Песня для Девы-Осени

Глава 2

– Давай, Гришук, не чокаясь Марфу нашу помянем, – вздохнул дед, опрокинул стопку самогона и принялся утирать слезы краем рукава.

Вроде и говорит, что от самогона – мол, ядреный он у Еремеевны, – да у самого больно нос шмыгает. Знает Гришук: не от самогона дед плачет. Уж одиннадцатая осень пошла, как схоронили они бабку, да дед все никак не привыкнет: то кружку третью на стол поставит, то сахару кусок для нее припрячет, а то вдруг нитку бус с ярмарки притащит. А как вспомнит, некому бусы те подарить, гонит внука за самогоном к Еремеевне и теми же бусами расплатиться велит.

Гришуку порой тоже тяжело без бабки: щи варить худо-бедно научился, да все не те, и пироги не те, и каша. А горше всего без сказок бабкиных. Хоть и стыдно, взрослый уже, на вечерки ходит, на девушек глядит, а все нет-нет да вспомнит, как зимними вечерами бабка ставила на стол мед и молоко и принималась рассказывать то про деву-птицу, то про лешего, то про знахаря из соседнего села. Но чаще всего вспоминается та, что про чужое платье, да вот беда: ни одного имени Гришук припомнить не может. По первости, бывало, деда просил рассказать, да тот только отмахивался и за стопкой тянулся, Гришук и отстал. А как старше стал, сделал себе гусельки звонкие, обучился сам сказки под них сказывать да песни певать.

Полюбились деревенским его песни и сказки, все гусляра привечали, на каждый праздник звали, на плату не скупились. Раньше жили с дедом тем, что лес послал, а теперь все купить могут: и муки, и мяса, и сладостей ярмарочных, да только много ли двоим надо? Избу подновили, лошадь с телегой взяли и живут себе тихо.

– Взрослый ты уже совсем, Гришук, – вытерев наконец слезы и хитро прищурившись, протянул дед.

Знал Гришук, к чему дед Наум такие разговоры заводит. Как минул Гришуку девятнадцатый год, принялся дед ему про жену говорить: мол, пора бабу здоровую да работящую подыскать.

– Нельзя мужику одному жить, Гришук, дичает наш брат без бабы.

Дед потянулся вторую стопку налить, но Гришук не дал, убрал бутыль в сундук, на замок запер, а ключ к себе на пояс повесил:

– Полно, дед. Помянули – и будет. Забирайся на печь, а я пойду. Нынче именины у Яровых, звали поиграть. Ложись, не жди, я избу запру.

– Вот и славно. – Дед сразу повеселел и, кряхтя, полез на печь. – Заедь там на выселок, Епифану шкуры отвези.

– Отвезу. – Гришук закинул гусли за спину, взял шкуры и задул лучину. – Спи, дед.

– Что делать в старости, только спать и остается. – Наум забрался на печь и принялся трясти одеяла. – А твое дело молодое. Погуляй, повеселись да к девушкам приглядись. Пора, Гришук, покуда у меня еще ноги ходят, сосватать за тебя красавицу-умницу. А то помру, так бобылем и останешься.

– Спи, дед, – повторил Гришук и вышел за порог.

Не по душе были ему разговоры дедовы. Хоть и вьются девки вокруг молодого гусляра, хоть и звенят колокольчиками серебряными голоса их под гусли, да только одно дело петь да плясать, а другое – хозяйство вместе ладить. И живут вроде небедно: в соболях ходят, кисель медом со своей пасеки заедают, изба крепкая, да не каждая рада будет к ним пойти. Глубоко в лесу их изба, верст десять до села, к подружкам не находишься, на ярмарки не наездишься – Гришук целыми днями в лесу пропадает, а вечерами гуслярничает. Дед Наум к старости ворчлив да капризен стал, что дитя малое, с ним целые дни сидеть ни у кого мочи не станет, а как помрет, и того хуже будет одной в лесу дремучем. Почто Гришуку жена, которая станет за глаза его лешим звать да всю жизнь поминать, что с людьми разлучил? Он бы, может, и посватался, коли нашел бы такую, от которой сердце заходится (так дед о бабке в молодости говорил), да где ж такую возьмешь? Все села окрестные обошел с гуслями Гришук, даже в город на ярмарку не раз и не два шкуры возил, да все не глянется никто.

«Заеду наперво к Епифану, у него две дочки на выданье. Они и от людей вдали жить привыкшие – выселок-то три двора, – и старшая собой вроде недурна. Прокатимся вместе до села, все веселее, чем одному», – решил Гришук и пошел лошадь запрягать. Застелил телегу шкурами, бросил кульки орехов да ягод сахарных и поехал на выселок.

Едет и диву дается: уж давно вересень[1] на дворе, а на деревьях все листья зеленые. Только на веточках, что к самой дороге клонятся, золотые монетки блестят.

«Знать, поздняя зима нынче будет, – смекнул Гришук. – Может, и правда, жениться успею».

Налетел ветерок, натряс полную телегу золотых монеток березовых. Остановил Гришук лошадь, к лесу повернулся:

– Никак и ты меня женить решил, что полну телегу золота насыпал! Так помоги же невесту выбрать, чтоб и тебе по вкусу пришлась, чтоб не обижал ее, покуда меня дома нет.

Зашумел лес, бросил гроздь рябины в телегу, Гришука в спину ветром подтолкнул, мол, поезжай. Рассмеялся Гришук, поднял рябину, на лавку положил.

– Смотри же, старый, чтоб не тебе одному, а и мне люба была! С Ягой жить не стану!

Тронул коня, быстрее поехал. Радостно на сердце, светло, так бы и взял гусли. Одна беда: кто лошадью править будет? Да только разве ж это беда для молодого парня – Гришук и без гуселек петь горазд. Звенят бубенцы на всю округу, а громче их голос молодой сильный разливается. И лошадь веселее пошла, лес кругом ветками машет, точно девушки лентами. Танцуй-пляши, березняк молодой да старый! Едет твой Гришук невесту себе смотреть!

Так и влетел с бубенцами на двор к Епифану. А как влетел, так и застыл. Стоит у ворот девица, точно из сказки вышла: стройная, что твоя осинка, коса русая до земли вьется, глаза, что озера бездонные, щеки солнце заходящее так румянцем и разрисовывает. Подавился Гришук песней залихватской, с телеги насилу спрыгнул, да дальше ни шагу, все смотрит на девицу. Храпит лошадь от быстрой езды, трясет головой, звенят бубенцы под дугой – ничего не слышит Гришук, только сердце так и грохочет в груди, точно молот в кузне.

«Как увидел я Марфу, так и встал столбом посередь улицы, и дышать забыл, – вспомнился Гришуку рассказ Наума, – не то что дорогу, только сердце в груди забухало сильно так, да во рту, как с похмелья, пересохло. Испугался, жуть, думал – помираю! Насилу до дому доплелся, брату старшему рассказал. А тот как давай хохотать!

Вспомнился Гришуку рассказ Наума:

– Не помираешь ты, – говорит, – дурень! Любовь это! Иди к отцу да проси сватов засылать, покуда не опередил тебя кто».

«Не соврал дед», – подумал Гришук, а сам взор отвести страшится: девица как есть сказочная, вдруг пропадет.

– Гришук! Гришук приехал! – зазвенели в доме девичьи голоса, и на крыльцо выбежали две дочери Епифана: румяные, смешливые, в веснушках озорных. Про старшую, синеглазую Арину думал Гришук, едучи через лес. Да не во сне ли то было?

– В дом пошли, негодницы! – прикрикнул на них Епифан. – Не по ваши души он приехал. Знать, шкуры привез.

Рассмеялись девушки, в дом не торопятся, знают: не всерьез отец строжится.

– Припозднился ты, Гришутка, – чуть подаваясь вперед и притворно вытирая щеки шитым рукавом, прошептала Арина. – Сосватали нас обеих.

И снова рассыпался девичий смех по крыльцу бубенцами, шаги Епифановы заглушая. А Гришук точно не слышит да не видит их: одна девица длиннокосая перед глазами застыла, точно зайчишка загнанный, глядит на него озерами ясными, губки нежные так и манят. Вышел на крыльцо Епифан, глянул коротко и сразу все понял: смягчились черты суровые, стоит, бороду оглаживает, говорить не торопится. Дочери тоже приумолкли, с Гришука на девицу глазами бегают. Скрипнула доска под сапогом Епифана, встрепенулась девица, косу русую подхватила да со двора опрометью бросилась.

– Идите, негодницы, собирайтесь, – тихо произнес Епифан. – Поезжайте, повеселитесь напоследок. Да Ясну с собой возьмите.

Переглянулись девушки, смехом прыснули и тоже со двора помчались.