Песня для Девы-Осени

Глава 4

Всю дорогу не смолкали девичьи голоса-колокольчики: пели, хохотали, Гришука сыграть подначивали. Да только не их расслышать Гришук старался – третий голосок, робкий да тихий, выслушивал. Только не пел тот голосок, не веселился, больше отнекивался и подружек шумных унять старался.

– Держитесь крепче, хохотушки! Не хотите небось подолом лягушек ловить! – поворачивая к мосту, крикнул Гришук да краем глаза посмотрел на телегу – держатся ли? И снова воздуха мало стало, руки сами опустились, сердце замерло: сидит Ясночка промеж подруг, поверх косы русой венок из осенних листьев, а в нем огоньками яркими рябина виднеется. И так к лицу ей краса осенняя, словно в ней родилась. Увидала, что глядит на нее Гришук, взгляд потупила, щеки румянцем выцветила – еще краше стала. Смотрит Гришук, не в силах глаз отвести, про телегу позабыл вовсе.

– Гришук! Куда едешь?! – взвизгнула Арина, хватаясь одной рукой за телегу, а другой за сестру.

Очнулся Гришук, а телега уж в бок крениться начала. Дернул поводья, прыгнула телега на кривой доске, всех внутри перетрясла, перепугала, да не вытряхнула. Молча по мосту проехали, замерли от страху Епифановы хохотушки. Неуютно Гришуку от тишины этой стало, совестно. Едет, доски считает да голову повернуть боится. А перед глазами Ясна в венке из осенних листьев. Но не умели долго молчать и горевать Епифановы баловницы – снова покатился их смех по телеге, снова песни и шутки на всю улицу. Только третий голосок до самого двора Яровых так к ним и не присоединился.

Яровы жили богато, на угощения не скупились, и к ним по праздникам не приходил только ленивый. На широком дворе расставили столы, на них – хлебное вино[2] и закуску. Дочь Яровых, чернокосая ядреная Акулина, покачивая бедрами, обходила столы и обносила собравшихся чаркой за матушкино здоровье. Сама именинница – такая же ядреная, только шире и грубее лицом, – сидела во главе стола, вполуха слушала захмелевшего уже отца Феофана и сурово поглядывала на порядком развеселившегося мужа. Тот отчаянно трепал кривую балалайку и вместе с зятем отплясывал на крыльце. Однако ж, заслышав бубенцы, швырнул балалайку, подхватил зятя под руку и кинулся к воротам, едва не налетев на лавку.

– Ты смотри, кто пожаловал, а! И не один! – Он обнял и расцеловал спрыгнувшего с телеги Гришука. – Ты почто, лешак, чужих невест по праздникам катаешь?

– Насидятся еще дома! – отмахнулся Гришук и достал гусли.

– О! Вот это дело! – хлопнул его по плечу хмельной хозяин. – Девки у нас и свои есть, а вот гуселек ой как не хватало! Эй, Акулька! – крикнул он дочери. – Налей-ка Гришуку чарочку, горло разогреть!

Гришук протолкался к имениннице, поцеловался с нею, поздравился да сел тут же гусли поднастроить, а сам поглядывает, где Ясна, не стоит ли одна в сторонке. Но Епифановы дочки если уж за кого уцепились, проси – не проси, не оставят. Нашлось Ясне и местечко, и кружка с квасом али чем покрепче. И местные ее привечают, знают, выходит.

«А Епифан говорил: не ходит Ясна никуда и село ее чурается, – удивился Гришук. – Выходит, не такая уж и чужая ты здесь, моя краса».

– Сам привез, а кого – не знаешь, – шепнула именинница. – Девица эта хоть и не шибко приветлива, а бусы и серьги всему селу плетет такие, что ни на какой ярмарке не сыщешь! Дашь ей горсть камней, а она из них украшения царские делает!

– То-то я вас в бусах новых за царицу сослепу принял! – рассмеялся Гришук.

Яровиха расплылась в самодовольной улыбке:

– Ишь, за царицу! Кабы не пел так сладко, язык бы твой за лесть такую в узел завязала. А к девке присмотрись, Гришук.

Да тот и без советов этих глаз отвести не может, так бы и глядел весь вечер. Однако ж не для того приехал: народ гусельки ждет.

– Засиделись небось? – крикнул он зычно. – Не пора ли косточки размять?

Ударил по струнам раз, другой – хмыкнул народ, кто кряхтя и охая, кто подбоченясь из-за столов полез. Какое уж тут застолье, когда плясовая так и щекочет пятки! Разлетается по широкому двору веселый звон, пляшет и стар и млад, только Ясна одна в сторонке стоит.

«Ничего, душа моя, – думает Гришук, – найдем, чем и тебя развеселить».

И правда, заиграл веселее да бодрее – заулыбалась Ясночка, зарумянилась, стоять-то стоит, а ножки сами приплясывают. Не унимается гусляр, ни вздохнуть, ни охнуть не дает, гонит вперед хмельные ноги. А сам все на Ясну глядит да подмигивает. Улыбается та, притопывает ножками, прихлопывает ладошками, а и сама нет-нет да на гусляра молодого глянет. И от взглядов этих так и рвется сердце в пляс, жаль, гусли сами играть не станут. Подскочили к Ясночке дочки Епифановы, подхватили под белы рученьки да в самый центр хоровода поставили. Скинула Ясна платок с плеч, рассмеялась переливчато и в пляс пустилась. Глядит Гришук и диву дается: откуда у девицы простой, деревенской такая стать?! Головку вскинет, ходит павой по кругу, плечиками белыми покачивает, ножками притопывает. То вдруг нырнет под руки сцепленные, схватит кого из девчат и такую цепочку заведет-закружит, что все со смехом друг на дружку валятся.

Долго плясали да веселились, наконец подустали: сперва старики к столам потянулись, а следом и молодые за чарки схватились. Заиграли гусли медленнее, напевнее, полились песни застольные про жизнь деревенскую горькую, про войну далекую и близкую, а все больше – про любовь. Поет Гришук, а сам снова на Ясну глядит: парни да девки все ему подпевают, одна она молчит.

«Отчего же не поешь, милая? Али слов не знаешь? Али песни не по сердцу?»

Заиграл песни старинные, стариками любимые – снова молчит Ясночка. Нахмурился Гришук, покачал головой да и заиграл песню, что сам по бабкиным сказкам сложил: о том, как девица одна решила платье сестрино свадебное примерить, да вместе с ним и судьбу чужую надела. Слушала Ясна молча и печально, глаза потупив, а как дошел он до припева, где молит девица сестру платье забрать, вскочила вдруг и прочь бросилась.

Удивился Гришук, нахмурился: песня песней, а негоже одной в ночи ходить, народ кругом хмельной, дурной. Доиграл, допел да пошел Ясну разыскивать.

Шумит застолье, поет, кто снова в пляс пустился под кривую балалайку, кто по углам милуется.

«Пусть их, – махнул рукой Гришук. – Мне бы только Ясночку отыскать».

Подошел к тому месту, где сарай с забором друг на друга глядятся, вдруг слышит шум какой-то непонятный. Заглянул за угол, а там Степан, старосты сын, Ясночку к сараю прижал и ручищею своей огромной сарафан задирает, а другой рот зажимает, чтоб не кричала. Та бедная кулачками по нему молотит, ножками брыкается, да этому быку хоть бы что.

Вспыхнуло в груди у Гришука, забурлило от гнева, не стал горло драть зазря, прямо с размаху в глаз Степану залепил. Тот аж на землю сел, моргает, глядит оторопело, глаз потирает.

– Э, ну чего ты?! Али в очереди стоять не учили?

А Гришук Ясну под локоть подхватил да за спину себе задвинул.

– Очередь, говоришь? А ты не приметил, что ли, с кем девица приехала? – и с усмешкой говорит Гришук, а рукава закатывает. – Ну, так я тебе второй глаз разукрашу, вдруг лучше видеть станет!

– Да я почем знал?! – неловко отползая, пробасил Степан. – Я спросил, чья будешь, говорит – ничья. Ну раз ничья, так я сливочки и хотел снять.

Говорит, а шею тянет, точно гусь, из-за сарая выглянуть пытается, на помощь кого кликнуть, да куда там! Сам место примечал, чтоб не видел никто, сам теперь и попался.

– А, да ты, я вижу, по сливочки повадился! – наступая, с угрозой протянул Гришук. – Ну так я охотку-то быстро отобью!

Схватил оглоблю, что у забора лежала, и пошел на Степана.

– Э-э! Ты, ты ч-чего?! – Степан попытался вскочить, но запутался в ногах. – Эту бабу все одно никто не просватает, так чего ходит народ дразнит?

– А ты у нас никак свахой заделался? – поигрывая оглоблей, недобро усмехнулся Гришук.

– Брось, Гришутка! – Степан поднял руки и расплылся в пьяной улыбке. – Я ж других-то никого не трогаю. И с этой саму малость развлечься хотел.

– Ох, с кем-то сейчас моя оглобелька развлечется! Истосковалась родимая у забора, тоже поплясать захотела! – Гришук наступил на порты Степана, не давая ему отползти дальше. – Думала-гадала, к кому идти с поклоном, да знамо дело – к старосте!

Степан кричать – не слышит никто за песнями да гомоном. Степан бежать – да порты под сапогом Гришуковым крепко засели. Взлетела оглобля высоко, закрылся Степан руками, голову в плечи втянул, кряхтит уж заранее. Однако ж идут мгновения, а оглобля все не опускается. Глаз один приоткрыл, смотрит – Ясна Гришука за руку держит да просит тихонечко:

– Не бей его, Гришук! Он дурного-то ничего сделать не успел, ты вовремя подоспел!

– Сейчас не проучу, в следующий раз порезвее может оказаться, – проворчал гусляр, однако оглоблю опустил.

Оживился Степан, руками в землю уперся, порты на себя потянул осторожно, а сам на Гришука глазами преданными, песьими смотрит.

– Чур тебя, Гришутка! Да нежто я враг себе? Чай, не понаслышке знаю, что кулак у тебя крепкий. – Он потер подбитый глаз. – Ты б сказал, что с тобой она гуляет, я бы и думать забыл! А то, ишь, ничья!

– И забудь! – вновь поднимая оглоблю, пригрозил Гришук.

– Забыл, забыл! – Степан наконец высвободил порты и, подняв руки, спиной выполз из-за сарая и только там, кое-как поднявшись, заковылял к застолью, озираясь и щерясь в пьяной улыбке.

Гришук проводил его недобрым взглядом и обернулся к Ясне. Та стояла вся красная, глаза опустив. На щеках слеза блестит, губы до крови искусаны.

– Не поранил тебя медведь этот?

Ясна мотнула головой и еще ниже опустила глаза.

– Ты отчего убежала? – Гришук потянулся и аккуратно заправил ей за ухо выбившуюся из косы прядь.

Ясна вздрогнула и отшатнулась, выставляя вперед руки.

– Не бойся! – Гришук отступил на шаг. – Я не трону, не из тех. И тебя в обиду не дам, как привез, так и увезу. Ты одна только не ходи, народ хмельной, дурной.

Ясна голову подняла, улыбнулась робко Гришуку, глядит на него удивленно так:

– Ты прости, что убежала я от песни твоей как от огня. Больно печальная, посрамилась слез своих, вот и ушла.

– Тут народ чего похуже не срамится, а уж слез над песней и подавно не стоит. Не ходи больше одна.

– Не буду, – шепнула Ясна, уже смелее глядя на гусляра да косу растрепавшуюся поправляя.

А тот снова в глаза ей смотрит, отвернуться не в силах.

«И захочешь пойти, не пущу!» – решил Гришук, однако ж вслух говорить не стал, только улыбнулся ласково.

– Вернемся к столу али домой вас везти?

Ясна оправила сарафан и выпрямилась:

– Вернемся!

«Не испугалась, – отметил Гришук, протягивая ей руку. – Отходчивая».

Ясна постояла, точно не решаясь, потом улыбнулась, вложила руку в мозолистую ладонь гусляра и пошла следом. Гришук привел Ясну к столу, усадил подле себя и больше весь вечер не спускал с нее глаз. Народ тихо посмеивался, однако, глянув на пунцовый глаз Степана, смолкал и вопросов не задавал.