Париж: анатомия великого города

Глава четырнадцатая Темный в сиянии света

Да, к периоду, который мы теперь рассмотрим, Париж умножился людьми и обогатился идеями. Только Лион, стоявший на пересечении дорог в Италию, Испанию и Германию, мог составить сколько-нибудь серьезную конкуренцию возрастающему влиянию столицы. В начале века южному городу удалось на короткий срок стать центром литературной и философской мысли страны. Такие видные фигуры, как Морис Сэв и Луи Мейгре, глубоко понимавшие культуру Италии и открывшие для Франции Петрарку и Бембо, трудились именно в Лионе. Тем не менее университетом этот город так и не обзавелся, и считалось, что лионцы больше озабочены наживой, чем философскими дискуссиями. Долина реки Луары приютила видных писателей: Ронсара, Дю Белле, Жана Бодена и Рабле. В Анжере, Орлеане, Бурже и Пуатье действовали университеты (в Орлеанском университете, например, преподавали гражданское право, неизвестное слушателям Университета Парижа). Но все же культурная жизнь концентрировалась в Париже.

Суть вышесказанного вот в чем: хотя за XVI век Париж не произвел на свет достойных упоминания литературных талантов, привлеченные растущим мировым авторитетом города деятели искусства, философы и финансисты все равно приезжали сюда. В финале Столетней войны Париж окончательно закрепил за собой право называться культурной и политической столицей страны, а эта репутация, в свою очередь, привлекла предприимчивых дельцов, готовых инвестировать грандиозные архитектурные проекты. Париж в большинстве своем строился по итальянской модели: прямые дороги, вычурные площади, колоннады и мосты; состоятельные парижане подражали итальянской моде в одежде, еде, манерах и речи (французский и особенно парижский французский язык тех времен пестрели итальянскими словами и особенностями произношения).

План города Парижа в 1548 году.

Себастьен Мюнстер, 1568. Национальная библиотека Франции

Город Возрождения не перестал быть темным и опасным. Когда же в 1499 году наводнение начисто уничтожило мост у собора Нотр-Дам, общественное мнение сочло это предзнаменованием: грядущее столетие не принесет ничего хорошего (забитые транспортом улицы и огромное количество людей, проживавших в домах на мостах, вынудили власти крепить мосты цепями). Однако, несмотря на все неприятности, парижане были преисполнены оптимизма. Дух и настроение поднимали мелкие усовершенствования, касавшиеся повседневной жизни: появились первые указатели (в прошлом горожанам и гостям столицы приходилось довольствоваться случайными надписями на дверях домов или искать путь наугад), кладбище Невинно Убиенных было украшено фонтаном, вполне обычным для века, влюбленного в роскошь и мишуру. Представляя ужасные условия городской жизни, удивительно сознавать, что самые трезвомыслящие и мудрые авторы тех времен так расхваливали столицу. «Прощай, Париж на Сене, — писал Марк-Антуан де Сент-Аман. — Великий город… где я выучился словам, которые острей меча».

Удивительно, но и провинциальный Мишель Монтень расточал хвалы мрачному и опасному городу, называя его «славой Франции и украшением мира». Добавив изрядную долю иронии, автор продолжил: «Я нежно люблю его, со всеми пятнами и бородавками. Я единственный француз в этом огромном городе».

Гораздо важнее, что даже упрямец Монтень неохотно признавал, что семена Ренессанса, будучи привнесены в Париж извне, упали на почву местных идеалов и традиций города. Писатели все модные прогрессивные идеи черпали в Европе, но, как только появлялись в Париже, превращались в чванливых самоуверенных парижан. Клеман Маро превозносил парижанок, которым поэты Средневековья (не только Вийон, заметьте) приписывали твердый характер и вульгарные предпочтения в сексе, и говорил, что эти дамы превосходят даже итальянок. В эру поклонения южным странам это звучало высшей похвалой. Сам город был зеркалом растущей самоуверенности парижан: восстановили и освежили Лувр, сохранив даже часть украшений времен Филиппа-Августа; возобновили работы над дворцом Тюильри; с новой силой развернулось строительство крепостных стен. Сорбонна разрослась и стала опорой столичной мудрости. Вера в собственные силы преодолела благоговение перед Италией, и Париж стали именовать «новым Римом».

Обычно Людовика XI называют последним средневековым королем и первым монархом эпохи Возрождения. Его коронация прошла с достойной Ренессанса пышностью, не характерной для тех времен. Короновался он в 1461 году в Реймсе — традиционном месте восшествия на престол всех французских монархов. На пути в Париж короля, во всеуслышание провозгласившего город столицей своего государства, встречали толпы восторженных граждан.

Парижане, которым подобные церемонии были не в новинку, громогласно славили вошедшего в город через ворота Сен-Дени и шествовавшего до собора Нотр-Дам короля, но в то же время саркастические замечания насчет монархии и ее нестабильности не заставили себя ждать. Опасения скептиков лишь укрепил пышный въезд Людовика в город: король явился верхом, прикрывая голову зонтом из атласа, действо сопровождалось такими чудесами, как фонтан, бьющий вином и молоком, и искусственный пруд с гологрудыми «сиренами». Последние особенно понравились летописцу, который емко описал обнаженные бюсты — «droit, séparé, rond et dur» («торчащие, округлые и крепкие»). Король не удостоился столь красочных комплиментов.

Нелепому шествию удалось-таки скрыть от мира подлость и политическую хитрость Людовика, необходимые для выживания в мутном течении придворной жизни. Достойный ученик Макиавелли, Людовик привнес в крут обязанностей и навыков монарха темное искусство лести, интриги и обмана. На заре его правления главными врагами власти стала мятежная знать Бретани, семьи Бурбонов, Орлеанских, Шароле и Дюнуа. Не менее опасными противниками были парижане. Во время церемонии коронации они явили доказательства своей неблагонадежности. Король повергал врагов «медом речей»: на бесконечных обедах и банкетах в своей резиденции де Турнель (он сознательно сторонился Лувра) Людовик улещал и увещевал, только чтобы усыпить бдительность. Амбиции Людовика, однако, простирались за границы Парижа: на Францию и далее в Европу, где его Франция должна была занять главные позиции не войнами, а хитростью. Этот монарх успешно плел паутину интриг в самых разных областях жизни, за что его прозвали «вселенским пауком».

Именно при Людовике Франция приобрела шестиугольные географические очертания, которые мы видим и сегодня: наконец были подчинены Мэн, Анжу, Прованс и Бургундия. В сферу интересов Людовика XI входил и Неаполь: королю удалось установить добрые отношения с политиками Италии, что на протяжении веков сослужит далеко не добрую службу. А пока Франция обрела силу, обогатилась достижениями культуры Италии — истинной сокровищницы Ренессанса. Парижане, однако, не одобряли ни увлечения властей иностранцами, ни тем более высоких налогов. Хватало и того, что Людовик находился в постоянных отлучках.

Нельзя сказать, что король вовсе не принимал участия в культурной жизни столицы. Более того, в решимости распространить в Париже книгопечатание он преодолел жесткое сопротивление гильдий писцов и книготорговцев, обладавших до той поры монополией на все тексты, продававшиеся в городе. Первые печатные книги привезли в Париж еще в 1463 году два немца — Фюст и Шеффер, однако гильдии немедленно конфисковали издания. Людовик, в свою очередь, выплатил немцам компенсацию в 2500 крон — значительная сумма и своего рода вознаграждение за доставленную в Париж новую технологию. В 1470 году в столицу Франции из Швейцарии по приглашению ученых Жана де Ла Пьера и Гийома Фише приехали два печатника и установили первый печатный станок в Сорбонне. Вскоре оба упомянутых немца-печатника обосновались на улице Сен-Жак, где открыли типографию под названием «Солейл д’Ор» («Золотое солнце»). Хотя первые издания выходили на немецком языке и набирались готическим шрифтом (шрифт поменяли лишь при Франциске I), книгопечатание быстро стало процветающей парижской индустрией.

Еще одним следствием долгих отлучек из Парижа Людовика XI и его преемников (монархи воевали либо интриговали все чаще в Италии) стал светский вакуум, образовавшийся из-за отсутствия в столице придворной жизни. Эту пустоту заполнили буржуа, предусмотрительно скупавшие крупные владения по бросовым ценам. Аристократия, не приближенная ко двору, селилась на левом берегу Сены на улицах Сен-Андре де Ар и де Буши и в восточных кварталах правобережья, на улицах де ла Верь-ери, Сен-Кро-де-ла-Бретоньери, де Архив и Фран-Буржуа. Здесь их соседями стали не только семьи буржуа самого разного достатка, но и последние бедняки. Да, именно на этих улицах формировалось мнение, что монархия живет совсем другой, никак не похожей на жизнь простого человека жизнью. Монархия действительно мало влияла на развитие города в конце XV — начале XVI века. Тогда же сформировался «интеллектуальный» квартал, ограниченный улицами Сен-Жак и Жирон дель. Столичные финансисты и юристы облюбовали лежащие к северу от реки улицы Белых Плащей и Сент-Авой. Торговый люд вращался в округе рю Ломбард, улиц Старых Денег и Мариво. Местность эта лежала чуть к северу от башни Сен-Жак — приметного высокого здания, с высоты которого, как ходили слухи, при должном старании можно разглядеть злую искусительницу Италию.

Кажется, что все французские монархи тех времен были поголовно влюблены в Италию. Сын Людовика Карл VIII любил эту страну так же сильно, как и отец, и, предприняв ряд стремительных военных походов, чуть было не захватил Рим. Преемник Генриха Людовик XII оказался втянут в итальянскую политику хитроумным папой Юлием II, верным учеником Макиавелли. Глава церкви планировал использовать военную мощь Франции, чтобы запугать венецианцев; как только военная кампания пошла наперекосяк, папа переметнулся на сторону Венеции, и силы Людовика были разгромлены. Несмотря ни на что, Италия еще долго бередила умы французов в целом и парижан в особенности: поведение, стиль одежды и манеру говорить парижские модники-аристократы копировали со своих южных соседей.

Франциск I выделялся из толпы своих подданных благодаря высокому росту и пышным нарядам. Приняв корону в 1515 году, он въехал в Париж со стороны Сен-Дени и прошествовал до Нотр-Дам в сопровождении городских чиновников (gens de la ville), королевской свиты (gens du roi), двух отрядов пехоты и четырехсот лучников. Он выглядел таким же павлином, как и его предшественник Людовик XI, разодетый в камзол серебряного шитья и белую шляпу, украшенную драгоценными камнями; свежеиспеченный монарх швырял в толпу золотые и серебряные монеты.

Франциск считал себя меценатом, силачом (король любил побороться с самыми крепкими придворными), талантливым оратором и писателем. Так что задачу по превращению Парижа в культурную столицу он считал приоритетной, а это означало, что интеллектуальная жизнь не будет более ограничиваться университетскими кварталами, культурным сердцем города станет, по подобию итальянского Ренессанса, королевский двор. В рамках этой программы был реконструирован и расширен Лувр: король вновь превратил его в центр политической жизни страны. С той же целью в восстановленных, ранее заброшенных особняках он учредил Национальную библиотеку. Франциск вел длинные беседы на латыни с богословами университета, учредил в Сорбонне кафедру богословия, пропагандировал в народе терпимость истинных гуманистов (на этой волне появились несколько талантливых сатириков, среди них и Рабле). Он даже ходатайствовал за Маргариту Ангулемскую, чье «Зерцало грешной души» Сорбонна назвала ересью.

Но зачастую поступки короля были наивны. Не мог Франциск, например, понять, за что сограждане-парижане откровенно невзлюбили приглашенного в Париж (дважды) Бенвенуто Челлини. Монарх считал Челлини гением, лучшим живописцем, изобретателем, ювелиром и скульптором своей эпохи. Челлини же своими действиями только настраивал горожан против себя: вооружив слуг и учеников, он силой изгнал префекта из его официальной резиденции у Пти-Несле напротив Лувра. На Челлини не раз нападали средь бела дня и на оживленных улицах, его таскали по судам. Но Франциск оставался верен и помогал в самых затруднительных ситуациях своему беспокойному итальянскому другу.

Анекдот того времени пересказывает разговор, якобы имевший место между Карлом V и Франциском I. Карл спрашивает короля, какой из французских городов прекраснее всех. «Руан, мой дорогой кузен, — отвечает Франциск, — ибо Париж — это не город, а целая страна». Однако гордость за город не избавила Франциска от пикировок с парижанами, иногда очень опасных. Как всегда, основным пунктом разногласий становились деньги. По примеру своих предшественников Франциск увлекся Италией и, чтобы финансировать проекты, которые стали его страстью, обложил столицу высокими налогами. В 1523 году король отдыхал в «итализированном» Лионе, неожиданно ему пришло письмо с мольбой о скорейшем возвращении в Париж: английская армия быстро продвигалась на юг, и парижане приходили в ужас при мысли о повторной оккупации. По какой-то причине король отказался вернуться в столицу, хотя и сделал заявление о готовности отдать за нее собственную жизнь. Этого парижане так и не простили. В 1526 году Франциск попал в испанский плен, горожане весьма неохотно собирали выкуп, а когда, вернувшись, монарх заболел, парижане распространяли слухи о его смерти и охотно верили им. Частенько короля высмеивал выступавший на площади Мобер актер и драматург месье Крюш. Однако сатирикам следовало быть осторожнее: Крюш едва не умер после побоев, что устроили ему придворные, оскорбленные шутками и намеками на роман короля с дочерью члена городского парламента Лекока.

Архитектурный стиль Возрождения смог проникнуть в центр Парижа лишь после смерти Франциска в 1547 году. В первой половине XVI столетия новый стиль завоевал лишь окраины, где земля была дешевле и где не ощущались перипетии внутригородской политики из-за стен Парижа. Первым из таких пригородов, живших независимо от центральной власти, стал Фобур Сен-Жермен, протянувшийся от улицы Сен-Андре-де-Ар до ворот де Буши, Сен-Сюльпис и улицы Эколь Медисин. Местной достопримечательностью была ярмарка Сен-Жермен, проходившая ежегодно в феврале на стыке нынешних улиц де Буши, дю Фор и Эколь Медисин. Горожане всех сословий съезжались на ярмарку за разнообразными товарами и чтобы поглазеть на уличные представления: сюда прибывали купцы и театральные труппы даже из таких далеких земель, как Германия, Венеция и Англия.

Застраивался город и в западном направлении: между церквями и аббатствами пролегли новые улицы вопреки тому, что здешняя грязь мало напоминала мощеные элегантные улочки центрального и восточного Парижа. Эти маргинальные кварталы протянулись от улиц Дракона, Сабо и Святых Отцов к площади Бусико, где и в XVI веке существовала колония больных проказой.

На другом краю левобережья между улицами Грасиес, Ласепед, Жоффруа-Сен-Илер и Добентон также появился новый квартал. Ранее это были земли Кло д’Альбиак — виноградники и путаница узеньких улочек; сегодня этот район называется «Вилленеф Сен-Рене», полон современными зданиями и магазинами и знаменит колодцем Отшельника (le puits de l'Еrmitе), давшим имя улице, на которой стоит главная мечеть Парижа. Этот район вырос уже к концу правления Франциска, в 1545 году поглотил аббатство Сен-Виктор и улицы Муфтар, Сенсье и Ла Клеф. Развивающиеся предместья Парижа свидетельствовали о беспрестанном росте столицы, о том, что городскую жизнь на окраинах упорядочить вполне возможно.

Бурные изменения на окраинах города заставили Франциска и его наследников переосмыслить основы организации жизни в столице. К примеру, стало очевидно, что экономическое состояние Парижа напрямую зависит от уровня санитарии и чистоты городских улиц, от того, насколько грамотно расположены площади и места для отдыха (эти же принципы лежали в основе разработки планов городов Италии времен Возрождения). Реконструкция моста Нотр-Дам и сооружение каменных набережных у Лувра и Шатле стали первыми шагами на пути рационализации подхода к градостроительству и создали возможность передвигаться по городу во время дождей и разливов реки.

Не все в Париже шло гладко. Несмотря на благие намерения просвещенного двора и градостроителей, в городе бурлили страсти, старые и новые раздоры обостряла волна католического фундаментализма, вылившаяся в массовое кровопролитие прямо в сердце великой столицы.

Глава пятнадцатая Выбирай: месса или смерть!

Начало XVI века отмечено первыми попытками властей взять жизнь города под свое управление и планировать городское развитие: первым делом было решено построить чистые улицы, унифицировать требования к фасадам, организовать места для отдыха горожан. Новые богатые кварталы Марэ и Сен-Жермен ничем не походили на грязный и изрытый узкими извилистыми улочками лабиринт центра Парижа. Эта картина для многих служила метафорическим образом французского двора, соединявшего величие с пошлостью, где на глазах шокированных гостей светский обед превращался в разнузданную оргию. Выходцы из более консервативных стран Европы, хранящих жесткую систему моральных ценностей (в основном из Германии, Швейцарии и Скандинавии), едко отзывались о политической коррупции и упадке нравов французского общества. Ценившие искусство в любви, на войне и на кухне выше пуританства парижане к упрекам пуритан-чужаков относились равнодушно.

Сильнее всего шокировало стороннего наблюдателя соседство секса и религии в самом центре столицы. В начале 1500-х годов шлюхи привычно располагались на ступенях собора Нотр-Дам, переговаривались с прихожанами и шептали цены всякому, кто интересовался. Так было заведено издревле. Один из самых ярых женоненавистников в истории парижской литературы, поэт Матье, в «Ламентациях» (вторая половина XIII столетия) язвил, что, направляясь в церкви, парижские прихожанки лишь прикидываются религиозными, а в действительности горят страстью утолить свою похотливую натуру. «Продать у церкви лошадь — и то будет меньшим грехом, чем принять предложение одной из этих святош», — предостерегает Матье. Переведенная с латыни на французский язык книга Матье служила популярным справочником по сексуальным нравам даже в раннем Возрождении, когда проституция процветала, и, по свидетельству современника, в городе насчитывалось как минимум «шесть тысяч шлюх-красоток». Итальянец Антуан Атезан входил в число множества путешественников, стремившихся в Париж по единственной причине: поглазеть на «бесчисленных девушек, чьи манеры столь грациозны и соблазнительны, что увлекли бы мудрого Нестора и древнего Приама».

Провинциалов Париж пугал. И не только размером, пестротой культурной жизни, жуликами, шлюхами и еретиками. В новом столетии Париж превратился в кровавое поле битвы двух религиозных конфессий: традиционного католицизма, связанного с Испанией, Италией и сильным кланом Гизов, и новой ересью протестантизма.

Весь тот беспокойный век Париж оставался оплотом католицизма. Парижские власти пристально следили за событиями, разворачивавшимися в Германии: отлучение Мартина Лютера в 1520 году от церкви было встречено учеными мужами Сорбонны с бурной радостью. Когда, протестуя против коррупции и морального разложения католической церкви под управлением Рима и Мадрида, Лютер прибил свои девяноста пять тезисов к дверям Виттенбергской церкви, он был всего лишь монахом. Однако вскоре он стал одним из самых влиятельных мыслителей Европы, а после распространения его трактатов в Париже и окрестностях Лютер привлек внимание французских властей. Его персоной заинтересовался сам Франциск I, стесненный в своих правах властью и высокомерием церкви. Но как только раненый Франциск попал в испанский плен, место регента заняла королева-мать Луиза, которая начала во всем поддерживать осудивших в 1521 году лютеранство как ересь папу, профессоров Сорбонны и парламент Парижа.

Освободившись из плена, король поостыл и склонялся к аресту или даже казни инакомыслящих. Волна репрессий, начавшись с запрета, изъятия и сожжения протестантских книг, дошла до пыток предводителей еретиков. Кульминацией гонений через несколько десятков лет стала кровавая и постыдная бойня, равная по жестокости этническим чисткам XX века, навеки запятнавшая парижскую католическую церковь и всю Францию.

Именно в это время ко двору Франциска I прибыла Екатерина Медичи — женщина, воплощавшая чувственность, которая так ценилась в те времена. Франциск выписал из Италии невесту для сына. Екатерина сразу же получила кличку «принцева потаскуха».

Женская привлекательность и чужеземная изысканность Екатерины источали «ауру злодеяний». Миниатюрная Медичи носила элегантные платья и туфли на высоком каблуке (богатое воображение неоклассицистов-придворных быстро сравнило ее обувь с высокими сандалиями, которые носили куртизанки Древнего Рима. В Англии вплоть до XVII столетия высокий каблук считался приметой ведьмы, таких женщин следовало сжигать на костре). Но важнее всего то, что эта маленькая женщина очень быстро смогла стать самой сильной и влиятельной персоной наиболее распутного двора Европы.

Екатерина привезла с собой итальянские манеры, кулинарные пристрастия и любовь к театру. Особенно она благоволила итальянской комедии: обычно это были пьесы-адаптации Тита Макция Плавта и других античных авторов, только-только входивших во Франции в моду. Прежде в Париже такие представления давали заезжие бродячие труппы актеров. Теперь в трагикомедиях выступали даже родные дочери Екатерины. Однако сразу после постановки «Софонисбы», адаптации итальянской трагедии Сен-Желе о королеве, которая предпочла яд потере чести, Екатерина объявила, что спектакль принес ей неудачу. С тех пор при дворе ставили только комедии. Фарс под названием «Панталоне» заставлял королеву смеяться до колик.

Екатерина не стеснялась искать и получать удовольствия в постели, для чего в начале пути ей требовался собственный шарм, а после все сами хотели ей понравиться. И все же самым горячим ее желанием было участвовать в делах религии, вершившихся в Риме и Мадриде. Екатерина увлекалась изучением таинств политики и управления государством. Она изучала Макиавелли и твердо усвоила, что властители «более склонны ко злу, чем к добру». Не удивительно, что «королева-отравительница» стала самым влиятельным человеком при дворе: таланты Екатерины пользовались дурной славой и были смертельно опасны. Принц-протестант Конде едва не погиб от фруктов, корзину которых доставили ему от имени королевы: по совету своего врача он скормил собаке яблоко, и пес мгновенно скончался.

Кроме того, при дворе во множестве кормились алхимики, предсказатели и маги из самых разных стран. Уже спустя столетие по Лондону ходил слух, что Екатерина совершала жертвоприношения сатане. Во Франции эту молву назвали иезуитской пропагандой, но мы-то знаем, что Медичи всерьез прислушивалась к советам оккультистов и даже приказала построить башню, с которой был виден весь Париж, для любимого астролога Козимо Руджери, сменившего Нострадамуса, который отбыл на покой в Прованс. Башня и сегодня стоит на улице Виарм неподалеку от Биржи. Это одно из мест Парижа, где дьявол якобы являлся на землю и где ощущается присутствие сил высшей магии. Таких мест было множество: будь то простая поляна, прореха в зарослях кустарника или странное расположение камней. Сегодня от стеклянного купола, сквозь который Руджери читал судьбу по звездам и призывал сверхъестественные силы в помощь королеве, не осталось и следа.

На первый взгляд королева казалась легковерной, но, стоило астрологам допустить ошибку, быстро превращалась в скептика и принималась издеваться: «Жаль, что он собственного будущего не предвидел», — произнесла она, узнав, что на окраине был ограблен и убит некий звездочет-шарлатан. Башню Руджери достроили в феврале 1572 года, за несколько месяцев до печально известной Варфоломеевской ночи. Страшный карнавал убийств произошел главным образом из-за непредусмотрительности и неумения Екатерины контролировать последствия вероломных политических заговоров и покушений.

С того дня, как тезисы Лютера попали в Париж, город не знал покоя. Сорбонна, непререкаемый авторитет в вопросах религии, заклеймила Мартина Лютера апологетом ереси и лжеучителем. Университет не только цензурировал книги, но организовывал обыски в студенческих кварталах, выдавал ордера на арест всякого, кто только был заподозрен в намеке на несогласие с религиозной доктриной или политикой властей. То тут, то там религиозные зелоты нападали на еретиков. Места встреч инакомыслящих были хорошо известны: в основном протестанты собирались на левом берегу; туда и направлялись отряды карателей. В 1557 году группа студентов-католиков ворвалась в дом адвоката, не скрывавшего своих симпатий к протестантизму. В доме шла служба, и разъяренные молодчики начали убивать всех подряд, зарезали даже нескольких придворных дам, а тех, кого не убили, сильно избили. Когда же на место инцидента прибыли полицейские, вместо того чтобы арестовать напавших, они поздравили их с добротно сделанной работой, собрали выживших «еретиков» и увезли в тюрьму, где те содержались в ожидании суда.

Изначально осужденных за ересь сажали в тюрьму или высылали, но позднее кара стала более жестокой и изощренной. Гревскую площадь даже назвали «камерой сожжения» — она почти постоянно источала запах горелой плоти. Другим популярным видом казни стала «strappado» — итальянская дыба, на которой казненного растягивали так, что руки и ноги выходили из суставов, а затем несчастного медленно опускали на огонь. Сегодня тихий и зеленый перекресток Латинского квартала, площадь Эстрапад, носит имя этого пыточного устройства (позднее местные мальчишки продавали на ней фонари, при свете которых водили всех желавших по лабиринту квартала, путая ужасами прошлого и призраками).

Недовольство простых, безграмотных и неимущих горожан, отождествлявших Париж и себя только с католицизмом и святой мессой, в начале столетия непрерывно росло. Наплыв протестантов, бежавших в Париж от репрессий, подобных бойне 1562 года в Осси, заставлял горожан-католиков волноваться за чистоту веры и статус священной столицы. Париж, с момента основания стремившийся составить конкуренцию Риму, в 1560-х годах переполнился «еретиками», которые не просто отвергали авторитет папы, но открыто сомневались в его праве на власть. Протестантов, вне зависимости от того, прибыли они из столицы европейского протестантизма Женевы, где назывались «eidgenossen» (т. е. «конфедераты» — именно этот искаженный термин превратился во французское слово «huguenots»), или других городов, называли гугенотами.

Страсти накалились до предела 18 октября 1534 года, этот день вошел в историю как «день плакатов»: проснувшись поутру, католики обнаружили, что по всему Парижу развешены плакаты, на которых набранные готическим шрифтом тексты возвещали, что католическая месса — глупость и противоречие Писанию. По городу разнеслись слухи, что протестанты готовят восстание, что добрых христиан перебьют во время месс, церкви разрушат, а в городе воцарится дьявол, который, веселясь, лично убьет монарха, и Париж навеки превратится в проклятый город. Чтобы хоть как-то успокоить население, все святыни Парижа — от реликвий Сен-Шапель до символов веры — были вынесены на улицы, а позднее массовая процессия, во главе которой шел сам епископ Парижский, пронесла их по городу. В соборе Нотр-Дам отслужили торжественную мессу, а после на Гревской площади устроили сожжение шестерых «еретиков».

В Париже, где тогда по официальным данным проживало около 15 000 протестантов — довольно внушительное число, — насилие на почве вероисповедания стало неотъемлемой частью городской жизни. Хотя протестанты и дали королю клятву верности и даже предпринимали попытки обратить его в собственную веру, они не переставали выпускать памфлеты, провозглашавшие преданность идеям Кальвина, посетившего Париж по пути в протестантскую Женеву. Важно отметить, что именно от Жана Кальвина французские гугеноты восприняли взгляд на доктрину божественного происхождения власти монархии, насаждаемую в столице, как на возмутительное заблуждение. Монархия, в свою очередь, не упускала из виду то, как протестанты строят реформаторскую церковь в Сен-Марселе — перестраивают дом неподалеку от Бьевра, а также неотступно следила за попытками устроить надомные собрания в Сен-Жермене. Чтобы избежать кровопролития, Екатерина в 1562 году издала эдикт о свободе вероисповедания в частных домах. Но поздно — к тому времени представители обеих сторон вовсю убивали друг друга. Ситуация вышла из-под контроля, протестанты отличились нападениями на церкви и казнями священников. Фанатики-реформаторы сожгли церковь Сен-Медар неподалеку от улицы Муфтар.

Во второй половине XVI столетия власти взяли за правило оправдывать любые военные действия заботой о безопасности населения столицы. Некоторые видные политики и военные чины Франции, включая адмирала Колиньи, симпатизировали реформаторской церкви — отчасти из-за обширной коррупции и гнетущего давления извне — из Рима и Мадрида. Рядовые гугеноты были неплохими бойцам, и казалось, что их армии и милиция способны в любой момент захватить Париж. Высокородный гугенот принц Конде угрожал сделать это в 1562 году. А в 1567 году армия гугенотов заблокировала все входы и выходы в столицу и держала блокаду до тех пор, пока не была отброшена армией голодных парижан. Десятилетиями тлевшая гражданская война могла вспыхнуть с новой силой в любой момент.

Печальная ирония: бойня Варфоломеевской ночи была спровоцирована бракосочетанием. Свадьба католички Маргариты де Валуа и аристократа протестанта Генриха Наваррского (отпрыска рода Бурбонов, будущего короля Генриха IV) намечалась на 18 августа 1572 года. Все видные семьи Франции получили приглашения присутствовать на церемонии, ожидались пышные балы в Лувре, городской ратуше и в резиденции Бурбонов.

Екатерина Медичи организовала этот брак по очевидным причинам: она стремилась объединить два религиозных течения в союз, который поддержит корону. Несмотря на заявления протестантов о том, что они желают лишь свободы вероисповедания, монаршая семья давно осознала опасность растущей популярности «еретиков» и угрозы переворота. Ожидалось, что эти проблемы рассосутся вскоре после бракосочетания. Знать, протестанты и католики, со всей страны съехалась в Париж, чтобы посмотреть на праздник, организованный Екатериной. Обряд бракосочетания свершился на площади перед собором Нотр-Дам, после на мессу в храм были допущены только католики (включая Маргариту). Некоторые протестанты опасались подвоха и проживали за стенами города, подальше от Лувра. Пройдет всего несколько дней, и одни гости, съехавшиеся на свадьбу, устелят телами улицы, а другие в кровавом безумии будут резать и убивать направо и налево.

Оказалось, что свадьбу и празднества Екатерина затеяла лишь с целью избавиться от адмирала Колиньи, который, обретая все большую популярность, становился смелее с каждым днем. 22 августа Екатерина подослала к Колиньи наемного убийцу, который подстерег адмирала между улицами Сен-Жермен-л’Оксеруа и де Пулье, когда тот ехал на собрание регентского совета в Лувре. Убийца стрелял дважды, Колиньи был ранен в левое плечо, но не смертельно. Екатерина и ее приспешники первыми прибыли к адмиралу и выразили лицемерные соболезнования. Лидеры протестантов, съехавшись позднее в резиденцию Колиньи, особняк де Бетизи, выражали свое недоверие монаршему сочувствию и требовали мести.

Перед угрозой ответных действий протестантов королевское семейство запаниковало, пришел его черед волноваться о своем будущем, было приказано закрыть город.

Вечером 23 августа король Франции написал королеве Англии, что найдет убийц и воздаст им по заслугам: однако никто не сомневался в том, что приказ об устранении Колиньи исходил из королевской семьи (а вот в крепость монархии не верил никто).

24 августа под звук набата началось безумие: «Убейте их всех! — приказал король Карл IX. — Всех, чтобы не осталось никого, кто мог бы меня упрекнуть в содеянном».

В первую очередь следовало разделаться с Колиньи — окончательно и бесповоротно. Сделали это граф де Гиз и его люди. Они перерезали адмиралу горло и, отрубив голову, вывесили ее из окна на веревке. «Начали мы неплохо, — сказал де Гиз своим приспешникам, — теперь следует выполнить волю короля до конца». И вооруженная толпа двинулась по улицам: окровавленное оружие в руках, обезображенный труп Колиньи позади и призыв убивать на устах. Гениталии адмирала были отрезаны от тела и выброшены в Сену, позднее за ними последовал его труп. Этим не кончилось, тело Колиньи выловили и повесили на Монфоконе на несколько дней.

Кровавое безумие прокатилось от Лувра до задворок Ситэ и Латинского квартала. Парижские обыватели в массе своей были католиками, в протестантство же в большинстве случаев обращались аристократы (за несколько лет не одна видная семья столицы приняла протестантство из ненависти к продажному правительству и двору). Пришло время сравнять счет. Большинство убийств видных политических деятелей произошло в первые часы бойни. Повальные казни протестантов из звериной жажды крови и застарелой ненависти продолжались еще один день и одну ночь — до тех пор, пока улицы не стали походить на поле битвы. Убитые и умирающие на улицах столицы были не солдатами, а свадебными гостями, бедными ремесленниками и работягами, стариками, женщинами, подростками и младенцами. Очаги сопротивления были крайне малочисленны: некий лейтенант из свиты Колиньи, Таверне, продержался восемь часов и сдался, только придя в полное изнеможение, — большинство же протестантов захватили врасплох. Верный сподвижник Гиза мясник Пезу хвалился тем, что лично убивал людей, словно диких животных, и перерезал горло более чем 120 протестантов, а после сбросил их тела в Сену — и все своими собственными руками.

«Город охватило буйство ужаса и убийства, — писал очевидец. — Улицы полнились криками отчаяния, воплями грабителей и убийц. Отовсюду раздавались стоны умирающих и раненых. Везде валялись выброшенные из окон мертвецы, трупы в городских садах лежали вповалку. Толпы таскали убитых за собой. Крови было так много, что она бежала потоками». Другой свидетель говорил, что Сена покраснела от крови. В реку сбросили столько трупов, что они не тонули. Похоронить такое количество в отдельных могилах было невозможно, так что вырыли огромные ямы, в которые свалили всех подряд. Когда капитаны королевской гвардии доложили королю о том, что Парижу не проглотить столько трупов, он рассмеялся.

Отголоски парижской бойни прокатились волнами насилия по провинциям: там также начались избиения. В Лионе за один день погибли две тысячи протестантов. Пример столицы поставил на грань гражданской войны всю страну: весь сентябрь и октябрь в Бурже, Руане, Анжере, Орлеане, Бордо, Тулузе и Альби бушевали протестантские восстания. Города-крепости протестантов — Монтобан, Ном и Ла Рошель — закрыли ворота и приготовились к обороне.

Ни один из городов Франции не гордился массовыми убийствами и беззаконием так, как Париж, в котором корона и толпы простолюдинов воссоединились в борьбе с общим врагом.

Глава шестнадцатая Как в верхах, так и в низах

Избиение в день святого Варфоломея ославило Париж на всю Европу столицей предательства и убийств. Известия о трагедии быстро достигли Лондона, Женевы, Вены, Мадрида (испанский король публично радовался бойне) и Рима (папа Григорий XII отметил событие, прочитав мессу «Те Deum»). Во всей Европе происходили религиозные столкновения. Париж был не более чем средневековым городом, но сумел стать центром всех религиозных конфликтов. Более того, в глазах французов-протестантов и многих европейцев парижане выглядели наемными убийцами, религиозными фанатиками либо тем и другим одновременно.

Христианского в религиозных войнах было мало. В действительности борьба во Франции шла за власть и влияние: клан католиков под предводительством Гизов соперничал с гугенотской фракцией Бурбонов, возглавляемой королевской династией Наварры. Со смертью Генриха II в 1559 году возникла неясность в вопросах престолонаследия, и за тридцать лет по стране прокатилось восемь войн. Варфоломеевская ночь стала лишь самым кровавым инцидентом из череды событий. Христианский мир считал столицу Франции дьявольским городом, залитым кровью. Единственным оправданием ужасному периоду убийств именем веры в парижской истории может служить омерзение, испытанное народом, осознавшим кровопролитие, и посеявшим своим раскаянием первые семена будущей эпохи Просвещения.

Непредвиденным последствием бойни стало восшествие на престол Генриха III, младшего брата Карла IX. Карл умер вскоре после дня святого Варфоломея — официально от туберкулеза, но, по слухам, король был отравлен собственной матерью, убившей сына якобы по приказанию неких католических группировок. Даже святость отношений матери и сына в этом городе истаяла.

Нет ничего удивительного в том, что непродолжительное правление Генриха проходило при дворе, известном своей сексуальной распущенностью (практиковалось все — от кровосмесительных связей до гомосексуальных оргий). Но это была лишь верхушка айсберга парижских нравов. Как в верхах, так и в низах общества моральные нормы были крайне размыты, каждый преследовал только свои интересы, жизнь не подчинялась ни человеческим, ни церковным правилам. Тех, кто охранял бастионы власти в стране, протестантизм более всего привлекал тем, что предлагал новый, ясный гражданский поведенческий кодекс. Католицизм ассоциировался с алчностью властей и коррупцией, с интересами, ограниченными сохранением собственных позиций и влияния.

Сразу после Варфоломеевской ночи Париж попал в руки основанной в 1576 году Католической лиги, которую возглавлял герцог де Гиз, считавший, что власть должна принадлежать только ему. Официально Лига подчинялась короне, в действительности же совершенно единолично и вольно управляла городом. Иерархия этой организации была гораздо жестче прочих известных религиозных обществ, ее проповедники открыто призывали народ к бунту и войне. Лига больше походила на военное образование, ее члены провоцировали демонстрации и кровавые выступления против протестантизма. В Лиге состояли несколько тысяч человек, но важнее всего то, что она пользовалась безграничной поддержкой парижан. Редкий случай политического вмешательства: в мае 1588 года Генрих попытался приструнить набиравших силу и популярность Гизов, поставил солдат на мостах, в Латинском квартале и в возможных очагах восстания в поддержку Лиги. При виде подобного откровенного ущемления прав парижане возмутились и принялись сооружать баррикады по всему городу. Генриху не осталось ничего другого, как тихо вывести своих солдат из опасной столицы и ждать, пока улягутся страсти.

А в Париже в это время стремление к плотским утехам сокрушило все барьеры и ограничения: религиозные, социальные и половые. Генрих предпочитал секс политике и окружил себя свитой из поклонявшихся ему смазливых юнцов — «les mignons», миньонов, или «милашек». Это они аплодировали монарху, явившемуся на прием в женском платье, и дали ему прозвище «Король содомский». «Миньоны» были известны всей Европе своими экстравагантными нарядами и фиглярством. Эдмунд Уайт описывал «миньонов» как «достаточно бисексуальных, чтобы сражаться друг с другом на дуэлях за благосклонность женщин», и достаточно храбрых, «чтобы защищать своего монарха, который во время религиозных войн между протестантами и католиками не раз подвергался нападениям». Простой люд ненавидел «милашек» за то, что те являлись ходячим воплощением разложившегося политического строя, где секс и деньги прокладывали дорогу к власти и привилегиям.

Генрих III был своенравен и жесток. Его шут Фоле однажды неосторожно заметил, что в Париже проживают не только богачи, но и бедняки, за что был порот и посажен в Бастилию. Подобная неприкрытая критика приравнивалась к прямой угрозе королю. Столетие шло своим чередом, фанатизм и убийства, царящие в Париже, сделали слово «парижанин» ругательным. В провинциях «парижан» не пускали в города, так как считали полубезумными религиозными фанатиками и потенциальными убийцами.

Очевидным всякому признаком падения нравов было количество проституток и попрошаек, встречавших путешественника на въезде в город. Даже жители городов, где уровень преступности был довольно высок, Анжера, Руана или Дижона например, поражались ордам парижских жуликов, воришек, увечных попрошаек, детей, продающих себя, пьяниц, бесстыдных шлюх и бандитов. Жильбер де Мец заметил, что в середине XV века в столице проживало 250 000 человек, и среди них 80 000 попрошаек. Скорее всего, это преувеличение, но количество вершившихся преступлений указывает на то, что в середине XVI столетия парижская преступность была более опасной и массовой, чем когда-либо в истории.

Многие жулики и бродяги, наводнившие город в первые десятилетия XVI века, в прошлом были солдатами из провинций, попавшими волей судьбы в большой город и не имевшими возможности вернуться в родные места. Как и во времена Вийона, преступление для таких людей было единственным способом выжить. Проституция также считалась более или менее достойной профессией и была единственным способом избежать беременности от насилия, которому подвергалось большинство девушек и женщин из простого народа.

Сильнее всего парижан пугали частые уличные стычки между преступниками и солдатами, которые пропивали свое немалое жалованье в кабаках и тавернах. Завсегдатаи увеселительных заведений обычно становились на сторону своих обнищавших собратьев-ветеранов, вернувшихся с итальянских войн в Париж только для того, чтобы в 1536 году осознать, что правительство жалованья им платить не собирается. Тогда же в столице вспыхнуло несколько кровавых бунтов: парижане боялись выходить из дома после заката, а демобилизованные солдаты искали вокруг мостов и в узких темных аллеях, кого бы ограбить или просто зарезать штыком.

К 1536 году количество преступников в городе стало настолько огромным, что их нельзя было больше считать досадным недоразумением, они сделались реальной угрозой властям и городу. В 1518 году группа нищих напала на склады в Л’Аль и убила городского палача; в 1525 году пристань Сель на Сене была разрушена бунтующей толпой; в 1534 году банда преступников забралась в Лувр и украла королевский штандарт.

Власти колебались: считать ли преступность общественным несчастьем (в 1554 году муниципалитет учредил бюро помощи неимущим, которое занималось раздачей пропитания) или обычной порочностью (в то время отделить нищету от преступности было практически невозможно: подозрительных людей определяли в приют в Сен-Жермен — в «маленький дом», как прозвали его парижане).

Именно тогда в Париже родилась легенда (или легенды) о «Cours des Miracles», «дворах чудес». Это были тайные убежища нищих, жуликов и воров. Туда они возвращались по вечерам, там «чудесным образом» избавлялись от болезней: слепые прозревали, увечные отращивали ампутированные конечности, смертельно больные выздоравливали. «Излечившись», они под присмотром «короля воров» устраивали буйные вечеринки с шлюхами. «Король воров» при Франциске I получил прозвище «Ле Раго» (впоследствии именно это слово превратилось в «арго», так стали называть парижский сленг), а позднее «Большой кесарь». «Король» получал долю от ежедневной выручки (это действие назвалось «плевком в таз» — «cracher dans le bassin»), a оставшиеся деньги преступная братия по традиции тратила на выпивку и шлюх. «Король» носил колпак, был обернут в простыню, а в руке держал своеобразный скипетр. То был действительно мир, живущий по законам, вывернутым наизнанку.

По Парижу была разбросана примерно дюжина подобных учебных центров грабежа и проституции. По утверждению Анри Соваля, «дворы чудес» располагались в районе рю дю Бак, рю де Рейи, рю де ла Мортелльери, рынка Сент-Оноре, рю де Турнель, рю де Марсис, Фобур Сен-Марсель и холма Сент-Оноре. Самый опасный из притонов находился у нынешних площади Каир и улицы Дамь-етт. Этот «двор» существовал с XIII века и представлял собой зловонную площадь, попасть на которую можно было, лишь пройдя лабиринт маленьких извилистых улочек. Именно это место стало прообразом знаменитого «двора чудес» Виктора Гюго. Соваль, наслышанный о нем, посетил легендарный «двор» в сопровождении гида. Позднее писатель признался, что жизнь его в тот день висела на волоске.

Этот двор расположен на довольно крупной площади, от которой отходит смердящий переулок. Чтобы попасть сюда, требуется пройти грязными вонючими улочками, которые извиваются под немыслимыми углами, а затем спуститься по длинному крутому склону.

Добравшись до места, я увидел перед собой просевшие дома и грязь. Площадь между зданиями была не больше пятидесяти квадратных ярдов, но на ней сидело не менее пятидесяти женщин, которые следили за бесчисленными голыми или полуодетыми младенцами и малышами. Мне рассказали, что в домах вокруг площади друг над другом расселились никак не меньше пятисот семей. Раньше площадь была больше, но сейчас заросла хламом, скопившимся за годы разбоя, злодеяний и афер. Никто здесь не задумывается о будущем, все живут сегодняшним днем, съедают еду без мысли о дне завтрашнем; для них заработать — значит ограбить; и законами cour des miracles предписывается не оставлять ничего про запас. Каждый живет разнузданно, нет закона, нет веры. Тут не слыхали о крещении, браке или священнодействиях.

«Двор чудес» жил под властью собственных «монархов», говорил на своем языке, создал свой кодекс поведения и строгую вертикаль власти.

В преступной иерархии были свои кланы: «les Courtauds de Boutange» — попрошайки, которые работали на улицах столицы лишь зимой; «les capons» — воры и грабители, которые работали в кабаках в одиночку, иногда им помогали ученики, которые отвлекали внимание толпы, вопя, будто их только что ограбили; «les Franc-mitoux» — больные-притворщики, чьи искусственные увечья могли обмануть даже опытного врача; «les Hubains» — владельцы поддельных свидетельств о том, что они были исцелены от сумасшествия самим святым Юбером и теперь собирают пожертвования, чтобы отправиться в паломничество и отблагодарить святого за спасение; «les Rifodés» — погорельцы, которые в сопровождении жен и детей побирались по городу, показывая жалостливой публике свидетельство о пожаре; «les Sabouteux» — эпилептики-одержимые, которые, катаясь по земле с пеной у рта, пугали горожан приступами судорог или внезапной яростной одержимостью демонами.

Сомнения в реальности «дворов чудес» высказывались уже давно, многие считали их литературной выдумкой. Историк Андре Риго утверждал, что рассказ Анри Соваля — детальное заимствование истории писателя Оливье Шеро. Последний, в свою очередь, скорее всего позаимствовал сюжет из рассказов некоего Пешона де Руби, который первым описал такой «двор чудес» в 1596 году в «La Vie généreuse des mercelots, gueux et boémiens» («Богатая жизнь жуликов, бродяг и богемы», издано в Лионе). Пешон де Руби заявлял, что потратил годы на изучение жизни этих людей, их языка, чтимых святых, профессиональной и социальной иерархии. Понятное дело, его описания преисполнены симпатии; нарисованное им общество ненавидит всякую власть и презирает деньги, считая их ловушкой для свободы. Главными условиями «настоящей жизни» считались свобода от любой работы и право проживать в любом месте на земле: богема Парижа стала своего рода прародителем анархистских групп XIX века, объявивших войну труду, семье и религии.

Улицы с самой зловещей репутацией дожили до нынешних времен. С XV столетия Большая Улица Сброда, как и прилегающая к ней Малая Улица Сброда известны как «coupe-gorges»: места, где режут глотки, где преступники всех мастей живут по собственным законам. Мало что изменилось в этой округе с тех пор: 21 сентября я сам наблюдал, как среди бела дня и на глазах напуганной толпы прохожих двое громил-сутенеров изрезали ножами лицо девушки.

Париж XVI века был наполнен мифами. Один из них, например, утверждал, что земля кладбища Невинно Убиенных, довольно небольшая территория на правом берегу Сены размером со среднюю городскую площадь, обладает чудодейственными силами. Она, мол, так сильна, что «съедает труп», иными словами, всего за несколько дней от тела остаются лишь кости.

Даже если и так, к концу XVI столетия древнее кладбище, основанное еще до прихода римлян, было переполнено. Чтобы освободить место для новых захоронений, древние останки беспрестанно эксгумировали и складывали в склепы-галереи на краю кладбища; улицы торговых и жилых кварталов, окружающих кладбище, славились ужасным зловонием, воздух застаивался даже зимой; летом можно было подхватить болезнь во время обычной прогулки по улице Сен-Дени.

Пугал горожан и миф о том, будто в пещерах, расположенных под столицей, поклоняются сатане. Некоторые парижане пользовались дурной славой пещер для собственного обогащения. Возможно, самым известным из них был некий Сезар, умерший в 1615 году в тюрьме (молва утверждала, что его там задушил сатана), который специализировался на том, что являл дьявола молодым «sérapiens» (сленговая инверсия слова «парижанин»), плативших ему за представление довольно большие деньги.

Примерно в лиге от Парижа, у дороги на Жантийи я нашел глубокий овраг, — писал Сезар в своей книге «Confession» («Исповедь»). — Когда я встречал желающих лицезреть дьявола, я вел их в овраг, но прежде брал минимум 45–50 пистолей и заставлял поклясться, что об увиденном они никому не расскажут. Я уверял их, что бояться нечего, только не стоит взывать к Богу или святым — это может разозлить сатану.

Во время сеанса шестеро помощников Сезара изображали фурий, зажигали факелы, кричали и завывали. Сезар монотонно и неразборчиво бормотал какую-то «дьявольскую» ерунду. Главным героем и кульминацией представления был злосчастный козел, выступавший в роли самого дьявола: его красили в алый цвет, и своим видом он гарантированно обеспечивал зрителям ночные кошмары на всю оставшуюся жизнь.

Глава семнадцатая Темные времена

Истории и легенды о том, что в Париже живет сам сатана, распространились по всей Франции, так что без крайней нужды провинциалы в столице не появлялись. Слухи о том, что Париж — логово сатаны, всплыли вновь в XIX веке: Бодлер, Пьер Борель и Гюисманс приняли сторону дьявола, начали бунт андеграунда и революцию в эстетике эпохи. Однако в XVI веке ужас перед сатаной был реальностью, ему легко находили подтверждение.

Страх перед ведьмами, колдунами и поклонниками сатаны был весьма распространен в Европе в те времена и вылился в массовую истерию, общую для католиков и протестантов, и повсеместное предание ведьм огню. В начале XVI века церковь официально провозгласила сатанизм и магию врагами веры. Об этом можно прочесть в «Malleus maleficarum» («Молот ведьм»), пособии по опознанию ведьм, опубликованном доминиканским монашеским орденом в 1486 году. Борющиеся за власть в городе религиозные фракции успешно прикрывались охотой на ведьм. Во всех кровавых стычках протестантов с католиками, произошедших в Париже, винили сатану.

В длинных и образных «Трагических поэмах» гугенота Агриппы Д’Обинье земным воплощением дьявола предстает Екатерина Медичи. Это поэтическое произведение аллегорически описывает гражданские столкновения во Франции 1560-х годов, кульминацией которых стала бойня Варфоломеевской ночи. Д’Обинье обвиняет Екатерину в колдовстве, призывании дьявола, жертвоприношениях младенцев (по городу ходили слухи, будто она присутствовала на черной мессе в Венсенском лесу). Но самое важное то, что, по крайней мере с точки зрения кальвинистов, Екатерина олицетворяла принцип бесконечных изменений («change en discord avec les elemens»), которые суть проклятие рода человеческого. Когда в 1589 году королева в возрасте 69 лет скончалась, парижане единодушно сошлись во мнении о том, что если бы им только удалось добраться до ее тела, они бы сбросили его в Сену. Из-за таких настроений Екатерину хоронили в Блуа, быстро и скромно. Ее смерть, однако, не завершила мучений Парижа, а ознаменовала начало нового витка насилия, который не заставил себя ждать.

Началось все с убийства короля Генриха III в том же году. К тому времени Париж находился под властью семьи Гизов и Католической лиги уже двадцать лет. Рядовые парижане ненавидели короля за распущенность и изнеженность, так что Лиге было несложно возбудить толпы и вывести на улицы горожан, осуждавших дворцовую жизнь. Сорбонна тоже не подчинялась короне и успешно управляла настроениями толпы, определяя, кто еретик, а кто нет, и какую политическую программу следует поддерживать. Университет, к примеру, одобрял стремление населения молиться о смерти короля или за победу Лиги над короной. Сразу после смерти Екатерины Медичи на короля, казалось, ополчился весь Париж.

Генрих враждовал с Католической лигой до самой своей смерти от удара ножа Жака Клемана, монаха «якобинского братства» с улицы Сент-Оноре (монахов называли «якобинцами» по имени улицы Сен-Жак (Святого Иакова), на которой изначально располагался их приход; позднее то же имя взяли себе члены политического клуба времен Великой французской революции 1789 года, встречавшиеся в стенах монастыря первых «якобинцев»). Готовил Клемана к покушению настоятель обители и близкий друг семьи Гизов Бургоэн. Он убедил монаха в том, что ангелы спустятся с небес и помогут ему, что убийца короля станет самым знаменитым мучеником католиком.

1 августа 1589 года Клеман отправился в королевский замок Сен-Клу на юго-западе города, якобы чтобы передать Генриху письма узников Бастилии. Сначала охрана отказалась его пропустить, но король заметил клирика, спорившего с гвардейцами, и со словами, что он не «враг монахам», жестом приказал впустить его. Когда король начал читать поданные Клеманом письма, тот вытащил спрятанный кинжал, ударил короля в живот и обломил лезвие, чтобы осколок остался в теле. «Меня убивает злой монах! — вскричал король. — Убейте его, пока он не убил меня!»

Католический Париж встретил неприкрытым ликованием весть о смерти короля. Горячая сторонница Лиги и личный враг короля, среди прочих внушавшая Клеману мысли об убийстве, герцогиня Монпансье даже обняла гонца, который принес ей сообщение о смерти Генриха. «Ах, друг мой, — сказал она, — правда ли это? Неужели злой и вероломный тиран действительно мертв? Бог даровал нам великий подарок! Меня огорчает лишь одно: король не знал, что это я устроила его смерть!» Вместе с графиней де Намюр она бегала по улицам Парижа, танцевала и восторженно кричала: «Тиран мертв! Благая весть всем!» Графиня требовала, чтобы день смерти короля объявили национальным праздником, чтобы народ надел в честь события зеленые ленты, которые она самолично раздавала всему городу.

Графиня де Намюр не остановилась на этом, отправилась в церковь Кордельеров и в язвительных речах излила злобу над телом мертвого короля. В знак радостного события по всему Парижу были зажжены лампы, которыми народ в ликовании освещал город на протяжении всего траурного периода. Священники писали апологии поступку Клемана, раздавали его изображения прямо с алтаря, называли святым мучеником.

Какое-то время казалось, что корона достанется видному члену Католической лиги и объекту поклонения парижских католических фанатиков герцогу Шарлю де Лоррену Майенскому. Общественное мнение и без того было на грани истерии: до Парижа дошли слухи об убитых в Лондоне католиках и замученных священниках. Герцог Майенский клялся после восхождения на трон очистить столицу от протестантов и лояльных Генриху III людей. Однако на трон вполне обоснованно претендовал гасконский гугенот, ведущий свое происхождение от Людовика Святого и названный Генрихом III официальным преемником, Генрих Наваррский.

Спустя несколько недель после убийства короля Генрих Наваррский выступил с юга в Нормандию, где его поджидали верные люди, на которых он мог положиться в борьбе с Католической лигой и советом Шестнадцати (по числу округов Парижа) — органом управления, составленным исключительно из ярых папистов, жестко державших власть в городе. До зимы Генрих наблюдал за обстановкой в Париже, выжидая удобного момента. Первый удар он нанес по Иври всего в нескольких днях похода от столицы. Но к тому времени герцог Майенский получил подкрепление из дружественной Испании. Однако одним решительным штурмом Генрих прорвал оборону испанцев и в начале мая был под стенами Парижа. Уверенные, что город удастся захватить быстро, войска разорили окрестные фермы. Ожидалось, что очень скоро Генрих войдет в город, приветствуемый толпой восторженных парижан.

Но ожидания нападавших не оправдались. Париж был богатым и зажиточным городом и сдаваться так просто не собирался. Первые две атаки оказались неорганизованными и слабыми. Смотревшему на город с Монмартра Генриху донесли, что парижане смеются над его отчаянной глупостью.

Генрих IV был настойчив и упрям. Понимая, что город находится в политической и военной блокаде, он обосновался под стенами столицы и в марте 1590 года объявил начало долгосрочной осады. Довольно легко он захватил Сен-Жермен-де-Пре и пригородные деревни Монруж, Исси и Вожирар. Оставалось захватить земли за стеной Филиппа-Августа, но они все еще находились под контролем Лиги. Генрих и его штаб считали, что городским властям не продержаться и полугода, пусть даже сам Бог на их стороне.

В начале осады контролировать город не составляло особого труда для Лиги. Проповеди священников полнились антипротестантскими лозунгами, Генриха называли антихристом, пришедшим отомстить за кровопролитие Варфоломеевской ночи и разрушить город до основания. Смутьянов и подозреваемых в шпионаже сбрасывали в Сену или вешали на площадях, всякому было дозволено их унижать и калечить. В каждом квартале Лига организовала милицию из местных жителей, некоторые отряды насчитывали до 3000 бойцов, которые хоть и трусили воевать, но священников страшились еще более. Пришло время, когда население начало умирать от голода, и управлять городом стало гораздо сложнее. Монастыри, приходы и церкви были обеспечены продовольствием надолго, но обычные горожане стали испытывать нужду уже в июне.

Первые признаки нехватки продовольствия проявились очень быстро и были очевидны: из города исчезли козы, лошади и ослы — их забивали и продавали по высоким ценам мясники. Затем подошла очередь кошек и собак, власти установили жаровни на всех городских площадях, где порция мяса и пайка хлеба доставалась каждому голодающему. У богатых граждан, вложивших деньги в дорогие меха, были реквизированы все шубы и шкурки, которые почти немедленно были съедены парижанами. И это было далеко не худшее, что пришлось испытать городу. Член Лиги и очевидец начала осады писал, что «бедняки ели собак, кошек, крыс, виноградные листья и разные деревья и травы. По всему городу на огне стояли котлы с варевом, в которое добавляли мясо ослов или плоть мулов. Даже шкуры этих животных готовили, продавали и съедали с огромным аппетитом. В тавернах и кабачках вместо вина люди пили настойки горьких трав. Если и удавалось найти белый хлеб для больного, то никак не дешевле экю за фунт. Я собственными глазами видел, как бедняки набросились на лежавший в придорожной канаве труп собаки, а также других, которые ели кишки, выброшенные в канализацию, или мертвых крыс, мышей, мозги мертвого пса»[61].

В начале лета смертность резко возросла, улицы города заполнили трупы. Каждое утро находили 150–200 тел умерших от истощения. С голодом пришли разные болезни: вздутые от водянки животы были обычными среди горожан. Больше не проводили парадов в честь Лиги, не звучали песни, раздавались только стоны умирающих и больных. Делегация бедствующих парижан выскользнула из города, обошла оборонительные сооружения и прибыла к королю с прошением о помиловании. Генриха тронуло состояние голодных просителей, и он дал разрешение покинуть город трем тысячам, сильнее других пострадавшим во время осады. На следующий день почти четыре тысячи человек вышли из города и попыталось уйти, но войска Генриха отогнали примерно восемьсот лишних беженцев, которые вернулись обратно, на верную смерть.

Жизнь ухудшалась с устрашающей скоростью. Бедные и голодные горожане ночами пробирались на кладбища. Они выкапывали кости, мололи их в муку и пытались печь из нее хлеб. Большинство же просто ели эту пыль, которая называлась «хлебом мадам Монпансье», по имени фанатичной католички, танцевавшей на улицах города на празднике в честь смерти Генриха III.

Ужасные последствия голода проявлялись и по-другому. Однажды утром граф де Намюр выходил из дома, чтобы проинспектировать стены города. Охранник предупредил его, что идти в сторону улицы Фран-Буржуа не стоит: «Там змеи и ядовитые гады поедают мертвую женщину», — сообщил испуганный слуга. И такие голодные галлюцинации были обычным делом. Отчеты сообщали о каннибализме, царившем во всем городе. Возможно, самая печальная история из всех повествует об аристократке-вдове, у которой двое детей умерли от голода. Не имея возможности купить хлеб, она и ее горничная зажарили детей и две недели со слезами на глазах питались ими. Затем спустя несколько дней обе женщины умерли. «В начале осады парижане были исполнены гордости и достоинства, — писал современник, — но быстро дошли до жалкого состояния: ели кожаную утварь и друг друга. За три месяца умерло более ста тысяч человек. На улицах росла трава, лавки были закрыты, ничто не двигалось. В городе царили ужас и тишина».

Многие, если не все, парижане считали, что спасти город может лишь чудо. И в конце сентября оно почти произошло: Мадрид выслал войска на помощь католическому Парижу. Впервые за несколько месяцев в город прибыли баржи с зерном. Сорбонна объявила всех умерших за время осады мучениками, а святые отцы, словно позабыв о тридцати тысячах смертей, объявили о победе Парижа.

Очень скоро стало очевидным, что это не победа, а только продолжение битвы за город. Генрих хоть и отвел войска, поражения не признал. Не единожды он пытался проникнуть в город с помощью диверсантов. В феврале 1591 года отряд солдат Генриха предпринял попытку проникнуть в Париж через ворота Сент-Оноре под видом торговцев мукой. Решительно настроенные католические защитники уничтожили всех диверсантов и разворовали мучной обоз. Следующие несколько месяцев подобные инциденты случались не раз.

Лига, однако, не смогла правильно оценить настроения горожан. Несмотря на усилия совета Шестнадцати и на стремление вычистить парижский парламент и свору коррумпированных городских чиновников, население было недовольно властями, которые казались глухими к всеобщим страданиям. В ноябре недовольство переросло в восстание. Искрой, зажегшей пламя, стал суд над двумя клириками, Мажистри и Брижаром, которых обвинили в симпатиях к осаждающему столицу монарху. Брижара оправдали во время суда, а Мажистри отделался мягким приговором. Из-за снисходительного судебного решения Лига пришла в ярость и потребовала, чтобы обвиняемые священники публично отреклись от своих убеждений. Некий священнослужитель из церкви Сен-Жак заявил, что пришло время «поиграть ножами». Фарс с отречением имел кровопролитное продолжение: вопреки всем законам толпа убила чиновника Бриссона и прочих заседателей суда и повесила всех на окнах Пти-Шатле.

Католическое единство устояло, раскола не произошло. Герцог Майенский хоть и осудил фанатиков, линчевавших Бриссона, но, зная настроения общества, казнить обвиненных священников не решился. Одновременно буржуазия перестала внимать фанатичным речам клириков и начала остывать от жара религиозных убийств. До мира было еще далеко, но усталость от насилия накопилась, Париж видел слишком много крови.

Фракция уставших от осады парижан, которая назвалась «les politiques», решила, что единственный выход из сложившейся ситуации — переговоры. Даже герцог Майенский склонялся к этой точке зрения и, не обращая внимания на угрозы настоятеля прихода Святой Женевьевы и священника церкви Сент-Юсташ отлучить его от церкви, в марте 1592 года лично возглавил делегацию, направившуюся к Генриху. Главным вопросом переговоров было обращение Генриха в католичество.

Король раздумывал недолго. Стать католиком его убедили не только доводы герцога Майенского, утверждавшего, что этот поступок станет знаком любви монарха к парижанам, но и увещевания его спутницы и любовницы Габриэль д’Эстре, мечтавшей о короне Парижа сильнее, чем о чем-либо. Помимо всего прочего существовала угроза, что испанцы поставят на французский трон своего кандидата, пусть иностранца, зато католика. Этого не желали никоим образом ни герцог Майенский, ни Генрих Наваррский. Стороны обратились за советом к богословам и в конце концов 10 мая Генрих объявил, что готов к обращению, произнеся свою знаменитую фразу: «Париж стоит мессы». Уже 25 июля на Монмартре Генрих торжественно принял причастие. Сторонники Лиги устроили антимонархический заговор. Незадолго до того в Париж из Лиона прибыл монах по имени Барьер, здесь он встретился с местным духовенством и предложил себя в качестве мученика, который убьет короля. Люди герцога Майенского раскрыли заговор, арестовали Барьера и сообщников, пытали их и сослали в тюрьму в Мелуне. «Столько священников хотят моей смерти, что же удивляться, что сердца человеческие полны злобы», — сказал по этому поводу король.

Генрих не входил в столицу до марта следующего года. К тому времени Париж подготовился к триумфальному въезду правителя, но сам город устраивать пышный прием отказался. Город теперь находился в «верных» руках, им управлял префект торговой гильдии Жан Лиллье. Чтобы не вызвать прямого столкновения с королем, Лиллье приказал испанским солдатам, которые все еще находились в Париже и хранили верность Лиге, преследовать вымышленный отрядов гугенотов, якобы объявившийся в провинциях. И вот 22 марта в четыре утра Лиллье лично открыл Новые ворота на набережной Лувра. В то же время эшевен Парижа Мартин Ланглуа открыл ворота Сен-Дени. Прошел час, и армия короля Франции тихо вошла в город. С первыми лучами восходящего солнца Генрих IV вступил в столицу. Его солдаты направо и налево раздавали листовки, которые оповещали, что монарх прощает Париж.

Толпы горожан сопровождали монарха во время шествия по улицам Сент-Оноре, де Ломбар и де Арси. Путь короля, которого Париж не видел целых пять лет, до моста Нотр-Дам занял два часа. Испанским солдатам, сторонникам Лиги и религиозным фанатикам было велено покинуть город, и все они подчинились. Никого не брали в плен, кровопролитие остановилось. Генрих был уверен в своих городских соратниках и спокойно занялся нейтрализацией и замирением врагов. Простые горожане превозносили короля за щедрость, радовались его благоволению и славили за прекращение конфликта. После пяти лет голода и сражений Париж обрел мир, хлеб и монарха.

Глава восемнадцатая Парадиз обретает черты

В конце 1590-х годов воспоминания о гражданской войне ушли в прошлое. Первой заботой Генриха IV и его советников стало восстановление Парижа. Это была не просто насущная необходимость, но и политически грамотный ход. Парижане не простили бы королю, если бы он не сдержал слова и не восстановил столицу в былой славе. Если точнее, Генрих и его близкие прекрасно понимали, что власть их все еще хрупка и нуждается в поддержке и великой столице, правя из которой легче преодолевать сложности, каковые непременно принесет будущее. Генрих, кажется, искренне полюбил городскую жизнь, был лично заинтересован в статусе Парижа, в том, чтобы превратить его в бурлящий жизнью динамичный город.

Бесконечные уличные стычки, осады, крупные сражения в предместьях и в центре финансово обескровили столицу и превратили в город развалин. Церкви и административные здания лежали в руинах. Даже самые богатые центральные улицы были не более чем грязными грунтовыми дорогами; лошадей или карету себе могли позволить лишь самые состоятельные горожане, прочим приходилось передвигаться, терпя слякоть и нечистоты. Новые здания строили из дешевых материалов и некачественно, лучшие из старых особняков были полуразрушены, обветшали из-за отсутствия ухода в прошлые десятилетия. Очевидным свидетельством запустения для всякого, кто в то время въезжал в город, было ужасное зловоние, источаемое застоявшимися водами переполненной канализации. Поговорка «Il tient comme boue de Paris» («Воняет, как парижская грязь») была известна всей Франции. Другая пословица, «Variole de Rouen et crotte de Paris ne s’en vont jamais avec la pièce» («Невозможно избавиться от двух вещей: от руанского сифилиса и парижского дерьма»), была известна всем и каждому и опять же описывала столичную грязь. Дома и улицы города кишели крысами, от болезней и мора умерли столько же парижан, сколько погибли от кровопролитных конфликтов гражданской войны.

Захватив власть, Генрих начал несколько строительных проектов, которые вскоре вновь превратят Париж в жемчужину Европы. Этой программы действий придерживался и Максимилиан де Бетюн, позднее известный под именем графа де Сюлли, ближайший советник и главный стратег Генриха в тяжелые годы военных действий. Сюлли был протестантом и давно спланировал судьбу Генриха, Парижа и Франции. В отличие от властей Англии и Испании он не считал, что следует захватывать земли и богатства в Новом Свете, а стремился к возвеличиванию Франции в Европе или хотя бы во Фландрии и пойме Рейна, то есть в землях, где влияние Рима и Мадрида было невелико. Помимо всего прочего, Сюлли был талантливым администратором и осознавал, что любые вложения в город оправдаются, как только Париж восстановит славу культурной и экономической столицы Северной Европы. Рост города при Сюлли и Генрихе можно проследить по документам: по картам 1609 года, когда королевские проекты только-только начали набирать ход, и по карте 1652 года, составленной Жаком Гомбустом, где видно, что город вырос в полтора раза, наполнился иммигрантами и мог похвалиться лучшими градостроительными достижениями в Европе. Такого преображения Париж не будет знать вплоть до Второй империи в XIX веке, когда Наполеон III приступит к своему проекту создания самого «великолепного города в истории».

Однако реконструкция и перестройка Парижа были делом нелегким. К концу 1590-х годов, несмотря на предпринятые еще в начале столетия попытки планировать застройки, город по сути своей оставался средневековым мегаполисом, к тому же изрядно разрушенным. Раздавая лицензии на строительство зданий, Генрих не уставал рекомендовать архитекторам и застройщикам не бояться сметать с лица земли руины и возводить новый город в стиле итальянского классицизма, которым король так восхищался. Строительство из дерева было запрещено, новые здания нового города следовало возводить из кирпича и камня. Эталоном нового стиля служила элегантная площадь Вогезов, которая появилась в 1605 году на месте старого конного рынка и до 1800 года носила имя Королевской. Вскоре площадь Вогезов стала излюбленным местом встреч дуэлянтов, проституток и модников, проживавших в расположенном неподалеку районе Марэ. Изначально Генрих задумывал застройку площади с целью обеспечить недорогим жильем малоимущие слои горожан. Но площадь Вогезов сразу стала средоточием моды и стиля. Король планировал построить другую площадь гораздо большего размера — площадь Франции, которая должна была располагаться у входа в Марэ, а на месте нынешней улицы Тюренн монарх задумал строительство нового современного квартала, на который будет равняться весь Париж. Но в день смерти монарха в 1610 году все эти проекты все еще оставались только проектами.

Проекты по модернизации города коснулись и мостов через реку: дома и магазины, которые служили скорее ловушками во времена наводнений или пожаров, снесли. В 1607 году Генрих объявил, что работы над Новым мостом — широким каменным сооружением через Сену, строившимся с 1566 года — завершены. Парижане долго не желали платить за мост из своего кармана и требовали, чтобы часть денег на строительство дали провинции. Генрих поступил просто: он поднял налоги на вино, которое ввозили в город, и за шесть лет завершил строительство. Пока же мост строили, молодежь взяла моду скакать на лошади через незавершенные участки, доказывая свою храбрость, преодолевая страх, рискуя упасть и свернуть шею или утонуть в реке. Король заинтересовался забавой и попробовал сам. Когда же ему указали на то, что многие от такого развлечения утонули, монарх ответил: «Может, и так, но никто из них не был королем». Такая бравада нравилась многим горожанам.

Когда Новый мост наконец достроили и открыли, он мгновенно превратился в магнит для продавцов и покупателей самых разных товаров, любителей прогулок или охотников за греховными утехами или легкими деньгами. На набережной, с которой открывался вид на мост, стояла каменная мемориальная композиция, изображавшая Христа и добрую самаритянку; это помнили даже в XIX столетии: семья Коньяк-Жэ открыла большой магазин под названием «La Samaritaine», работающий по сей день.

Генрих не забыл и о пустырях по обе стороны моста. Если обратиться лицом к правому берегу, можно увидеть, что справа у моста король повелел построить дворец Дофина (в честь сына), разбить треугольный сад и возвести здания красного кирпича в провинциальном стиле, популярном в Руане и Орлеане. Этот район должен был оттенить чистые прямые линии Марэ, привнеся в город свежую сельскую нотку, в противовес меркантильной и строгой жизни мегаполиса. Сегодня площадь Дофина скрыта от суеты делового центра Парижа мрачным фасадом дворца Правосудия, сюда удаляются от посторонних глаз любители пикников, игр с мячом и скучающие курильщики — в общем, истосковавшиеся по чистому духу провинции.

Вместе с тем, по крайней мере с XIX века, это место наделяется определенной эротической аурой. Здесь сгорающий от желания Андре Бретон искал свою Надю; а обычно сдержанный в выражениях Андре Мальро писал, что площадь Дофина напоминает вагину «своей треугольной формой, мягкими линиями и вертикальной чертой, разделяющей зеленые насаждения надвое». Неизвестный поэт назвал площадь «клитором Парижа». Барону Осману лишь смерть помешала исполнить его план по сносу площади Дофина.

Но подлинным средоточием парижского эротизма стараниями Генриха стало место ниже от моста, на правом берегу: именно здесь король приказал разбить окруженный со всех сторон водой небольшой парк, где он и его свита могли бы забавляться с courtisanes и наблюдать за разного рода представлениями. Сначала этот островок был известен как Еврейский, но вскоре это название ушло в прошлое, поскольку парижане стали называть здешний парк сквером Вер-Галан («vert gallant», «вечный повеса» — прозвище Генриха, которым король обязан любовью к роскошной жизни и половой распущенностью).

Название это прижилось на века вместе с репутацией острова как территории сексуальных приключений. Парижская жизнь предполагала распущенность, что неизменно вызывало негодование протестантов. Тогда же зародилась давняя традиция полупубличной сексуальной игры, разыгрываемой на улицах столицы. Она жива и сегодня вокруг Тюильри, моста Аустерлиц, на бисексуальном карнавале Венсенского и Булонского лесов.

Возможно самым удивительным фактом времен правления Генриха было то, как легко после десятилетий бесконечных сражений парижане привыкли к мирной жизни. Отчасти так случилось из-за усталости населения от разрушений прошлых лет. Отчасти — благодаря тому, что сам Генрих был фигурой мирной, а его любовь к сексу и романтике, музыке и вину, отстраненность от религиозных конфликтов и макиавеллиевских политических игр быстро завоевали королю любовь простого люда. Королевская слабость к прекрасному полу была общеизвестна, а знаменитая и влиятельная его любовница Габриэль д’Эстре сама была звездой парижского общества.

Горожане потешались над козлиным запахом, который исходил от короля, над его неряшливым видом и удивлялись, как это ему с такими внешними данными удалось заполучить королеву Марго и знатных красоток, подобных Габриэль д’Эстре. Неожиданная смерть Габриэль в 1599 году не понравилась парижанам. Поговаривали, что ее отравил некий Себастьяно Дзаметти — королевский прихвостень и, скорее всего, один из многочисленных любовников дамы. Король какое-то время искренне оплакивал любовницу, но быстро успокоился и женился, как он сам говорил, на «толстом банкире» Марии Медичи. Она сумела поладить с королем, привнеся в его жизнь эмоциональную и сексуальную упорядоченность на все последующие годы.

Париж расцвел при Генрихе, превратился в привлекательное для европейских гостей место, здесь можно было почувствовать свободу, которой сами парижане не ощущали уже более ста лет. Несмотря на все раздоры и споры конца XVI века, столица отличалась редкой целостностью культуры. Религиозные войны были кровавыми и запутанными, но руководствовались простой идеологией; борьба велась между набиравшим популярность протестантизмом и переживавшей кризис католической церковью, не избавившейся от средневекового образа мыслей и старой социальной иерархии.

Но в убийствах Париж превзошел всех, был эпицентром кровопролития. Кризис центрального управления стал, пожалуй, самой сильной предпосылкой к абсолютизму монархии, пред которым так преклонялись и который так ненавидели в XVIII веке. Культурную жизнь столицы странным образом обогатили сектантство и жестокость. Первым импульсом развития культуры стало появление литературного и политического кальвинизма. Дифференцировать протестантов и католиков по социальному происхождению крайне сложно (хотя если грубо обобщить, то католиками были крестьяне и аристократия, а протестантами — практичные представители среднего класса). Кальвинистская неприязнь к духовенству и горячая вера в собственную добродетель оставили существенный след в литературе и политике тех времен. Жан Кальвин в своих блистательно написанных и великолепно аргументированных трудах не оставлял оппонентам никакой возможности для возражений и утверждал, что Бог не окутан тайной, но ждет исследования проникновенным разумом. Кальвин жил и учился в Париже, разрываемом на части фанатизмом средневековой католической церкви и ее врагами, и город принял его жесткий рационализм одновременно с восторгом и ненавистью. Но значение и влияние кальвинизма не вызывают сомнения.

Кальвинисты особенно увлеклись театральными драмами с морализаторским уклоном («Le Pape malade» — «Больной папа» — типичное название пьесы 1560-х годов) и, как они это называли, «научной поэзией», в произведениях которой человек исследовался с исторической, политической и богословской точек зрения. Агриппа Д’Обинье и верный Генриху IV гасконец Гийом дю Барт являются яркими представителями этого литературного течения, восхищавшего Мильтона и многих других. Придерживавшиеся христианского гуманизма Рабле и Монтень симпатизировали церкви в ее увядшей славе и составили оппозицию Кальвину и его ученикам. Знаковым произведением этой литературной традиции является «Мениппова сатира» — компендиум антикатолических произведений различных писателей-гуманистов, соединивших свои идеи в поиске «третьего пути», отличного от учения Кальвина или его врагов-католиков.

«Мениппова сатира» состоит из трех частей: карикатурного вступления, высмеивающего панъевропейские амбиции католической Испании, центральной части, составленной из стилизованных речей жадных и глуповатых вымышленных деятелей Католической лиги, и финала, полного эпиграмм. В названии обыгрывается имя античного сатирика Мениппа из Гадары, а суть произведения в стремлении перевернуть реальность вверх тормашками, как это делали киники, последователи греческой школы III века до н. э. После 1593 года списки этой пьесы открыто ходило по рукам среди парижан. Парижские обыватели, любители посмеяться над церковью, не испытывавшие благоговения перед богословскими догмами, были в восторге. А слухи о том, что текст был прочитан и выверен священником Леруа из Руана, лишь подчеркивали важность произведения для читателей. Примечательно, что авторы произведения не только объясняли простым языком логику восхождения Генриха IV на трон, но посмели сравнить Париж с Иерусалимом — что было если не ересью, то весьма натянутым сравнением, так как город XVI века еще не выкарабкался из разрухи, учиненной сектантами.

Всякому было очевидно, что при Генрихе IV жизнь в Париже стала легче и привлекательнее. Преступность тем не менее продолжала беспокоить власти: король лично занялся усилением городской стражи, удвоил ее число и повысил охранникам плату. В 1607 году у Шатле начали строить казармы, а размещение отрядов стражи в каждом квартале и организацию патрулирования монарх курировал лично. Грабежи и убийства все еще были обычным делом, но теперь случались куда реже, чем в конце прошлого столетия. Король с пренебрежением отнесся к ряду покушений, считая такие инциденты частью «работы монарха». Обаятельный Генрих также без лишней скромности разъяснил, почему и каким образом преображение столицы является еще одной обязательной составляющей работы короля: «Все просто: когда хозяина дома нет, наступает хаос, а когда он возвращается, все приходит в порядок само по себе, и на основе этого порядка можно планировать дальнейшее развитие».

В городе еще оставались много граждан, не принимавших преобразований, происходивших с подачи бывшего «протестантского еретика и разнузданного выродка» Генриха. И по сю пору в городе жили и продолжали подпольную антимонархическую агитацию верные сторонники Лиги, они привлекали в свои ряды священников, монахов и даже склонных прислушиваться к их идеям аристократов. Они утверждали, что Париж остается католическим городом, является наследником славы и миссии Рима, что теперь он попал в руки дьявольского лжеца, вора и чудовища-антихриста.

Франсуа Равальяк принадлежал к числу фанатичных приверженцев этой точки зрения. Это был пугающе аскетичный фанатик-монах и неудавшийся преподаватель из Ангулема. Равальяк утверждал, что напрямую общается с Богом, его посещают пророческие видения, он видит врагов Господа истекающими кровью, убитыми или обращенными в бегство. Его ненависть к королю и новому городу — который не Иерусалим, но ад! — получала дополнительную подпитку: в своем родном, издавна протестантском городе Равальяк видел антиправительственные представления, полные легкого лукавства, иронических насмешек и неоспоримой логики комедии. В апреле 1610 года в Эстампе, посетив постановку протестантской пьесы «Ессе Ното», Равальяк осознал, что ему предстоит осуществить свое предназначение — убить короля и спасти Париж. Монах без промедления отправился в столицу.

Равальяк уже бывал в Париже, искал встречи с монархом, приезжал, чтобы призвать короля изгнать протестантов из страны. В этот раз Франсуа вновь отправился к королевской резиденции, пообщался в Лувре со слугами и несколько дней бродил по округе. 10 мая в городе он приобрел большой нож.

Утро 14 мая было не по сезону теплым, и по пути из Лувра в Арсенал ехавший на встречу с верным Сюлли Генрих поднял шторы кареты. Зажав в руке нож, Равальяк шел за королевской процессией от рю Сент-Оноре. Когда карета пробивалась по улице Ферроннери сквозь завесу зловония, которое источало расположенное неподалеку кладбище Невинно Убиенных, дорогу преградил воз с сеном. Монах прорвался сквозь стражу и распахнул дверцы кареты. Наклонившийся, чтобы что-то сказать графу д’Эпернону, Генрих получил три удара ножом в грудь.

Под самыми жестокими пытками Равальяк продолжал утверждать, что действовал в одиночку. Король умер спустя несколько часов в своей библиотеке. Страна впала в прострацию. Фанатики Лиги едва сдерживали восторг. В очередной раз история Парижа и Франции оказалась в руках фанатика-убийцы и его окружения. Страх гражданской войны вновь обуял город.

Мало кого успокоила жестокая казнь монаха: его обварили кипятком, разорвали на куски, а части его торса были изжарены и съедены озверевшей толпой, которая позднее сожгла другие части тела Равальяка до пепла.

Глава девятнадцатая Чудесная мешанина

«Странное дело! — записал в 1854 году в своем дневнике Пьер де Л’Эстуаль. — В городе Париже совершаются такие кражи и разбои, какие бывают лишь в темной лесной чаще». Негодование автора было вызвано бесконтрольным ежедневным насилием, творившимся в столице страны. «Убийства по заказу, вооруженные ограбления, дебоши и разные формы превышения власти популярны в этом сезоне, — писал он же уже в январе 1606 года. — Разные холуи творят беззаконие, в том числе и убийства… два наемника, что пытались убить барона д’Обетерри, были колесованы на Гревской площади, солдат, убивший владельца квартиры из-за десяти франков, был повешен, прибывшему на ярмарку торговцу перерезали горло, а тело сбросили в канаву в Сен-Жермене, и это не считая девятнадцати других нераскрытых убийств на улицах Парижа. Начался год плохо, но дальше будет только хуже».

Лишь за один день 4 мая 1596 года в приходе Сент-Юсташ от голода умерли семнадцать человек. Вскоре подобная статистика стала нормой жизни в городе, который на протяжении столетия накрывало волнами голода и болезней. Париж Генриха IV являлся монументальным и величественным, но был далеко не парадизом, особенно для бедных, старых и больных. Столица была населена смертельно опасными преступниками: «coupe-bourses» («резальщики кошелей») и «tireurs de laine» («хватальщики шерсти») при свете дня срезали с пояса кошельки или срывали дорогие плащи с плеч напуганных горожан.

Поговаривали, что все преступники так или иначе связаны с городской стражей. Самыми страшными были «barbets» («сеттеры» — они получили свое прозвище от вошедших тогда в моду длинношерстных псов). Эти вооруженные кинжалами юнцы могли запросто ворваться в чей-либо богатый дом и, приставив к горлу хозяина нож, отобрать деньги и ценности.

В ответ на беззаконие, творившееся в городе, духовенство стало организовывать шествия кающихся грешников: частенько зимой можно было видеть босоногих мужчин и женщин, шедших на покаяние к какой-либо церкви. 14 февраля 1589 года более тысячи полуодетых кающихся, ежась на холодном восточном ветру, отправились к приходу Сен-Никола-де-Шан. Обычно в эти дни в городе проводились маскарады и карнавальные шествия, что лишь подчеркивало «глубину духовности» добрых католиков, а для скептиков являлось свидетельством глупости паствы и лживости манипуляторов — фанатичных священников.

Эти шествия высмеивали не только протестанты, но и малочисленные парижские атеисты, у которых появилась возможность открыто сознаться в своих убеждениях после того, как в 1594 году король подписал Нантский эдикт о веротерпимости. Католики знали, что духовенство уже не столь полагается на защиту Всевышнего, как раньше; для последнего парижанина не было секретом, что священники ходят при оружии, частенько образовывают отряды милиции, возглавляют их и даже участвуют в тайных магических обрядах. Священники, монахи и монахини погрязли в мирской суете и прекрасно знали, как использовать свое влияние на паству. К ужасу таких благочестивых прихожан, как Л’Эстуаль, они одевались в модные наряды, подражая аристократам, полюбили венецианские кружева, очки, напудренные парики и изящные часы «montre-horloges», которые носили на цепочке. Полюбились духовенству и длинные бороды, модные со времен Франциска I. Эстуаль был шокирован откровенным падением нравов, когда, например, увидел на улице двух монахинь с косметикой на лице, с завитыми и напудренными волосами. Однако Л’Эстуаль был вынужден признать что, несмотря на очевидное моральное разложение духовенства и уровень уличной преступности — обилие грабежей, насилий и убийств, — все парижские церкви были полны паствы.

Генриха IV на троне сменила в качестве регентши его жена Мария Медичи. Она твердо обещала парижанам, что будет править до 1612 года, пока сын Генриха Людовик XIII не достигнет должного возраста.

Мария ненавидела Лувр, считала, что он мрачен и полон неприятных воспоминаний. Вскоре после смерти Генриха королева взялась за постройку на левом берегу Сены достойного монархии района. Она приобрела особняк герцога Люксембургского и приказала своему архитектору Соломону де Броссе выстроить для нее дворец, равный по величию и красоте флорентийскому палаццо Питти. Так появился Люксембургский дворец и сад при нем. Окончания строительства королева так и не увидела, проект был завершен лишь в середине столетия, Мария умерла задолго до того в изгнании в Кельне (куда сослал ее Ришелье).

Прочие преобразования, проведенные в Париже в тот период, были также связаны с политическими играми правящего класса. Вольнолюбие парижан и политическая нестабильность в недавнем прошлом научили корону опасаться за свое благополучие и быть готовой раздавить всякое инакомыслие с максимальной жестокостью. Пришедший к власти Людовик XIII показал себя именно таким королем: от него всегда можно было ждать жестокости, он дистанцировался от опасного города, оставлял столицу при первой возможности и отправлялся поохотиться в провинциях. Он с удовольствием отдал исполнительную власть в руки своего главного советника кардинала де Ришелье — дворянина из Пуату, честолюбивого и проницательного, весьма энергично правившего Парижем.

Кардинал определил для себя три главных направления деятельности: следовало уничтожить протестантское движение во Франции, укрепить абсолютную власть монархии и расширить границы страны за счет Австрии. Службу свою Ришелье начал в состоятельной и влиятельной семье Кончини, которая, по слухам, была причастна к убийству Генриха IV и почти полностью уничтожена достигшим совершеннолетия Людовиком XIII. Умный Ришелье вернулся в лоно церкви и быстро добился благоволения короля, а вскоре приобрел большое влияние на его двор и министров. Он гордился своей жестокостью: «Когда я принимаю решение, я, не сворачивая, следую к цели, все сметаю со своего пути, все обнажаю и свои поступки покрываю красной сутаной». Враги кардинала непонятным образом пропадали, в обществе ходили слухи о пытках и увечьях, причиняемых в Шато Банье и Шато Руэль. Большинство врагов Ришелье сложили головы на плахе, обычно без суда и следствия, будучи всего лишь заподозрены в заговоре. Кардинал был самолюбив и подозрителен, лично посетил казнь известного историка Жака Огюста де Ту, одобрившего в своих трудах Реформацию и мягко попенявшего кардиналу за его прошлое.

Эта форма государственной тирании повлекла за собой почти поголовное самоуничижение политиков страны перед истинными ее правителями. Расчетливый и холодный король обладал абсолютной властью, парламент объявил его «боговдохновенным» и «Богом во плоти». Десница Божья, кардинал Ришелье молча принимал подобные восхваления.

Ришелье был весьма посредственным литератором, но мнил себя покровителем искусств. Он писал богословские книги и пьесы, основал Французскую Академию. Кардинал творил, главным образом, чтобы впечатлить любовниц (самые знаменитые из них — Марион Делорм и герцогиня де Комбалле, которая, кстати, была его племянницей). Французская Академия родилась из группы литераторов, среди которых в то время были Жан Ожье де Гомбо, Антуан Годо и Жан Шаплен; они встречались в своем узком кругу и вели философские и литературные диспуты. Именно Ришелье решил обратить эти встречи в официальный институт французского языка и литературы. Но независимость в деятельности Академии была пресечена сразу после появления пьесы Пьера Корнеля «Сид», в которой Ришелье разглядел нападки на свою персону (осуждение Академией произведения, однако, содержало лишь критику грамматики и стиля Корнеля).

В Париже кардинал стремился воплощать проекты, призванные умножить его собственную славу. Да, он основал Ботанический сад по совету королевского врача Лаброса как место выращивания лекарственных трав. Но щедрые субсидии на восстановление Сорбонны служили только удовлетворению его самомнения — здесь он хотел поставить собственное надгробие. То же можно сказать и о дворце кардинала, ставшем позднее известным как Пале-Рояль: построенное в честь Ришелье здание является центральным элементом ансамбля «аристократического квартала», возведенного для проживания властителей города в достойном их великолепии.

Земля Парижа в этот период в основном была в руках умных и состоятельных спекулянтов. Например один из них, Луи ле Барбье, изгнал бродяг и проституток с Иль-де-Ваш (Коровьего острова) и острова Нотр-Дам, соединил их земли и превратил в более «здоровое» образование — остров Людовика Святого (Сен-Луи). Он же получил от короля заказ снести древние стены на севере города, вследствие чего территория Парижа увеличилась на несколько округов. Контракты заключались, расторгались и заключались снова, но результатов не было до тех пор, пока работы не оплачивались живыми деньгами (Ле Барбье стремился в основном к тому, чтобы собрать своим дочерям приданое). Ришелье люто ненавидел Ле Барбье и его коллег, а амбиции кардинала, связанные с Парижем, входили в прямое противоречие с их предприятиями. Но найти простой и ясный повод для устранения дельцов кардиналу не удавалось. Ришелье решил уничтожить их финансовыми аферами, в которых он точно выиграет, пусть и ценой разорения короны.

Территория к северу от реки, протянувшаяся до нынешней улицы Ришелье, явилась полигоном для урбанистических планов кардинала и, соответственно, получила имя «квартала Ришелье». Интересно было бы понять, сколько иронии вкладывал Корнель в драму «Лжец», восславляя «новый Париж», говоря, что «весь город построен с помпой, и кажется, что из гнилой старой канавы явилось чудо».

Усиление абсолютизма и укрепление правительства причиняли серьезные неудобства парижанам, которые ни при каком régime не теряли чувства юмора, тяги к плотским утехам, веселью ярмарок и рынков, ставших средоточием городской жизни. В первые годы нового столетия, несмотря на неодобрение религиозных властей, жонглеры, комедианты и бродячие актеры вновь появились на улицах и площадях, как это бывало в Средневековье — до того как пуританство и гражданская война лишили Париж веселых выступлений менестрелей, труверов и жонглеров.

Среди любимчиков парижан был Толстый Гийом (в действительности нормандец по имени Робер Герин). По словам Анри де Соваля, частенько наблюдавшего его представления, Гийом был «так толст, так полон сала, а живот его был таким огромным», что «он ходил позади своего живота, словно преследуя жирное брюхо». Представление Толстого Гийома начиналось с того, что он появлялся на сцене одетым в бочку и с лицом, вымазанным мукой (напоминая публике о том, что раньше он был пекарем). Он шутил, пел и гримасничал, в его репертуар входили ядовитая политическая сатира и самые сальные анекдоты, обращенные одинаково против мужчин и женщин, но всегда остроумные.

Обычно Толстый Гийом выступал на Новом мосту, который в те времена был эпицентром культурной жизни города, после обеда и ранним вечером. Мост стал местом паломничества жуликов, бродяг, проституток, коробейников, нищих и почтенных буржуа. Ширина моста составляла двадцать восемь метров — не просто шире любого моста Европы, но даже улицы или авеню. Это была естественная сцена, где в исполнении уличных актеров находило отражение бесконечное кипение городской жизни, подлинный вкус которой мог ощутить зритель.

Частенько Гийома сопровождала пара других знаменитых комедиантов — Готье-Гаргулья и Тюрлюпен, они нередко выступали как трио и подрабатывали в Фобур Сен-Лорен в пекарнях. Странным образом профессия пекаря считалась близкой уличным актерам (традиция эта пришла в столицу из Миди). Король благоволил троице, но недолго; все испортила шутка Толстого Гийома, который, высмеивая магистрат, зашел слишком далеко. Актер умер голодным и несчастным. Все трое похоронены в покровительствующей уличным артистам церкви Сен-Совер.

Другим уличным лицедеям везло больше. В их ряду можно упомянуть легендарного мастера карточных фокусов Мэтра Гонина. Ловкость рук в обращении с картами сделала фокусника настолько знаменитым, что на него обратила внимание даже корона, ценившая в своих министрах умение быстро манипулировать и ловчить (позднее прозвища «Мэтр Гонин» удостоился известный своей изворотливостью Ришелье). Главными конкурентами Толстого Гийома были клоун Табарен и его хозяин Мондор, выступавшие, как и толстяк, на Новом мосту. В своей самой знаменитой сценке Табарен изображал голодного или ипохондрика (или обоих одновременно), наряженного врачом или ученым и третирующего Мондора, который в свою очередь отвечал на нападки яростными и язвительными замечаниями. В других сценках Табарен всегда выглядел глупцом или легковерным идиотом. Однако это не мешало ему практиковать медицину между выступлениями. Именно Табарену приписывают изобретение рекламных пауз, он частенько останавливал выступление и рассказывал публике о достоинствах того или иного товара; он же стал прототипом лживого и недобросовестного слуги в фарсе Мольера «Проделки Скапена». Выступления Табарена прекратились только после того, как он не погнушался использовать элементы порнографии. На его голову мгновенно обрушился гнев городских властей: хотя порнография была популярна и широко распространена, ее считали сугубо домашним развлечением.

На Новом мосту «трудились» преступники, срезая кошельки и сдергивая плащи. Жулики, шлюхи, актеры, шарлатаны и шулеры стояли по обе стороны улицы, которая была единственной дорогой к новой торговой улице Дофина на левом берегу к рынкам, пакгаузам и банкам правобережья. Этот нюанс жизни улиц при Людовике XIII отмечен в песенке «Les Filouteries du Pont-Neuf»[62], быстро и прочно закрепившейся в парижском фольклоре.

Новый мост стал оплотом всякого толка противников правительства, короны и религии. Чаще всего противление властям олицетворяли преступники и бродяги, но чистое диссидентство проявлялось в быстрой реакции на все происходящее сатирических актеров и в остроумных ремарках, которые выдавали местные лавочники. Этот простонародный дух бунтарства быстро направили в полити-веское русло. Среди умелых манипуляторов настроениями народа был, например, Франсуа Поль де Гонди де Рец, известный впоследствии как кардинал де Рец и приходившийся племянником архиепископу Парижа: здесь в 1648 году он призывал толпы горожан выступить против абсолютизма правительства Людовика XIV и главного королевского советника, хитрого Джулио Мазарини.

Возмущение Гонди было вызвано арестом Пьера Брусселя, самого ярого противника Мазарини и разрушительной фискальной политики правительства, поддерживающего бессмысленные войны с Германией и Испанией. Парижане были возмущены растратой своих денег, и Гонди не составило труда вызвать симпатии решительно настроенных горожан и отпетой публики с Нового моста. Первым делом распаленная пламенной речью Гонди толпа выстроила баррикады на улице Арбр-Сек и в других районах города. В городе появилась примерно тысяча баррикад из бревен, металла и разобранной брусчатки. В народе царили праздничные настроения — бунтовщикам в тавернах подавали бесплатную выпивку и мясо. Но уже вскоре все обернулось жесточайшим насилием. Королевская семья укрылась в Пале-Рояле и при первой возможности бежала в загородную резиденцию Шато Руэль. Бунт превратился в полномасштабное восстание против короны, наступление на Париж повел оппозиционно настроенный талантливый военный деятель принц Конде.

Восставших назвали в честь фронды — пращи, которой пользовались парижские мальчишки, обстреливая прохожих, — фрондерами. Бунтовщики вооружились такими пращами и перебили все окна во дворце Мазарини; вполне логично, что вскоре восстание стали называть Фрондой — «La Fronde». Вообще-то, под именем Фронды нам известны два восстания. Первое называлось «Fronde des paiements»¹ и являлось реакцией на политику налогообложения Мазарини. Второе, которое в действительности представляло собой ряд мелких волнений и стычек, прокатившихся по всей Франции вплоть до 1653 года, носит название «Fronde des Princes»[64], поводом для него стали споры за престолонаследие. При этом оба восстания были проявлением общественного недовольства политикой короны. Большого революционного размаха события так и не приобрели, отчасти потому, что было невозможно объединить различные проявления ярости, никак не похожие на организованную программу. Влияние и первой, и второй Фронды ощущалось в провинции, но скоординировать действия так и не удалось. Вскоре стало ясно, что революционный пыл Гонди питался скорее желанием стать кардиналом, а не стремлением установить социальную справедливость. Но «esprit frondeur» («дух фрондерства») пропитал парижский фольклор, и сленгом бунтовщиков пользовался всякий уважающий себя парижанин.