспериментов» (дом, предположительно принадлежавший алхимику Никола Фламелю, покрыт алхимическими символами и по сей день стоит на улице Монморанси — в двух шагах от кладбища).

Безымянный буржуа в своих дневниках походя отметил появление в 1424 году на кладбище «Danse macabre» — серии настенных росписей, изображающих танец со смертью. Позднее эти рисунки получили широкое распространение, особенно в Англии, Нидерландах, Бельгии, Люксембурге и Германии. Чаще всего настенные росписи помещали в церквях или на кладбищах, иногда вырезали в дереве. Смерть в «плясках смерти» изображалась традиционным жнецом, символом человеческого бессилия и слабости перед роком.

Происхождение термина «macabré» туманно. В словосочетании его можно трактовать как имя поэта, писавшего под этим псевдонимом нравоучительные вирши. Более фантастические этимологические версии предполагают происхождение слова от сирийского арабского «meqabberеу», гробовщик, либо от библейского Маккавея, или от языческого бога Макаберея (в английском языке это слово встречается в соборе Святого Павла в надгробной надписи некоего Пэрона, казненного в 1439 году; в 1539 году могилу разрушили). Последняя версия самая маловероятная, ведь термин «macabré» присутствует уже в 1376 году в поэме Жана Лефевра.

Каким бы ни было происхождение фразы «danse macabre», мода на этот тип изображений недвусмысленно указывает, что люди стремились взглянуть смерти в лицо. От устрашающего кладбища остались лишь арки галереи, в которой складировали эксгумированные останки, стоявшей вдоль улицы ла Ферроньери. В свое время склепы, полные останков, кишели крысами, обгладывавшими тела до костей. Сегодня эту территорию занимают бутики, ресторан, парфюмерный салон и огромный рынок Л’Аль. Подземные этажи торгового центра помещаются в земле, ранее принадлежавшей кладбищу.

Глава тринадцатая Карты и легенды

Полторы тысячи лет с той или иной степенью художественной достоверности Париж изображали, вырезая на дереве, гравируя в камне, на холсте и в литературных произведениях. Но достоверных, подробных карт города не существовало вплоть до 1450-х годов. К этому времени Париж стал легендарным местом, известным каждому французу и иностранцу. Великая столица была полна опасностей, планировку ее улиц можно было представить себе с трудом. Провинциалы и приезжие торговцы были вынуждены прибегать к помощи горожан, нарываясь порой на услуги бродяг и жуликов, заводивших легковерных в самые грязные и опасные районы, обиравших их до нитки и бросавших простаков посреди пустырей. Если человек не был урожденным парижанином, что зоркие хищники быстро примечали по одежде, акценту или манерам, то добраться до требуемого места в Париже, не будучи ограбленным или убитым, или не заблудиться было почти невозможно.

Конечно, римляне составляли военные карты, гражданские инженеры чертили планы города, но все эти документы не пережили перипетий постимперских преобразований. Нет ничего удивительного в том, что одна из немногих доживших до наших дней карт Лютеции создана в полиции, но позже выяснилось, что эта карта датируется 1705 годом и, подобно другим галло-римским картам, является подделкой. Идея составлять карты города пришла в Париж из Италии. Картография была популярна и раньше, с XII века она существовала в стране как форма искусства и не несла никакой политической или коммерческой пользы.

Карта Венеции, автором которой был миланец Геллиа Магадиццо, была создана в 1100 году для дожа Орделаффо Фальеро. Этот документ лишь отдаленно отражает реальное расположение земель и вимеет, скорее, декоративное значение, что было тогда нормой. Но вот в 1494 году маркиз Мантуанский Франческо II Гонзага решил заказать для своего дворца изображение города — camera della città, — подобное фрескам. Выбирал он между Парижем и Иерусалимом.

Выбор был легче, чем того можно было ожидать: Париж был ближе географически, важнее политически. Астролог и хиромант Париде Чезара отправил Франческо Гонзага письмо, в котором обещал «книгу, в коей ты увидишь не только изображение Парижа, но и множества других городов, а также принцев, графов, королей, императоров, пап, сюжеты историй и легенд — древних и нынешних». Это очевидный намек на изображение Парижа в труде немца Хартманна «Liber cronicarum», опубликованном Шеделем Нюрнбергским в 1493 году. Проблема состояла в том, что изображенный Париж был полностью плодом фантазии и измышлений — ни издатель, ни художник столицы Франции не видели.

Первые хотя бы в некоторой степени отражающие реальность карты Парижа появились в 1550-х годах. Это были так называемые планы Мюнстера и Брауна; изображения города времен около 1530 года были вырезаны на дереве и впервые представляли вид столицы с высоты птичьего полета. Карты зачастую появлялись по необходимости: короли и правительства пытались хоть как-то представить изменчивый город целиком. С тех пор картографы столицы стали играть немаловажную роль в политической и культурной жизни Парижа. Имена Кеснеля, де Вассалье, де Гомбуста, де Бретеза, де Вернике в следующие два столетия приравнялись по значимости к литераторам и философам. Картографы не только смогли изменить взгляд парижан и приезжих на столицу Франции, но и существенно преобразили набор требований и ожиданий, который люди предъявляли городу.

Первые карты заключали Париж в круг или овал; «круглый, как яйцо», — сказал о городе безвестный автор XVII века. Схема изображения была крайне необычна для нас: север и юг располагались по бокам, север справа, юг слева — вот так и случилось разделение берегов Сены на правый и левый. Да, такая проекция была неудобна, но имела неожиданный эффект: город выглядел как отдельный замкнутый мир. Ось север — юг на картах была повернута на 90 градусов через пятьдесят лет, к этому привела необходимость точнее отразить расклад политических сил в городе («меркантильный» правый берег Сены возвышается над «интеллектуальным» левым). Круглая схема Парижа дожила до XX столетия и нашла свое отражение в новых boulevards périphériques, направляющих городское автомобильное движение по кругу. За бульварами раскинулись не отмеченные на картах земли рабочих предместий — banlieue, которые в представлении нынешних парижан так же опасны, как леса, пугавшие городских жителей XV века.

Первые карты города были призваны передать величие столицы, зафиксировать памятники, дворцы и церкви. В картах тех лет монархия представлена во всем величии, в отличие от жизни рядовых парижан — явно политический заказ. Картографы, подобные Кеснелю, охотно изображали город «не таким, как другие провинции или мир». Те же политические амбиции обнаруживаются в полицейских и военных картах столицы; они делят Париж на состоятельный запад и бедный, а следовательно, потенциально бунтарский восток. Бесспорно, карты прошлого и настоящего — не более чем официальная бумага. Тогда, как и сейчас, единственно честными путеводителями по городу были только инстинкт и интуиция.

Очень часто XV век представляют эпохой регресса — концом эпохи процветания. Именно это утверждает авторитетный историк, гениальный Йохан Хейзинга. По его мнению, результатом войны, длившейся несколько поколений на французской земле, стало размывание и крушение старых идеалов. Закат Средневековья был жалок, огромная часть истории крошилась на части: в ответ на грандиозные перемены в большом мире начала перерождаться и Франция. В 1461 году Франсуа Вийон приступил к работе над «Малым завещанием», последней великой книгой Средневековья, вдохновившей в эпоху раннего гуманизма Рабле и его соратников. В 1470 году в Париж был доставлен первый печатный станок.

Эти два события связаны между собой: оба свидетельствуют о быстрых переменах в системе ценностей и образах мыслей мира, толкавших вперед историю. В Париже закат Средневековья совпал с периодом реконструкции. В городе происходили великие свершения: Европа вновь обратилась к Италии и наследию античности; Париж шел другим путем, что поэтично и щедро показали первые картографы столицы: история вершилась «здесь и сейчас», прямо на улицах города.