Песня для Девы-Осени

Глава 43

Распахнулись ворота ледяные, свежим снегом скрипнули. Обернулся Гришук, видит – идет к нему старуха белая, точно снегом голова выбелена.

– Погоди, гусляр, не седлай коня, – крикнула старуха. – Услыхала княгиня твою игру, изволила тебя в терем свой звать, чтобы усладил ты слух ее песнями, повеселил сердце сказками.

Отвернулся Гришук, бросил через плечо:

– Передай княгине, что запоздала она со своим приглашением. Холодает быстро, пора мне в свои края возвращаться.

Удивилась старуха, скривила губы сердито:

– Это для того ты нам три дня покоя не давал, чтобы от милости княжьей отказываться?! Ну да воля твоя, княгиня дважды просить не станет.

Развернулась Метелица и прочь пошла, а сама и не знает, рада ли, что так вышло. Суров Мороз, жесток с ослушниками, да ведь и он с Ясной несчастлив, каждый час Гордану, невесту свою, вспоминает. Ну, теперь ничего уж не попишешь.

Посмотрел Гришук ей вослед, вздохнул и подумал: «Хоть взгляну на тебя напоследок, зорька моя ясная, а там уж будь что будет!»

Окликнул старуху да лошадь к воротам ледяным повел. Ничего не ответила Метелица, ухмыльнулась только, но гнать гусляра не стала.

Миновал Гришук ворота – бросился в глаза блеск нестерпимый. Закрылся Гришук рукой, а как сумел снова видеть, узрел терем высокий, точно каменьями драгоценными переливающийся.

– Что же ты встал, гусляр? – спросила Метелица. – Али дух захватило от сияния терема князя Мороза?

– Что ярко светит терем Морозов, то правда, – ответил Гришук. – Да только немного проку в том свете, что согреть не может.

Нахмурилась старуха, распахнула перед ним двери, серебром облитые, повела гусляра сперва через палаты хрустальные, следом – через жемчужные, а после – через ледяные. Смотрит Гришук на богатства Морозовы, да не радуется сердце: ни души единой, ни травинки в тереме, все камни холодные кругом.

«Хорошо ли тебе, душа моя, одной в пустом, холодном тереме? – вздохнул Гришук. – А ежели и не одной, кто плечи твои нежные согреет? Кто к груди горячей прижмет?»

Шагнул он вслед за Метелицей в новую горницу и видит: сидит на престоле ледяном Ясночка его милая. В богатый наряд одета, жемчугами да каменьями украшена, только не весела совсем, потух огонек озорной в глазах, сидит, смотрит с тоской на камни драгоценные. Однако гусляра увидела – сверкнули глаза-яхонты, улыбка губки нежные тронула. Поднялась с престола, подошла к нему.

– Приветствую тебя, сказитель странствующий! Ты ли у ворот наших играл три дня?

Стоит Гришук, слова вымолвить не может. Рвется сердце Ясночке навстречу, так и хочется жену любимую обнять, губы сладкие дыханием горячим согреть, по стану гибкому руками скользнуть, сбросить прочь жемчуга и каменья да почувствовать, как прежде, как трепещет сердечко нежное, как прильнет к нему Ясна всем телом, обовьет руками ласковыми. Только видит гусляр: не узнает его жена, хоть и рада гостю, что одиночество ее скрасить готов.

– Что же ты молчишь, гусляр? – удивляется Ясна, в глаза его вглядываясь. – Али горло с мороза перехватило?

Хлопнула в ладоши, велела Метелице принести гостю сбитня горячего да обед теплый. Поворчала старуха, поохала, но ослушаться не посмела, принесла все, как велено было. Взяла Ясна кубок серебряный дымящийся, сама гусляру поднесла.

– Выпей, гусляр, сбитня, согрейся, отдохни за нашим столом, а после сыграй для меня.

Как ударил сбитень горячий в голову, растекся по жилам удалью молодецкой, распрямил Гришук плечи, взглянул на Ясну прямо, улыбнулся.

– Ты прости меня, княгиня, что не ответил на слова твои ласковые. Не от холода и не от голода – от красоты твоей дух захватило!

Вспыхнули щеки, опустила Ясна ресницы длинные, улыбнулась томно.

– А коли не озяб да не голоден, спой мне, гусляр, о далеких краях, где бывал ты.

Смотрит Гришук на свою Ясночку, глаз отвести не может.

«Княгиня ли, царица ли, все одно – моей будешь!» – всплыли в голове слова, что в первую ночь жене любимой шептал он. Разгорелась, забурлила кровь. Кабы сидела Ясночка ближе – не утерпел бы, схватил и целовать принялся, пока сердце ледяное не растает в руках. Но далеко сидит милая, стол, белой скатертью крытый, между ними, словно поле снежное – ступишь на него, вмиг вьюга закружит, запутает.

Долго пел и играл Гришук, сердце замерзшее согреть старался. Уж луна на небо вышла да половину пути проделала, а Ясна все так же на него глядит: ласково, да не ро́дно, не узнает мужа любимого, что такой путь ради нее проделал.

«Да неужто нет такой песни, что лед проклятый растопит?! – рассердился Гришук. – Нет же, есть одна! Песня эта даже Горданино сердце, обидой злой закрытое, растопило, а уж твое сердечко и подавно согреет!»

Посмотрел Гришук на жену печально и завел песню про чужое платье. Послушала Ясна, нахмурилась, прервала его.

– Полно, гусляр! Непросты твои песни, будет мне о чем за шитьем поразмыслить. Лучше скажи мне, многое ты видел, многое знаешь, умеешь ли сны толковать?

Глядит на нее Гришук, едва не плачет: где ж ему, мужику простому, сны толковать?! И отказать нельзя: закроются за ним ворота ледяные, запрутся на сто запоров – и не увидит он больше свою Ясночку.

– Мудреное то дело – сны толковать, – ответил Гришук. – Но права ты, княгиня: многое я повидал на свете, много загадок непростых отгадал, может, и с твоей справлюсь.

И рассказала ему Ясночка сон, что снился ей прошлой ночью, про сокола с золотыми крыльями да скалу в море бурном.

«Этот сон разгадать нетрудно, – нахмурился гусляр. – Судьба наша в том сне. Паду я у ледяного терема, Морозом сраженный, а ты будешь до конца дней душою ко мне тянуться. Не бывать тому! Пусть умру, а изменить злой рок попытаюсь!»

– Истолковать твой сон несложно, – кивнул Гришук, а сам сумку расстегивает и шаль, Ладой подаренную, вынимает. – Крылья золотые – то шаль, что сама Лада мне поднесла, чтоб в холод лютый меня согревала.

Раскатилось сияние по горнице, словно солнце из сумки выплыло. Увидала Ясна шаль, руками всплеснула, засмеялась радостно:

– Ах, какой прекрасный платок! Точно солнце светит!

– И греет не хуже, – улыбнулся Гришук и шаль Ясне протянул. – Примерь, княгиня, никак по твоим плечам скроена.

Взяла Ясна шаль, на плечи белые накинула – окутало ее теплом, точно руки любимые обняли, радостно стало на душе. Смотрит на гусляра и будто видела его когда-то.

– Отчего мне лицо твое знакомым кажется? – спрашивает она Гришука и в глаза его вглядывается.

– А это другая часть твоего сна, – улыбнулся тот, и от улыбки этой сердце у Ясны затрепетало. А Гришук на Метелицу глаз скосил и качнул головой. – Да только не могу я тебе ее истолковать. Не для чужих ушей та сказка. Позволь, княгиня, на ушко тебе шепну.

Заворчала Метелица, заохала, но нахмурилась Ясна, рукой взмахнула повелительно да прочь отойти старухе велела, а сама к гусляру подошла, наклонилась поближе.

– Расскажи, милый мой гусляр, в чем смысл сна моего.

– Сокол тот – муж твой любимый, Гришук-гусляр, что через козни Морозовы за тобой на край света пришел да о сердце ледяное бьется, точно о скалу.

Схватил он Ясну, прижал к груди, стал в губы сладкие целовать жадно, шептать горячо:

– Княгиня ли, царица ли, все одно – моя ты, Ясна! Никому тебя не отдам!

Испугалась Ясна, закричала, забилась в руках крепких. Кинулась Метелица отбивать – шаль чудесная подойти не дает, так жаром и обдает, так и отгоняет прочь. А Гришук все крепче Ясну к груди прижимает, сильнее пухом золотым плечи холодные кутает, шепчет ей горячо, горько:

– Все земли я исходил от заката до рассвета самого, не щадя ни себя, ни лошади, все печали свои и чужие испил до донышка! Именем твоим сквозь снега я пробивался, от смерти лютой спасался, образом твоим единым ночами холодными согревался. Посмотри на меня, Ясна, узнай меня, зорька моя! Я муж твой, Гришук, что на край света за тобою пришел! Нешто и правда, как во сне твоем, пасть мне у ворот Морозовых, сердца ледяного не сумев растопить?!

Слушает Ясна, и сквозь страх и оторопь точно знакомыми губы сухие кажутся, точно обнимали ее прежде руки эти крепкие да нежные. Подняла глаза на гусляра – и спала пелена снежная, что взор затмевала, рассеялся туман холодный в мыслях. Видит – обнимает ее Гришук любимый, ради которого сама она к Морозу вернулась, о котором дни и ночи Небо и Землю спрашивала, о ком слезы лила безутешно. Обвила Ясна мужа руками, расплакалась горько:

– Гришук, мой милый! Застелило мне глаза пеленою снежной, перепутало мысли, лишь во сне ты мне являлся, да имя любимое ветер северный заглушал, – поцеловала мужа ласково, отстранилась, в глаза ему заглядывает. – Торопиться нам надо, покуда Мороз не воротился, платье Гордане отдать да ленты мои алые у нее забрать.

Достал Гришук ленты алые, протянул их Ясне, да сам невесел.

– Вот ленты твои алые, да только опоздали мы с платьем: ушла Гордана. Три дня у ворот твоих песнями и сказкам удерживал ее, да не удержишь зиму ни словом ласковым, ни силой.

В ужасе Ясна обнимает мужа любимого, прижимается к нему, точно спрятаться на груди широкой хочет.

– Что же наделала я?! Как забыть посмела?! Как бы знала, что ты у ворот сидишь, с первым солнышком к тебе выбежала бы, да попутал все мысли туман холодный. На край света ты за мной шел, но не сумела я тебя приветить вовремя!

– Не кручинься, милая, не плачь! – сказала Гришук, а сам руки разжать боится. – Не отдам я тебя Морозу, хоть на смерть биться мне с ним придется!

Глядит на них Метелица, и у самой сердце ледяное кричит и стонет. Не простит ей Мороз, коли уйдет Ясна из холодного терема, да ведь и так не удержать уж. До самого терема добрался гусляр из-за любви своей. Знать, сильно любовь эта грудь печет, покою не дает. Вспомнила Метелица, как многие зимы назад собирал князь Мороз жемчуга да камни самоцветные для любимой невесты, как шептал над ними в ночи звездной слова заветные. Говорил, что нет ничего крепче слов тех, а, гляди ж ты – гусляр-то здесь, и Ясна его вспомнила. Так, может, подсобить чуток – и рассыплются слова те снежинками пушистыми, разлетятся по свету, развеются без остатка? Что, ежели возможно это – судьбу вспять повернуть? Как узнать? Как миг звенящий не упустить? Махнула рукой Метелица, бросилась в светлицу Яснину, платье белое подхватила.

– С Морозом биться – гиблое дело. Берите платье Горданино да скачите ей вослед, может, поспеете. А я уж князя задержать постараюсь, сколько сумею.

Поблагодарили Ясна с Гришуком Метелицу, взяли платье подвенечное, оседлали Гнедушку да помчались заре навстречу. А старуха у окна морозного присела судьбы своей дожидаться. Коли поспеют – попирует она еще на своем веку да послужит верою и правдой зимнему князю и княгине его любимой. А коли нет – убедится напоследок, что нет никого в мире сильней князя Мороза.