Песня для Девы-Осени

Глава 23

Подхватил народ Гришука и повел в город, чествовать, а там уже весна вовсю: снега как не было, только ручьи звенят в канавах, листья на деревьях распускаются, цветы расцветают, птицы поют радостно.

– Видишь, как город тебя, благодетеля, встречает! – подмигнул Гришуку голова.

– Да чем же я вас облагодетельствовал? – удивился Гришук.

– Знамо чем! – откликнулся рябой мужик по другую руку от головы. – Весну пробудил, от голода лютого спас всех. И праздник какой устроил – сколько на свете живу, такого веселья не припомню! Надобно нам тебе теперь отплатить весельем за веселье, добром за добро.

– Да некогда мне нынче веселиться: ждет меня жена любимая у Мороза в злой неволе, – вздохнул Гришук. – Подскажите, как зеркальце серебряное достать, а большего мне и не надо.

– Всему время свое, – ответил голова. – В вечеру к водяному соваться на беду, все одно утра ждать придется. Ты поиграй нам часок-другой, повеселись, а к ночи к мельнику пойдем: он о водяном больше всех знает, с ним и покумекаем.

Подумал Гришук да и согласился: народ к водяному до свету идти боится, чем сидеть печалиться, лучше уж и правда гусельки достать да людей потешить, глядишь – и у самого на сердце легче станет.

Раскрыли погреба да амбары, потекли мед да пиво рекой, до темна плясал город под песни гусляра, так и увивались вокруг него девки молодые, одна другой краше в лучших своих нарядах, так и звенели голоса их птицам на зависть. Играет Гришук, поет, да ни питья хмельного в рот не берет, ни на девушек глаз не поднимает, все о Ясночке своей думает: как она там живет без него? Донесла ли птичка матушкина весточку, что он жив-здоров? Знает ли, что Мороз Весняну околдовал так, что народ разбудить не мог? Нет, не весело Гришуку на празднике, не уймется сердце никак.

Приметил голова, что гусляр их через силу улыбается, улучил минутку да увел его в сторону.

– Народ всегда петь да плясать рад, а тебе, вижу я, гулянье наше не в радость. Ну да не твоя в том вина, знаю, по жене тоскуешь. Обещал тебя к мельнику свести, пойдем, покуда меня еще ноги держат. Демьян – мужик хоть и неприветливый, но сметливый, уж он придумает, как у водяного зеркальце твое выманить.

Оставили они шумную площадь, где народ униматься и не думал, миновали стены городские и вдоль реки направились. Прошли немного, оглянулся голова, к Гришуку наклонился и говорит так, чтоб ухо чужое не слышало:

– Мельник наш с водяным давно шашни водит, и всегда все у него гладко и ладно было, да, говорят, и к счастливому беда нет-нет и заглянет. Дочка его, Дуняша, – красавица да умница, какую поискать еще – год, точнехонько на русалью седмицу узнала, что жених ее к другой посватался, так с горя прям под колесо мельничное и бросилась. Водяной-то заметил и, не будь дурак, вытащил ее оттуда, но назад уж не пустил – к себе забрал. Да не просто забрал, а женой своей сделал, царицей речной. И не держит особо-то в неволе: ходи где хошь. Вот она и к отцу вечерами осенними выходила, и по берегу гуляла, даже на праздники в город приходит, коли охота есть.

– И не страшно вам русалку привечать? – удивился Гришук.

Голова бороду почесал, плечами пожал.

– Оно, вишь как, может, и страшно было по первости, что русалка, да посмотрели, что дурного не делает, потанцует, повеселится с девками и к себе в омут уходит. Сперва-то, конечно, гонять пытались. Но водяной за нее шибко народ ругал, даже утопил вон трех парней самых бойких, что громче всех гнали. Ну и как-то попритих народ, а потом и вовсе привык: пускай себе танцует и поет, тоже баба ведь. Да и знают все Дуняшу, к ней сваты-то, почитай, каждую седмицу ходили, а она все одного ждала. Да, поди ж ты, не того дождалась…

– А что же мельник? – спросил Гришук. – Как же он-то дочь-русалку привечает?

Голова снова по сторонам глянул да еще ближе наклонился.

– Демьян сперва сильно горевал, следом хотел броситься: он-то один теперь остался, жена уж давно померла. Да сам водяной его на берег вытащил и говорит: «Ты чего это, тесть, в гости ко мне собрался? Я бы рад приветить, да ты потом не воротишься». Демьян ему, мол, по дочке тоскую, мочи нет, вот и решил утопиться, а водяной ладонями по воде хлопнет и как захохочет: «Где ж это видано, чтобы отец дочь замуж выдал да горевать стал? Али горько, что на свадьбе не отгулял? Ну, так это мы исправим!» Созвал русалок со всей округи, нарядил Дуняшу в жемчуга да шелка, вывел к отцу. До утра самого гуляли и пели, так что и нам невмоготу стало: сперва смотреть бросились, что на мельнице за шум, а потом и сами в пляс пошли. – Голова почесал затылок и вздохнул. – С той поры и считают все, что не с горя она утопилась, а будто просто замуж так отдали царю речному. Ну да Дуняша и не в обиде, кажись: одета она по-царски, веселая, радостная, прежде-то не очень смешлива была, а нынче смех ее у реки так и звенит. Только зимой тосковать стала: все, говорит, уснули, не с кем танцевать. Ну да у мельницы-то река не застывает, так она почти всю зиму у отца провела, на днях только обратно в реку ушла.

Дивится Гришук: чем дальше от дома родного отъезжает, тем больше чудес встречает, точно в сказку едет. У них-то на селе про русалок и водяных только байки сказывают, а тут – гляди ж ты – средь людей они ходят, будто так и надо. И Весна в тереме через реку живет, людей не чурается, поет с ними да танцует.

«Чему дивишься? – сам себе усмехнулся Гришук. – У самого жена – дочь Неба и Земли, царевна осенняя, невольница Морозова, а ты чужим сказкам дивишься!»

Долго шли вдоль берега извилистого, где топкого, а где еще снегом покрытого, наконец показался вдалеке огонек. Махнул голова в ту сторону и говорит:

– Демьян, знать, не спит еще, мельницу свою сторожит. Лед нынче толстый, идет нехотя, неровен час и плотину-то разурочит. В прежние времена водяной помогал, а нынче больно холодно, он и головы не казал еще. Так что рад будет Демьян нам помочь водяного-то растормошить. Да только наперво надобно его историями разными позабавить: любит Демьян послушать, что в чужих краях делается, а теперь еще и для дочки запоминает рассказы проезжих, чтоб было чем ее потешить, когда в гости заглянет.

«Ну, с этим не оплошаем, – повеселел Гришук, – сколько сел да городов проехал, сколько повидал, и жизни не хватит все пересказать!»

Мельник гостей нежданных и́здали заслышал и окликнул. Емельян-голова остановился, руки ко рту приставил да как гаркнет:

– Здорово, Демьян! Емельян это, голова. Иду проведать, как мельница твоя да не нужно ли помощи какой. Лед-то нынче недобрый.

– Да уж управлюсь, не впервой, – неприветливо откликнулся мельник. – А ты скажи, кто с тобой идет, слышу ведь, что не один ты берег Дунин топчешь?

– Ишь ты, черт лысый, приметил, – шепнул Гришуку голова, руки ко рту снова приставил и ответил: – А со мною идет к тебе Гришук-гусляр, благодетель наш, чьими стараниями Весняна-царевна пробудилась, весна наступила. Али не примешь благодетеля, самой весной обласканного?

– Попробуй тут не прими, – отозвался мельник, – проходите, а я покуда на стол соберу.

Сказал так Демьян, и стал огонек маленький удаляться и, в конце концов, слился с большим, что из окна выглядывал нехотя. Голова приосанился и похлопал Гришука по плечу.

– Гляди-ка, на стол собирать пошел! Сколько знаю Демьяна, а такой чести от него никто из гостей доселе не удостаивался. Знать, не только он тебе, но и ты ему зачем-то сдался.