Песня для Девы-Осени

Глава 39

И понеслись дни за клубочком вослед, ни вздохнуть, ни охнуть не дают. Мчатся мимо поля с золотым хлебом, зажмурился, голову повернул – нет уже ни колоска, дышит голая пашня натруженной грудью, сном осенним забыться мечтает. Мелькают яблоки золотые да алые в садах, а как сойдешь наконец с лошади усталой и руку к ним протянешь – нет уже ни яблочка, только ветки усталые листьями качают. Катится клубочек сквозь лето, ни фруктом насладиться, ни на солнце разнежиться не дает: торопит.

Дни и ночи гнал Гришук усталую лошадь и в одно утро ворвался в осень: выскочил из леса заре навстречу, а в лицо ветер промозглый, дождь за воротник захлестывает. Притихло, приуныло все кругом, тучами отсыревшими кутаются леса и поля, жмутся осиротело друг к дружке продрогшие деревья, листьями последними наготу прикрыть стараются. Только у Гришука на душе радостно: встреча долгожданная близится, кончается путь нелегкий к терему Морозову.

Как вкатились в осень, перестал клубочек гнать без роздыху, спокойнее покатился – знать, и правда недалеко уже. Едет Гришук да все думает, как встретит его милая, что ежели и правда застудил ее сердце коварный Мороз? Как ему, мужику простому, расколдовать деву осеннюю? Как о себе напомнить да о времени славном, когда вместе они на праздниках пели и играли?

Точно приметил клубочек думы гусляровы, стал в деревнях останавливаться, да не у всякого двора, а где свадьба али иной праздник.

«Вот чем сердце Ясночкино отогреть, – обрадовался Гришук. – Чем о мире людском напомнить!»

И перестал Гришук людей чураться, принялся снова на свадьбах и праздниках поигрывать, песни любимые вспоминать, да все на клубочек поглядывает: лежит ли спокойно? Как начинал клубочек у двери кататься, собирал Гришук гусли и в путь снова трогался.

Так и минула осень: в лесах печальных, дождями облитых, да в избах теплых, радостных. А как стало лужи поутру ледком тонким затягивать, въехал Гришук в безлюдные места, где уж ни деревень, ни изб лесных, все деревья голые да поля пустые.

Медленнее покатился клубочек, вдруг закатился под корень у перелеска и остановился. Удивился Гришук, огляделся: поле в инее, деревья ветками безлистными качают и ни души. Отчего же встал клубок? Али отдохнуть дает перед дальней дорогой? Так и часу не прошло, как с ночевья выехали. Достал Гришук клубочек из-под корней, положил на ровное место, а тот снова в ямку прыг – и лежит.

– Неужто прибыли на месте заветное? – выдохнул Гришук.

Фыркнула Гедушка головой покачала, принялась ушами прясть да мордой мотать.

«Знать, и правда, место непростое», – смекнул гусляр, окинул окрестности внимательным взором и принялся лошадь расседлывать, пустил ее пастись на мерзлой траве, с гусельками сел под деревцем. Наигрывает потихонечку, а сам все по сторонам поглядывает: не идет ли кто?

Высоко солнце поднялось, да не греет совсем, зябнут пальцы на осеннем ветру.

«Этак и околеть недолго», – подумал Гришук.

Только гусельки отложил да принялся руки разминать, послышались в лесу шаги и шорохи тихие, будто кто на веточку тонкую нечаянно наступил али лист, зацепившись, сорвал. Поглядел Гришук по сторонам – нет никого. Видно, белка с дерева на дерево прыгала да обронила чего. Подошел к Гнедуше, по боку ее похлопывает, да только видит: не на него лошадь глядит, за спиной кого-то высматривает и ушами прядет настороженно.

«Знать, пожаловала гостья званая, Гордана», – смекнул Гришук. И только успел подумать, как слышит сзади голос строгий:

– Отчего же ты, парень, играть перестал? Али не для моих ушей твоя музыка?

Холодно на душе от голоса строгого: и похож он на любимый голосок, да не ласков. Но не оробел Гришук, обернулся. Стоит перед ним дева статная, коса черная алой лентой украшена, на очелье жемчуг крупный, платье дорогим шитьем шито, смотрит прямо и гордо. И красивой бы назвал, кабы не такой холодной красота ее была: сверкают искорки в глазах, да только у Ясночки его они огненные, веселые, а у этой девы – точно лед. Ясночка-то тоже непроста, да все потеплее глядит.

«Этакую и впрямь только Морозу в жены, – подумал Гришук. – И как же мне с тобою сладить?»

Однако же улыбнулся он гостье, кивнул на гусельки.

– Отчего же не для твоих? Гусли они для всякого, у кого досуг слушать есть. А пуще – для тех, кто о досуге лишь мечтает: таким они порой слаще воды в знойный полдень. Да только озябли руки на ветру промозглом.

Глянула девица на руки гусляровы – и правда, красные все. Махнула рукавом широким – стих ветер холодный.

– Играй, гусляр! – велела дева. – Не станет больше ветер тебя морозить.

– Благодарствую, – поклонился Гришук. – Да только как же мне величать тебя? Княгиней ли, царицей али именем каким? И что за музыку играть прикажешь?

Сдвинула брови та крутые, глянула холодно.

– Ни к чему тебе имя мое знать, и величать меня не надобно. Не для того я от трудов оторвалась, чтобы с мужиком простым разговоры вести. Играй да время не тяни!

«Экая ты сердитая! – подумал Гришук. – От таких слов и наигрыш на пальцах застынет! Ну да ничего, растопим мы холод твой весенними ручьями, согреем летним солнцем».

Тронул Гришук струну, следом другую да третью – зазвенела капель радостно, зашумели ручьи и речушки малые по проталинам, выглянуло солнце из-за тучки, первым дождичком умылось. Еще пуще хмурится Гордана, говорит сердито:

– Что ж ты, парень, про весну петь вздумал? За моей спиной зима шагает, Матушку-землю на отдых зазывает, не в пору сейчас песни весенние. Али посмеяться решил надо мной?!

– Что песни весенние не в пору, в том твоя правда, – согласился Гришук. – Однако ж сама велела играть, что сердце просит. Вот и вспомнилось мне, как гостил я минувшей весной у Весняны с Маем в светлом Тереме. Но коли неугодно тебе об этом слушать, будь по-твоему.

Удивилась Гордана, про сестру меньшую услышав, перестала хмуриться, присела напротив.

– Пой уже про Весняну, коли начал, и не серчай, что песню прервала. Не ждала я ручьи весенние поверх инея услыхать.

«Не такое уж ледяное у тебя сердце», – улыбнулся Гришук.

И рассказал он Гордане, как Весняну ото сна волшебного пробудил да как получил от нее в подарок зеркальце чудесное. Как услышала Гордана про зеркальце, ближе к гусляру подсела, улыбнулась ему ласковее и просит: покажи, мол, коли правду говоришь. Долго отнекивался Гришук, песнями да сказками отвлекал, а как стал туман вечерний по полю красться, достал из сумки зеркальце серебряное, самоцветными каменьями украшенное. Схватила Гордана зеркальце, долго имена дорогие ему шептала да в гладь серебряную вглядывалась. Смотрит на нее Гришук и дивится: где же холодность да суровость, от которых мороз его пробирал? Расцветает на губах улыбка счастливая, а в глазах слезы поблескивают.

«Нет, совсем не ледяное у тебя сердце, горе и обида его застудили», – понял Гришук.

Наконец стала ночь поле кутать, не дает уж свет от костра лица любимые разглядеть. Прижала Гордана зеркальце к груди и просит:

– Продай мне его, парень. Что душе угодно проси.

Обрадовался Гришук, так и просится на язык и платье свадебное, и князь Мороз, что не ту в жены получил. Но не дает себе спешить гусляр: надо Гордану крепче приманить. Потянулся он сладко, зевнул.

– Непростое это зеркальце, и мне непросто досталось. Да и к вечеру, говорят, торг вести – на беду. Утром видно будет.

– Хитер ты, гусляр, – качнула головой Гордана. – Ну да будь по-твоему, утром дело сладим.

Повела рукой над полем – встал шатер большой, золотом шитый, повела другой раз – рядом еще один шатер появился, поменьше.

– Это мой шатер, – показала Гордана на первый. – А этот, – простерла она руку ко второму, – твоим на эту ночь будет. Отдыхай в нем спокойно, ни холод, ни зверь дикий здесь не страшны. Да только меня обмануть не пытайся.

– Почто купцу с товаром бежать, покуда плата не получена? – усмехнулся гусляр. – А за шатер благодарствую, сладко будет под пологом его спать.

Простился Гришук с Горданой, Гнедушу у шатра привязал да спать отправился. Только не шел сон к молодому гусляру, мысли горькие душу его терзали. Велела Матушка на три дня Гордану задержать, чтобы успела Ясна платье жемчугами шитое на сестру накинуть. Гордану удержать – дело нехитрое, только как Ясночка успеет, ежели она и не помнит вовсе, зачем ей спешить надобно? День уж минул, звезды высыпали, а ни терема Морозова, ни Ясночки не видно. Так и не сомкнул Гришук глаз за всю ночь.