Песня для Девы-Осени

Глава 32

До последней сосны гнал Афоня гостя незваного, только у дороги самой собрался Гришук с силами, топнул ногой, схватился рукой за листик золотой, что под рубахой висит.

– Больно ты сердит, Афоня! А ведь я не с лихим делом пришел – почтить тебя хотел.

Оторвалась ветка толстая от сосны да прямо у ног Гришуковых рухнула.

– Уноси отсюда ноги, чужеземец! Обойдусь без твоего почтения!

Гришук ветку сапогом поддел, усмехнулся:

– Воля твоя, Афоня. Хотел я с тобой чарку меда пригубить за Землю-матушку, чтобы рос твой лес выше облаков, ну да раз не любо тебе Землю-матушку славить, я с мужиками выпью, пусть на их полях урожай обильнее будет!

Подхватил Гришук мешок свой и сам уж с поляны направился. Притих лес, призадумался старый леший: страшное это дело – Землю-матушку не уважить, да чужак больно странный.

– Подожди ты, как тебя звать? – окликнул Гришука шамкающий стариковский голос.

Обернулся гусляр, а нет никого на тропинке, только кустарник колышется слева.

– Что ж я имя свое на воздух бросать буду? Ты выйди толком, поздороваемся, познакомимся.

Снова зашумел лес, заворчал сердито стариковский голос:

– На что мне с тобой знакомиться? Выпьем по чарочке за Землю-матушку, и прочь уйдешь из моего леса.

– Так с кем же я пить-то буду за Матушку? – удивляется Гришук. – Ну да воля твоя, знать, один выпью, а ты из кустов понюхаешь.

Сел Гришук на пенек, достал флягу с медом и две чарки, одну себе взял, а другую до краев налил и у кустов поставил.

– За Землю-матушку, кормилицу нашу и защитницу! Да не иссякнет ее доброта и забота вовек!

– Да не иссякнет, – откликнулся из кустов Афоня.

Не успел Гришук и глазом моргнуть, как чарка опустела.

«Этак ты и со второй свалишься», – усмехнулся гусляр, медлить не стал, снова наливает лешему.

– Хватит, хватит! – закричал Афоня. – За Землю-матушку я с тобой выпил, а теперь уноси ноги, а то как разойдусь, костей не соберешь!

– За Матушку выпил, а Батюшку обидеть хочешь? – ответил Гришук. – Ну, так я и без тебя за Отца-небо выпью! Может, он мне дождичка пошлет: больно жарко.

Засопело в кустах, заворчало недовольно:

– Что ж, давай и за Отца-небо выпьем, но потом чтобы прочь шел, а то и правда разозлюсь!

Налил Гришук лешему вторую чарку, а свою незаметно на землю выплеснул.

– Давай хоть одну чарку нормально выпьем, лицом к лицу, как честные люди?

Затрещал кустарник, швырнул в гусляра шишку сосновую.

– Вот с людьми и пей как хошь, а я тебе не человек какой!

Ничего не ответил Гришук, чарку свою поднял высоко, глаза к небу обратил.

– Вторую чарку за Отца нашего, Небо безбрежное. Да не иссякнут дары его, коими землю он осыпает.

– Да не иссякнут, – хмуро откликнулось из кустов, и вторая чарка вмиг опустела.

– Ну, а теперь прочь пошел! – икнул леший. – Нечего честной народ спаивать!

– Погоди, Афоня, – перебил его Гришук. – Давай на посошок за светлую Ладу выпьем да за милость ее и всепрощение.

Застучало, затопало, застонало в кустах, принялся в него леший сучки и шишки швырять.

– Уходи из моего леса, чертово отродье! Не хочу я больше пить с тобою!

Гришук спорить не стал, чарки в мешок кинул, флягу с медом на пояс привесил.

– Ну, как знаешь, Афоня. За Ладу я и со старостой деревенским выпью, коли милость ее тебе не нужна.

Зацепилась ветка за флягу, сдернуть пытается.

– Да стой ты, черт лесной! Давай свою чарку за Ладу! Только больше не уговаривай, за остальных сестер пить не буду: не их пора сейчас!

– Что ж я тебя неволить стану, коли ты меду моего не хочешь? – упрямится Гришук. – Я уж лучше тех угощу, кто рад ему будет.

Затрещали кусты страшно, заулюлюкал лес, завыл снова да вдруг икать принялся. Гришук так со смеху и покатился.

– Видно, и правда хватит тебе, Афоня! Иди росой похмелись да икоту в болото к кикиморе отошли, а то так ведь и будешь надрываться до ночи.

– Ты меня не поучай, зелень бескорая! Дед Афоня меру знает. Наливай, говорю, не то худо будет!

Вытряхнул Гришук чарки снова, открыл флягу, налил себе и лешему.

– Коли хочешь пить, выходи. Мне с пустым местом пить нелюбо!

Долго молчал лес, тысячей глаз Гришука разглядывал, тысячей ушей прислушивался, наконец свистнуло в вышине, прошуршало по ветвям, а как Гришук голову снова опустил, стоит перед ним старичок низенький, мхом по самые глаза обросший. Стоит, ногой босой шишку толкает да на гусляра смотрит глазами прищуренными зелеными.

– Знакомы будем, дед Афанасий, – не растерялся Гришук, протянул лешему руку. – Меня Гришуком звать.

Посмотрел леший на руку протянутую, попятился было, да в ногах по пьяни запутался, только успел Гришук его за руку подхватить.

– Осторожно, дед Афанасий! Тут корни выворочены, не споткнись.

Леший встал ровно, руку выпутал и смотрит на Гришука хитро.

– Никто меня именем полным уже лет полсотни не звал, а оно вона как звучит – солидно!

– Ну, так ты и сам солидный, – кивнул Гришук, – не мужик деревенский, а хозяин лесной!

Тот грудь выпятил, подбородок кверху поднял, нос от гордости аж покраснел, а Гришук мешкать не стал, протянул лешему чарку.

– Ну, за Ладу светлую, за милость ее безграничную!

Схватил Афоня чарку, в один присест осушил да как сядет на землю со всего размаха.

– Нет у тебя ни стыда, ни совести, Гришук! Заговорил старика да и споил так, что ноги вот не держат. А мне ведь нельзя пить-то, совсем нельзя.

– Это отчего же нельзя пару чарок? Ты же, кажись, бессмертный? – рассмеялся Гришук, а сам свою чарку снова под куст незаметно вылил да рядом с лешим присел и гусельки стал доставать.

– Ну как же! – вздохнул Афоня. – Ответственность на мне большая теперь, оттого и нельзя. А у тебя никак гусельки?

– Гусельки, – хохотнул Гришук и прокатил пальцами по струнам, разливая по лесу протяжный звон.

Леший мурлыкнул, как большой кот, растянулся на земле и зажмурился от удовольствия.

«Правду Микита говорил, – глядя на Афоню, улыбнулся Гришук, – наигрыш гусельный всяк любит».

Откинулся Гришук на ствол толстый и принялся перебирать струны да за лешим одним глазом поглядывать: а ну как притворится успокоенным, а сам прыг – и в заросли, все ж таки черт лесной, не человек. Но Афоня безмятежно жмурился на солнце и подпевал старинный мотив, и Гришук понемногу успокоился и запел. И понеслись перед глазами небеса высокие, птицами усыпанные, рукава речные, что поля и леса обнимают и на волнах, точно дитя, качают, листьев осенних суетливый хоровод, и за всем этим – образ любимый за морозным стеклом.