Песня для Девы-Осени

Глава 22

Миновал Гришук лес злосчастный, где едва зверям диким на растерзание лежать не остался, едет, лошадь поторапливает да Землю-матушку благодарить не устает. Ежели и присядет где отдохнуть, то прежде о ней песню заведет, а уж потом себя порадует. Да едва ли было у него времени-то много на песни: весення пора приближается, а ни города белокаменного, ни терема светлого не видать.

Однако же дивится Гришук: уж давно пора снегу сходить, цветам да травам место уступать, а чем дальше едет, тем больше снега кругом, Гнедушка в сугробах так и вязнет, морозец так и щиплет за нос да за руки. Едет Гришук и с лошадкой своей беседует:

– Уж не сбились ли мы с пути, Гнедуша? Туда ли едем? Чай, на весну теплеть должно, а тут все снегом так усыпано, точно никуда мы из зимы не выезжали.

Фыркает Гнедушка, головой трясет, мол, твоя правда, хозяин, весной и не пахнет вовсе. Только солнце все так же встает прямо на их пути, а садится за спинами, знать, дорога-то верная, да неладное что-то творится.

Наконец видит Гришук: стоит город белокаменный, снегом усыпан чуть не по самые крыши. Въехал в город: улицы пустые, безлюдные, куда ни сунешься – на замок закрыто, а хозяев не видать, собаки и те не лают нигде. Испугался Гришук: уж не чума ли здесь прошла? Только будь то чума али иная болезнь, так люди, хоть мертвые, да все ж были бы, а здесь, почитай, совсем ни души. Да и запах не тот: город чистый, свежий, дремлющий в утреннем свете, точно ждет чего. Спокойно ступает усталая лошадь по заснеженным улицам, в каждые ворота мордой тычется, приют ищет.

«Знать, не болезнь город вычистила, – подумал Гришук. – Звери да птицы хворь наперед чуют, не пошла бы Гнедушка в чумной город».

Долго ехал Гришук по белому городу, по улицам петлял, в снегу увязал, наконец выехал к реке, льдами скованной. Через реку мост хрустальный, за тем мостом терем – не терем, дворец настоящий так и сияет под солнцем утренним. А у того дворца народу собралось видимо-невидимо, почитай, весь город. Кричат, руками машут, в ворота кто чем долбят. И собаки здесь же лают, на ворота дубовые бросаются, крутятся всюду.

Подъехал Гришук ближе, гаркнул по-молодецки, чтоб услышали его:

– Здрав будь, люд честной! Почто же вы город белокаменный покинули да у терема светлого собрались? И отчего кругом все снегом заметено, когда уж пора пришла весне по земле шагать?

Вышел из толпы мужик чернявый, бородатый да отвечает:

– Добрый путь тебе, мил человек! Кто ты будешь и какими судьбами к нам заехал, как по снегам пробрался? Город мы торговый, богатый, да в эту зиму так дороги перемело, что никто доехать не может. На весну раннюю надеялись, только и здесь дело не ладится.

– Приехал я издалека, да путь мой лежит неблизко. Еду я за женой любимой, которую Мороз злой в своем тереме ледяном заточил и на волю не пускает. Но сперва должен я с Весняной перемолвиться, от сестрицы да от матушки привет передать. Здесь ли живет она?

Почесал мужик бороду, пошептался с соседями и говорит:

– Я голова городской, Емельян. Вижу, дело твое нелихое, да только с Весняной, не знаю, сумеешь ли поговорить. Живут они со светлым Маем в этом тереме, под которым мы собрались, да, почитай, осьмой день докричаться до них не можем: спят, ни людям, ни зверям не откликаются. Оттого и пуст город, что пришли сюда всем миром весну будить. Да, вишь ты, уж охрипли, а они спят себе.

Покачал Гришук головой:

– Да как же вы ее будите?

– Да вот так и будим, – развел руками голова. – Сперва ласковым словом, а теперь уж как придется, только б услышала. Мочи нет никакой с морозом этим!

– Э-э, – усмехнулся Гришук, – да разве ж так весну выкликают?

– Да, может, и не так выкликают, только кто бы знал, как надобно, – вздохнул голова. – Нам прежде звать-то не приходилось, Весняна сама всегда спускалась да поля очищала, а теперь, вишь, беда. А ты коли знаешь, так научи, будь другом, уж мы в долгу не останемся.

Слез Гришук с лошади, снял сумку с седла, достал гусли звонкие.

– Эй, народ честной, а ну, становись в хоровод да подпевай веселее, глоток не жалей!

Откликнулись жаворонки на песню звонкую, зазвенели, засвистели да прямо на терем Веснянин сели и тоже подпевать принялись. Но спит Весняна, ни песен, ни птиц не слышит.

«Не беда, – думает Гришук, – али мало я закличек весенних знаю? В наши края весна без песни звонкой и не добралась бы вовек, так ничего, каждый год выкликаем и здесь выкличем».

Ударил по струнам, заиграл снова, запел. И народ что есть мочи подпевает, кружится по лугу веселый хоровод. Глядит Гришук: посветлели лица, повеселели взоры, уж не беда незваная людей собрала, а праздник радостный! Закликали-закликали – всех птиц перебудили, лед на реке трещинами пошел, вздулся – вот-вот тронется, а Весняна все спит.

Однако народ не унывает, пляшет, горланит, уж сам пошел заклички сочинять да весну величать. Как устал Гришук играть, выскочил в круг дударь молодой, завел плясовую, подхватил народ, так и отплясывает, снег от ног их в разные стороны так и разлетается, а под ним земля проступает.

Долго пели да плясали, до самого солнца докричались: выглянуло оно из-за туч, скользнуло по лугу людному и прямо в окно Веснянино бросилось. Распахнулись ставни, выглянула из окна Весняна, за голову схватилась, мужа будить бросилась. А народ никак не уймется, так и пляшет, так и кружит.

Раскрылись ворота резные, вышла Весняна на широкий луг. Народ кругом собрался, в ноги ей кланяется, слова приветливые молвит. Улыбнулась им Весняна, потянулась сладко к солнышку.

– Убаюкала меня вьюга снежная, усыпила так, что не слышала я, как жаворонки прилетели. Спасибо, что разбудили.

Вышел голова городской вперед, поклонился низко.

– Ты не нас благодари, а гусляра иноземного. Кабы не он, спала бы ты еще в светлом тереме, а мы бы здесь все глотки драли.

Повернулась Весняна к Гришуку, пригляделась, рассмеялась весело.

– А ведь знаю я гусляра вашего! Спасибо тебе, Гришук, что народ научил песням и пляскам. Да за то, что нас с мужем разбудить сумел, век благодарна буду, любое желание твое исполню. Однако прежде ответь мне, как на духу, отчего ты дом родимый оставил? Ведь не простой гусляр ты странствующий, а муж сестры моей, Ясночки. Так отчего же ты покинул ее да в дальние страны подался?

– Кабы дома была милая, век бы село родное не покинул, – ответил Гришук. – Да пришла беда: забрал Ясну Мороз в терем ледяной и на свет божий не пускает. Оттого и оставил я дом родной, в путь далекий снарядился, не праздно еду по белу свету, Ясночку милую вызволять.

Опечалилась Весняна, головку опустила.

– Как увидела я вихрь снежный, сразу поняла, что Мороз не на шутку гневается да время свое продлить старается. Только нельзя так, всему свой черед быть должен. Непросто тебе будет до терема Морозова добраться: скрыт он от глаз пеленою снежной и одной Гордане раз в год открывается, чтоб хоть глазом посмотреть она могла да печаль свою унять. Может Гордана и другим терем тот показать, коли захочет, да только захочет ли? Крепко она на Ясну обижена.

– Захочет или не захочет, только другого пути у меня нет: мне без Ясночки свет белый не мил, – ответил Гришук. – Как снаряжала меня Матушка-земля в путь-дорогу, велела наперво к тебе ехать да попросить зеркальце серебряное для Горданы, чтобы посмотрелась она в то зеркальце, сестер милых вспомнила, сердце свое смягчила.

Еще пуще опечалилась Весняна, небо тучами затянула, дождем мелким заплакала.

– Знаю, о каком зеркальце матушка говорила – то приданое мое. Да за твою услугу великую с радостью бы отдала, только нет его у меня больше. Как сидела я по осени на бережку да смотрела в зеркальце, что сестры мои делают, выскочил из реки сом огромный, схватил зеркальце и в омут ушел. Уж мы с мужем его и упрашивали, и стращали – не отдает, собрались было к водяному спуститься, да в одну ночь реку льдом затянуло. А теперь уж только летом и сможем. Коли есть у тебя время, погости в нашем городе до лета, а там Май к водяному спустится да зеркальце заберет.

Тут уж и Гришука печаль взяла, да только Мать-земля мешкать не велела, и сердце подсказывает, что нельзя ему задерживаться.

– Погостил бы я в городе белокаменном, только Матушка спешить велела: надобно мне к Ладе заехать, а до нее путь неблизкий.

Вздохнула Весняна:

– И рада бы помочь тебе, да покуда снег всюду не сойдет, нет нам дороги в царство подводное!

Тут снова голова городской вмешался:

– А ты покажи нам, в каком месте зеркальце обронила, мы уж достанем. Великую услугу оказал нам Гришук – мы в долгу оставаться не хотим.

Удивляется Весняна, головой качает:

– Да как же вы его достанете? Уж мы с мужем не сумели, а вас, чего доброго, водяной к себе заберет, коли разозлите.

Ухмыляется староста да Гришуку подмигивает.

– Ты за нас, Весняна-царевна, душу не беспокой: с водяным у нас свои счеты да свои разговоры.

Пожала Весняна плечами, пошла по берегу. Под ее ногами снег тает, трава из земли тянется, в следах ее первоцветы распускаются, солнце косу ей золотит. Долго шли вдоль реки, наконец остановилась Весняна у излучины и сказал:

– Вот на этом камешке сидела я, да вот здесь у меня зеркальце и украли. Коли сумеете его достать, будет всегда с вами моя благодарность. – Повернулась к Гришуку, поклонилась ему. – Спасибо тебе, Гришук, что из беды меня выручил. Не серчай, что не могу ответить тем же, не в моей это власти, да народ мой добрый и смекалистый, может, и придумает чего. А теперь пора нам прощаться, время мне за труды приниматься. Коли будете на обратном пути с Ясной мимо проезжать – милости просим.

Распрощалась Весняна с Гришуком и народом и пошла по полям и лесам снега сметать да цветы распускать.