Песня для Девы-Осени

Глава 18

Поручив деда Наума заботам Епифана с Настасьей, снарядился Гришук в дорогу, взял хлеба краюху да гусельки звонкие и пошел жену любимую из неволи вызволять.

Въехал в лес родной, гусли снял, стал песню наигрывать. Не радуется лес гусляру своему, ветви тяжелые повесил, брови снежные нахмурил, стоит, кутаясь зябко в шубу белую, и слышать ничего не хочет. Однако ж с мыслями о любимой спокойно миновал Гришук лес.

«Видно, Ясночка моя меня бережет, – думает, – метель да стужу разгоняет, дороги обметает. Уж недолго тебе, зорька моя ясная, в неволе тосковать, недолго слезы лить! Как приеду я к терему Морозову да с гусельками, растоплю песней звонкой терем ледяной и тебя на руках вынесу!»

И от мыслей о Ясночке милой сразу светлее на душе стало, солнце из-за туч выглянуло да все впереди осветило. И видит Гришук широкое поле, плотно снегом укрыто, однако то там, то сям нет-нет да проталинка покажется. Пуще сердце радуется: «Недолго уж тебе, Мороз, над миром божьим править, как ни куролесь, а весна свое возьмет! А с нею и я до тебя доберусь!»

Только легче это сказать, чем сделать: прознал о том Мороз, разослал бураны и метели дороги перемести так, чтобы ни проходу, ни проезду не было, чтобы сбился с пути гусляр, век блуждал по полям и лесам.

Затянули небо тучи свинцовые, спрятали солнце, налетел ветер ледяной, так и свистит в поле – мигом все проталинки занесло, лужи застудило. Еще миг – и стена белая встала перед Гришуком: ни дороги, ни поля не видать, один снег кругом. И лошадь с места сдвинуться не может, точно и правда в стену мордой уперлась, ржет, ушами прядет, голову нагибает, назад поворотить пытается, да только и там белая стена – некуда идти. А снег острый так и бьет по лицу, так и пробирается ветер под тулуп к самому сердцу, чует Гришук: если подпустить холод к груди, так уж не отогреться ему будет, так и останется здесь в поле навек.

Закоченели руки, поводьев не чувствуют, припал Гришук к лошадиной шее, лицом в нее уткнулся, еле дышит, а сам про Ясночку свою думает: «Милая ты моя, любимая, добрался до меня Мороз проклятый, одной мыслью о тебе греюсь». Да только не по нраву Гришуку жене на жизнь жаловаться, нахмурился, размял кое-как пальцы и давай лошадь понукать. Тонет голос в метели, а лошадь и без голоса слушаться привычна: поржала, помотала мордой и понемногу пошла, куда ноги ступают.

Долго ли боролся Гришук с буранами и метелями – неведомо, совсем из сил выбился, да листик золотой под рубахой замерзнуть не дает. Наконец глядит: темнеет перед ним что-то сквозь метель, точно тын или стена городская. И Гнедушка укрытие разглядела, заржала, быстрее пошла. Понемногу стихать стала метель, а перед Гришуком не тын, а лес густой встал.

«Не беда, – решил, – и в лесу от метели укрыться хорошо».

Остановился у кромки леса дух перевести, оглянулся на поле: опустился снег ковром белым, все дороги застелил – не отыскать. Солнце выкатилось из-за туч, осветило – замерцало все серебром. Да только не в радость Гришуку блеск этот: солнце-то к западу прямо за лес клонится, а ему на восток надо, через поле. Знать, не к новому лесу он в пурге выехал, а к своему родному. Нахмурился, развернул Гнедушку да снова к востоку направился. Вздыбилось поле метелью белой, встал снег стеной непроходимой, и сколько Гришук лошадь ни понукал, не смогла, бедная, и шагу сделать.

Понял Гришук, что неспроста метель эта: сам Мороз ему путь преграждает. Рассердился, а как быть, не знает: не проехать, видать, через поле. Попробовал было вдоль леса ехать – не пускает метель, в самую чащу загоняет. Сжал листик в кулаке, имя любимое шепчет – ему теплее становится, только метель не унимается.

Заехал в лес, призадумался: листик-то волшебный его хранит, да лошадь все равно пройти не сможет, коли на нее перевесить, так самому на таком ветру околеть недолго. А в лесу весна уже чувствуется: снег ноздреватый совсем, с деревьев капель капает да в лужицу чистую скапливается. Поглядел Гришук на капель, вспомнил вдруг: как перевозил он деда к Епифану, заехал в Яснину избу, и точно за рукав кто дернул – решил с собой водицы той набрать, которой Ясночку пробуждал.

«И как же я раньше про нее не вспомнил! – удивился Гришук. – Водица-то непростая, авось, поможет чем».

Полез Гришук за пазуху, достал бутылочку, потянул пробку – не открывается. Сколько ни тянул, ни поддевал ножичком – не сумел открыть. Осерчал крепко, швырнул в сугроб – глядь, зашипел тот да растаял, а бутылочка прямо на поле покатилась, и где она прокатывается, там земля чистая проступает. Бросился Гришук следом, выехал в поле: кругом ветер так и свищет, так и рвется вокруг белый пух, а перед ним тропинка вьется, и на ней ни ветра, ни снега.

Так и проехал Гришук через поле вслед за водой волшебной. У нового перелеска закатилась бутылочка в проталину и замерла, точно устала. Спустился Гришук с лошади, поднял бутылочку и назад за пазуху спрятал да прошептал радостно:

– Спасибо тебе, Матушка-земля, что провела меня через метель лютую! Уж я впредь твоими подарками разбрасываться не буду.

Стало солнце к земле клониться, стал Гришук о ночлеге думать: до деревни ближайшей верст двадцать – засветло не поспеет, решил в перелеске заночевать. Наломал веток сухих, костер кое-как разжег, из сучьев да стволов поваленных лежанку себе смастерил и лег. Быстро сон одолел после трудного дня, да неспокойно спал Гришук. Снилась ему Ясночка: сидела она у окна печальная, прорехи на покрывале белом штопала, только больше не штопала, а сильнее рвала. Приходил Мороз, хмурился, ругал жену, чтобы лучше штопала, что не видать ей Гришука, коли дело свое спустя рукава делать будет, что не пустит ее Мороз по земле гулять вольно да с сестрами на полях и лугах резвиться. Сидит его милая, слезы утирает, покрывала штопает, в окно с тоской глядит да приговаривает:

– Где же ты, мой милый Гришук? Как без меня зиму скоротал? Не сгубил ли жизнь свою понапрасну? Не забыл ли меня?

Тянет Гришук руки к жене любимой, обнять хочет, к сердцу прижать да молвить, что вовек ему не забыть ее, что не сидит он в бездействии, а уж едет ей на выручку, только высоко сидит Ясна в ледяном тереме, не дотянуться никак. Заплакал Гришук и почувствовал – точно целует его кто ласково да по голове гладит. Открыл глаза – морда лошадиная тычется ему в лицо, дыханьем горячим обдает. Отпихнул Гришук лошадь, поднялся, глядит: меж деревьев солнце поднимается, лучами по веткам рассыпается. Пора и ему подниматься, собираться в дорогу. Позавтракал краюхой хлебной, запил водой ключевой и дальше поехал.

А бураны и метели видят, что Гришука так легко не пронять, бросились к Морозу:

– Перешел гусляр поле твое, князь, колдовством могучим сквозь завесу снежную дорогу себе проложил. Ни холод его не берет, ни ветер с ног не валит, подскажи, чем пронять его?

Удивился Мороз, призадумался: и откуда колдовство могучее у простого мужика? Никак Ясна снова помогла. Позвал Метелицу старую, что к жене нерадивой приставил, да спрашивает сурово: ворожила ли та, али в баню одна ходила, али еще куда? Задрожала Метелица от гнева Морозова, в ноги ему пала, заплакала:

– Уж как велел ты мне, князь, глаз над ней не смыкать, так я каждую ноченьку ее сторожу, цельный день с нее глаз не свожу да одну никуда не пускаю! Сидит жена твоя смирненько, лишь раз за денечек головку к окну поднимет, вздохнет да снова за шитье принимается. А и в бане одну ее не оставляю, всюду, как тень, следую. Ты почто меня бранишь-ругаешь, нет за мной вины никакой!

Отпустил Мороз старуху да сильней призадумался. Три дня и три ночи думал, наконец позвал буранов и метелей молодых и велел им в лес лететь, что на дороге у гусляра стоит, да точно все, что Мороз им скажет, выполнить. Уж тогда не уйдет от них Гришук.