Песня для Девы-Осени

Глава 5

Тихо перед рассветом у старой заводи, только ветер свежий листвой опадающей шуршит, да вдалеке, за выселками, поет какая-то птица.

Еще давно приметила Ясна, как девушки деревенские на русалью гадают у реки – веночки в воду бросают. А в этот год и сама тихонечко сплела венок из цветов полевых да здесь, в заводи, в воду бросила и следом пошла. Долго плыл веночек, петлял вслед за рекой, то на отмели застрянет, то за корягу зацепится – знать, нелегкая судьба ее ждет. Однако ж не останавливается венок, дальше плывет. Все село проплыл и в лес направился. Ясна и туда за ним было собралась, да только не пройти вдоль реки. Пока дорогу искала, пропал веночек из глаз: то ли утонул, то ли в зарослях затерялся. Лада тогда сказала, что судьба ее от людей подальше увести пытается, что не жить ей спокойно среди смертных, оттого и веночек от села прочь в лес уплыл.

Да только не верила Ясна словам сестриным, не хотела мужу нелюбимому покориться, с судьбой горькой смириться, была у нее надежа тайная, заветная, которую она ни сестрам, ни матери не доверила. Лет уж немало тому назад встретилась ей в здешних лесах старушка древняя. Шла она тропинкой дикой, звериной, клюкой ветки раздвигала, невесть откуда грибы поднимала да вздыхала тихо, что зима нынче ненастная будет, капризная. Удивилась Ясна и самой старушке, и словам ее: все лето здесь бродила, ни одной души человеческой не встречала, а тут гляди ж ты, женщина пожилая с корзинкой. И не про что-то, а про зиму близкую с тоской говорит. Вышла Ясна из-за деревьев, поздоровалась со старушкой, проводить до села вызвалась. Так и пошли по тропинкам лесным. А старушка, видно, непростая оказалась. Сказок знала столько, что и века не хватит пересказать, и все диковинные, какие в здешних краях и не слыхивал никто. Идет, про зверей да птиц сказывает, а пуще – про весну да лето, про зиму да осень. Только Ясну сказками не удивишь: сама в рукавах чудеса носит. Увидала старушка, что скучает девица с ее сказок, покачала головой и говорит:

– Ну, коль мои сказки тебе не любы, расскажу тебе, девица, твою сказку.

И принялась она Ясне про чужое платье рассказывать да про слезы жены Морозовой. Слушала Ясна, забыв дышать: сколько лет среди людей гуляла, никогда не слышала, чтобы о ней кто говорил, а тут старушка древняя всю жизнь ее перед нею расстелила, точно скатерть. Стоит Ясна, на старушку смотрит да перебить боится. А та дошла до очередной весны, приумолкла и тоже стоит, смотрит хитро так.

– А что же дальше-то с девицей этой станет? Найдет ли покой сердце ее? – не утерпела Ясна.

Долго молчала старушка да головой качала, а потом махнула рукой:

– Не век девице в горе ходить да судьбу чужую терпеть. Близко ли далеко ли, а есть один человек, которому под силу ее от беды избавить. Да только сыскать его непросто будет.

Ясна так и подпрыгнула:

– Бабушка, миленькая, скажи, как сыскать колдуна этого?

– Кабы знала, сказала бы, – развела руками старушка. – Непросто и нескоро судьба с боку на бок перевертывается, однако не печалься, слушай свое сердце, Ясна, оно тебе подскажет, когда встретишь его. А уж как встретишь – держи ласково, да крепко: он судьба твоя.

Замерла Ясна, точно громом пораженная: и откуда старушка о ней знает? Одежда у женщины пожилой поношенная да заштопанная, в заплатах вся, лапти на ногах растоптанные, пылью дорожной густо присыпанные, сама едва ходит. И откуда пришла? Оглянулась Ясна посмотреть, из какой стороны дорожка-то их привела, а как обратно поворотилась, глядь, а рядом-то и нет никого.

С той поры стала Ясна ближе к людским жилищам подбираться, к каждому прохожему приглядываться, а потом и вовсе среди людей бродить принялась. Справит заботы зимние, платье простое наденет и выйдет из проклятого терема. Спасибо, Мороз жену беспутную не удерживает: ходи где желаешь, только в срок возвращайся.

Долго бродила Ясна среди людей, все выискивала да высматривала колдуна того, а нынче как приехал гусляр на двор Епифанов, так сердечко едва навстречу ему не выскочило.

Еле-еле ночи дождалась Ясна да к заводи кинулась. Сидит на берегу, в воду мутную вглядывается, в шорохи ночные вслушивается. Отразятся в воде веточки али травинки – ей чудится, будто струны это гусельные дрожат, запоет ли птичка в лесу – Ясне наигрыш веселый мерещится, завоет ли ветер над лесом – песня вспоминается, что для нее одной гусляр играл.

«И откуда он печаль мою знает? – удивилась Ясна. – Уж не птицы ли ему рассказали, ни лес ли нашептал осенним дождем?»

– Не время нынче гадать да ворожить, – послышалось за спиной, и Ясна увидела в отражении речном Ладу: стоит усталая, печальным светом одетая – уж давно пора ей в терем свой возвращаться, только как сестру оставить на осенние муки?

– Не время, да сердце унять надобно, – вздохнула Ясна.

Подошла Лада, присела рядом с сестрой, обняла ее за плечи.

– Что опять тебя тревожит, милая? Отчего сердце твое не уймется?

Посидела Ясна, прислушиваясь, раздумывая, да не вытерпела, наклонилась ближе к реке, рукой над ней повела – зарябила вода, забила ключом, а как успокоилась, стали на ней картины одна за другой появляться. Вот двор Епифанов, где с начала лета Ясна, почитай, живет. Вот подружки ее шумные да смешливые последние денечки в отчем доме ловят. А вот парень светлокудрый стоит и на Ясну смотрит точно привороженный. И снова он – на именинах у Яровых на гуслях играет: так и бегут пальцы ловкие по струнам, так и льется веселая плясовая.

Заулыбалась Лада, плечами водит, ладошками похлопывает – жаль, ее на тех именинах не было, уж поплясала бы вволю!

А Ясна снова рукой махнула – другая картина перед глазами встала: мужичина огромный пьяный ее к сараю теснит, а гусляр между тем точно ищет кого среди гостей да тоже следом пробирается. Видит Лада – пальцы ловкие в кулаки сжимаются, рука не гусли, а оглоблю хватает да на мужичину замахивается. И снова песни, пляски, только гусляр этот рядом с собой Ясну посадил и глаз с нее не спускает.

Закончились картины, зарябила снова речная гладь, и опять мутной водой сделалась. Подняла Ясна голову от реки, глядит на сестру, а у самой сердце так и ликует, что гусляра своего снова увидела. Нет, неспроста он на нее глядел да от Степана защищал, чует сердце – судьба это ее.

Только Лада будто не видит этого: голову руками обхватила и на сестру испуганно так смотрит.

– Говорила тебе матушка не ходить в люди, и мы с Весняной говорили, ты все не слушала. Едва до беды не довела себя!

Ясна аж рукой по воде хлопнула:

– Да что ж ты меня поучаешь! Я же вовсе не о том тебе рассказывала!

Не унимается Лада, головой качает:

– О том, не о том, а чуть беду не накликала! А если бы не пришел гусляр этот?

Обиделась Ясна, косой махнула.

– Глупости ты говоришь, Лада! Уж с мужиком простым я бы справилась!

– Так отчего ж стояла как вкопанная, пока он тебе сарафан мял?

Ясна глаза опустила, на сестру не глядит.

– Ждала я, как ты не понимаешь?! Гришука ждала!

Как вспомнила о нем, сердце так и затрепетало, так и запрыгало. Замерла Лада, руки от лица отняла да на сестру глядит, точно на ребенка больного.

– Так ты о нем у реки спрашивала?

Кивает Ясна, а сама уж жалеет, что рассказала сестре. Не поймет ее Лада: она-то с мужем славно живет, на людей и смотреть не думает. Еще чего доброго матери с отцом разболтает. Да только как такое в себе носить – того и гляди сердце выпрыгнет!

– Ох, Ясна… – только и прошептала сестра. – Говорили тебе в люди не ходить…

– Опять ты о своем! – рассердилась Ясна. – Отец который год по городам и селам бродит, отчего мне нельзя?

– Отец – он не просто так бродит, а присматривает за людьми, – заспорила Лада. – А ты почто ходишь? Ну на что тебе простой деревенский мужик?

– Он только с виду простой, а как гусли возьмет…

И рассказала Ясна сестре о той песне, что Гришук пел. Еще пуще сестра испугалась:

– А как догадается он, что ты не простая девушка?

– Не догадается. А если и догадается, так не испугается, не такой он.

До свету говорили да спорили над рекой, а наутро проводила Ясна сестру до дальней запруды, обняла Лада ее и ушла в свой солнечный терем до нового лета. Осталась Ясна одна осень коротать. В девичьи годы любила она по лесу вызолоченному гулять, песни дождя осеннего слушать. А теперь муторное это время, невеселое: последние месяцы по земле среди людей ходит, а как повеет первым холодом да примется лед лужи по утру подмораживать, придет пора возвращаться в терем ледяной.

У Мороза в тереме жемчуга да самоцветы, ни единой ложечки простой, слуги верные день и ночь хоть петь, хоть танцевать, хоть сказки рассказывать готовы. Много песен знают бураны и метели, на разном играть умеют, только нерадостно Ясне в холодном далеком тереме с мужем нелюбимым. Каждую весну, как закончит дела зимние, к людям убегает.

Столько лет бродила по свету белому, все страны исходила, все песни переслушала, а нынче воротилась в те края, где любили они с сестрами в девичестве резвиться, и совсем покой потеряла. Крепко за сердце схватил веселый гусляр, слаще песен птичьих его наигрыши, глубже вод речных его глаза. Каждый день, каждую минуточку рядом с ним ловит Ясна, сама не знает, где силы найти, чтобы вновь к Морозу проклятому воротиться в срок.