Под тремя коронами

XXI

Вскоре под Борисовом был проведен смотр-построение войска, то есть всех воинов при полном боевом вооружении. Развевались значки и знамена хоругвей. На них красовалось изображение конного витязя с поднятым в руке мечом, называемого Погоней; над личной великокняжеской дружиной реяли знамена со столпами Гедимина — герб всей ветви Кейстутовичей. Во главе хоругвей гарцевали на отличных боевых конях, защищенных специальными доспехами, хорунжие. Все военачальники были в матово поблескивающих латах, поверх которых накинуты плащи различных оттенков: червленого, алого, пунцового и других. Под плащами короткие, до середины бедра, рубахи с поясом из дорогих тканей — парчи, аксамита, тафты, камки — красного, голубого, реже зеленого цвета. Преобладание красного по традиции уравновешивалось белым цветом. На поясе — украшенные золотом и серебром мечи или сабли. У одних латы защищали все тело, в том числе и ноги, у других — грудь, спину, плечи и руки. Разнообразием отличались шлемы военачальников. Хотя все они закрывали шеи подвижными пластинами или кольчужными кольцами, но трудно было встретить у начальников хоругвей два одинаковых шлема. У одних они напоминали римские и обязательно с плюмажами из перьев, у других были крупные, больше напоминавшие княжеские короны, литовского образца, у третьих-древнерусские, похожие на церковные луковицы с шишаками. На простых воинах кованые кольчуги, кожаные панцири. На поясе — мечи, в руках — щиты, служившие верным средством защиты.

Перед смотром рада панов разослала от имени великого князя воззвания о воинском призыве. В течение недели на местах формировались окружные и волостные хоругви под командой шляхтичей в ранге хорунжих. Они привели свои отряды в распоряжение воевод, а последние — гетману. Хорунжие были в ответе за численность и вооружение своего отряда. Больные и престарелые шляхтичи доказывали свою немощность, но им разрешалось выставлять заместителя. Мужчина шел на военную службу с 17 лет.

Князья и паны со своими хоругвями поступали под начало гетмана. Высшая знать составляла при построении наиболее почетное правое крыло. На этот раз обошлось без конфликтов за места в строю. Дворян-призывников, или поветников, выставленных от поветов, дополняли великокняжеские администраторы со своими дружинами, состоявшими из военных слуг и ратников от отдельных, уполномоченных идти на войну, крестьянских служб. Это была наиболее оснащенная часть войска. Именно она транспортировала пушки и аркебузы, располагала большим числом повозок, запасами провианта и фуража.

Особую надежду князь Константин возлагал на полк кованой рати. Его составляли более сотни рыцарей, многие из которых в это достоинство были возведены самим королем. Голову рыцарей защищал, как правило, украшенный плюмажами из павлиньих перьев шлем, шею и плечи прикрывала кольчужная бармица. Грудь и спину должна была обезопасить кираса. Для защиты рук использовались наплечи, латные руки и перчатки. Для защиты ног — латные ноги и голени, а также железные башмаки-саботоны. Главным оружием рыцарей были меч и щит, на котором размещалась своя, личная символика, такая же, как и на тканевой накидке на кирасе. Распознать рыцаря можно было и по специальному поясу, которым опоясывал его король и великий князь при посвящении, а также по цепи и шпорам, по обыкновению, позолоченным. У каждого рыцаря было свое копье — отряд из пяти-десяти воинов-копьеносцев, защищенных кольчугами.

В целом же призывное войско Великого княжества Литовского было недостаточно организовано, ему не хватало боевой слаженности и опыта, однако это восполнялось хорошо вооруженным ядром этого войска. Особенно боеспособными были панские контингенты, которые мобилизовывались быстрее, чем дворянские отряды в поветах.

Представляя воеводу войску во время смотра под Борисовом, Александр сказал:

— Верьте в свою победу, как должны верить мужи, храбрые безмерно. Господь с тем, чья вера крепче. И мы победим ради Великого княжества Литовского и ради мира…

После смотра Александр, оставаясь в Борисове, настоял, чтобы Елена отправилась в Вильно. Расставаясь, она обняла его, негромко сказав:

— Я знаю, ты вернешься… Военная опасность минует тебя…

Между тем, боевые действия продолжались вдоль всей государственной границы. Предводительствовал Московским войском бывший царь казанский Магмед-Аминь, но действовал и всем управлял боярин Яков Захарьин. Без больших боев были заняты принадлежавшие Литве города Мценск, Серпейск, Масальск, Брянск и Путивль. Те из князей северских Можайских и Шемячичей, которые не отошли ранее в подданство Иоанна, были приведены к присяге.

Другая рать, предводимая братом Якова Захарьина боярином Юрием, взяла Дорогобуж. После этого сюда же прибыла и тверская рать под начальством князя Даниила Щени. Ему великий князь поручил командовать большим полком, а боярину Юрию — сторожевым. Но у русских, как это часто бывало, возникли недоразумения. Юрий обиделся, вскинулся-вскипятился:

— Мне, потомственному боярину, стеречь князя Даниила?

Из его стана тут же поскакали посланцы в Москву к великому князю. Им велено было сказать государю, что боярину Юрию Кошкину в сторожевом полку быть нельзя.

Иоанн велел отвечать ему:

— Гораздо ли так делаешь? Говоришь, что тебе непригоже стеречь князя Даниила: ты будешь стеречь не его, но меня и моего дела; каковы воеводы в большом полку, таковы и в сторожевом: так не позор это для тебя…

Юрий успокоился… И вместе с Даниилом стал устраивать тайную засаду для литовцев. Именно она и решила дело, помогла московским воеводам одержать совершенную победу на реке Ведрошь.

Александр вторично послал в Москву смоленского наместника Станислава Кишку с жалобой на начатые Иоанном военные действия. Поручая послу постараться оправдаться в обвинениях, он сказал:

— Последнее время, как тебе, пан Станислав, известно, московский государь, пользуясь любым случаем, возводит на меня напрасные обвинения. Старается найти в добром — злое, в умном — дурное, в прекрасном и чистом — грязное. Ты постарайся разъяснить ему необоснованность, бесперспективность этого…

Скажи московиту, что писать его великим князем всея Руси мы поудержались потому, что по заключению мира тотчас же начались нам от него обиды большие; но теперь мы его написали сполна. Он велел нам сказать, что принял князя Бельского с отчиною, потому что мы посылали к нему епископа виленского и митрополита приводить его к римскому закону, но Бельский не мог правды сказать, как лихой человек и наш изменник: мы его уже третий год и в глаза не видали. Слава богу, в нашей отчине, Великом княжестве Литовском, княжат и панят греческого закона много и получше этого изменника. И никогда силою и нуждою предки наши и мы к римскому закону их не приводили и не приводим. В Орду Заволжскую мы посылали по нашим делам украинским, а не на его лихо. Великую княгиню нашу к римскому закону не принуждаем и дивимся тому, что московский государь верит больше лихим людям, которые, забывши честь, души свои и наше жалованье, изменили нам и убежали к нему. Что же касается церкви, которую надобно построить на сенях, да панов и ланей греческого закона, то мы об этом ничего не знаем; паны наши, которые были у него, нам об этом ничего не сказали…

Но эти объяснения оставались тщетными. Иоанн стоял на своем:

— Говорит, что никого не принуждает к римскому закону; так ли это? К дочери нашей, к русским князьям, панам и ко всей Руси посылает, чтоб приступили к римскому закону! А сколько велел поставить римских божниц в русских городах, в Полоцке и других местах? Жен от мужей да детей от отцов отнимают и крестят в римский закон…

Коснулся Иоанн и князя Бельского:

— О князе же Семене Бельском известно, что он приехал к нам служить, не желая быть отступником от греческого Закона и не жалея своей головы потерять; так какая же тут его измена?

Литовское войско под началом Константина Острожского в июле 1500 г. выступило к Днепру. К Смоленску направился авангард в составе 3,5 тыс. всадников, соединившийся с 500 всадниками смоленского наместника Станислава Кишки. Отряд был усилен и смоленскими пехотинцами. Вскоре войско приблизилось к Дорогобужу. На соединение с ним от Борисова спешил Александр. 14-го июля войско Литовского княжества встретилось с московским на реке Ведроши, на Митьковом поле. Среди него стояли готовые к бою полки Даниила Щени и Юрия Захарьина.

Перед битвой всегда трудно оставаться одному. И князь Константин в сопровождении нескольких своих помощников объезжал войска, отдавая приказы и распоряжения, зная, что побеждают не только мечами, мушкетами и пушками, но и духом, умением. Всем и каждому он говорил:

— Многие из нас не увидят, как солнце сегодня зайдет за лес. Но страх нужно преодолеть и тогда вы победите смерть. Помните, что удача благоволит храбрым… Герой, погибший за отчизну, никогда не умирает, он всегда оживает бессмертным духом в потомстве… Человеку для полного счастья не хватает отечества. Так защитим его… И ваша грудь станет крепостью и защитой отечеству. А кто боязливо станет заботиться о том, как бы не потерять жизнь, никогда не сможет радоваться ею.

Накануне сражения князь Константин стремился побывать везде, показывая разумение дела, будучи постоянно добродушным, искренним и ласковым. Помощнику князь велел подыскать самого храброго, богато вооруженного и красивого шляхтича. Таким оказался пан Волот из Заосинья, что под Гродно. Вручая письмо, Острожский сказал:

— Поедешь, пан Волот, к московскому воеводе Щене, парламентером. Миссия твоя важная, поэтому моего коня можешь взять. Он сильный и надежный. Недаром конюхи называют жеребца Дьяволом.

В письме только и было: не летать вороне выше туч…

Расторопный пан Волот обернулся быстро. Ответное письмо воеводы Щени также содержало несколько слов: «Мы русские и потому победим…»

Оказавшись разделенными только водами Ведроши, и та и другая сторона вспомнили обычаи из давних веков: перед битвой началась перебранка. Наиболее голосистые всадники подъезжали к крутым берегам и оскорбляли друг друга. Пешие спускались с берегов прямо к воде. У литвинов выделялся один из крикунов. Ростом казалось бы не вышел и в плечах далеко не косая сажень, но голос, словно труба иерихонская. Носился на лошади по всему берегу, стараясь, чтобы все русские его услышали. И вовсю «честил» русских воевод, обзывая их пузатыми трусами…

— Вот я его сейчас ссажу, — сказал, как бы обращаясь сам к себе, один из русских молодых ратников, прикладывая к плечу мушкет.

— Что ты, — притронулся к нему сосед с почти седой бородой. — Негожее затеваешь… Такая перекличка была в обычае наших далеких предков…

Старый воин задумался, глядя на своих противников: неужто бесчестию и насилию конца не будет? Неужто вконец рассорились братья-славяне? А ведь что Великая Русь, что Белая Русь — все одно и то же… Им бы объединиться надобно, а не воевать бесконечно. Глядишь, и южные поляне потянулись бы в единое целое… А иноверцы, между тем, гонят славянских рабов и рабынь за Сулу и Дон.

Между тем, от литвинов доносилось:

— Аль забыли, как знамена Ольгердовы развевались перед стенами кремлевскими… Как копье свое он прислонил к воротам Москвы…

Ему вторили: и где же были ваша храбрость и сила, когда великий Витовт легко забирал у вас целые княжества…

— А вы, слуги и прихлебатели польские, даже мечи в руках не умеете держать, — неслось с правого берега.

Получив от пленников недостоверные, заниженные данные о числе московского войска, Острожский надеялся легко управиться с противником. Чувствуя настроение своего элитного аристократического отряда, весьма впечатленного своей мощью, гетман легкомысленно атаковал группировку русских численностью 40 тыс. воинов. Передовой московский полк отступил. Многие посчитали, чтобы не слышать оскорбителей-крикунов. На самом деле, чтобы заманить противника на свой берег реки. И это русским удалось. Зная о разделении сил противника, главный воевода войска московского Даниил Щеня обрушился всеми силами на войско Великого княжества Литовского. Битва, продолжавшаяся шесть часов, была кровопролитной, мужество и силы сражавшихся казались равными. С обеих сторон было примерно 80 тыс. воинов. Но устроенная воеводами Иоанна тайная засада внезапным ударом на левый фланг литвинов смяла их. Не спас положение и рыцарский полк кованой брони: из-за обрушившегося моста он к началу битвы не смог полностью переправиться. Но основная часть полка успела выстроиться в линию, перед ними заняли свое место арбалетчики и оруженосцы. По приказу Даниила Щени их атаковала татарская конница. Когда между противниками оставалось около двух десятков метров, татары одновременно бросили арканы и почти весь первый ряд оруженосцев был вырван из строя и мгновенно перерезан скинувшимися с седел степными наездниками. Следующая волна татар заарканила арбалетчиков, которых постигла та же участь. Это вызвало яростный рев рыцарей, и их железная стена качнулась вперед, наступая на русских. Казалось, что закованных в железо воинов невозможно было остановить. Но в течение часа русские разъединили их строй и почти всех вырубили.

Воины Острожского искали спасения в бегстве, тысяч восемь из них полегло на поле боя, множество утонуло в реке, так как специальный отряд россиян к этому времени разрушил мост через реку Трясна. Сам воевода Острожский, смоленский наместник Станислав, маршалки Григорий Остюкович и Литовор Хребтович, князья друцкие, мосальские, многие паны и шляхтичи были взяты в плен. Бегством смог спастись только Станислав Кишка с четырьмя ротмистрами и несколькими сотнями воинов. Весь обоз и огнестрельный снаряд также достался победителю. Никогда еще россияне не одерживали такой победы над Литвою, которая в течение ста пятидесяти лет вселяла в русских такой же ужас, как и монголы.

Однако утомленные походом русские силы не решились развивать победу. На стыке августа-сентября, в преддверии близкой осени, они повернули назад. Потрясенным поражением и растерянным литвинам это оказалось на руку. Тем временем северная группировка русских сил продолжала наносить удары из Пскова и Новгорода. Заняв Торопец, они одиночными набегами разоряли окрестности Витебска и Полоцка.

17 июля великий князь московский получил весть о победе на Ведроши. Москва радовалась: палили из пушек и пищалей. Иоанн в знак чрезвычайной милости послал знатного чиновника ко всем московским воеводам, принимавшим участие в битве, спросить о здоровье: честь большая для любого боярина и воеводы, не говоря уже о людях более низких сословий…

— Да скажи первое слово князю Даниилу Щене, а второе — князю Иосифу Дорогобужскому, — напутствовал Иоанн своего посланца.

Через несколько дней в Москву привезли литовских пленников. В простых телегах, некоторых в оковах. Москвичи толпились вдоль улиц, по которым их везли к войсковому приказу. Отзывались насмешливо… Вскоре пленников разослали по городам. Князь Константин Острожский в оковах был отправлен в Вологду. Держали его крепко, но поили и кормили довольно — на четыре алтына в день. Прочих князей и панов содержали на полуденьгу. Острожский как мог поддерживал своих соратников. И им, и себе в успокоение приводил слова Соломона: человек и конь готовятся к битве, но победа исходит от Господа…

Иоанн чтил князя Острожского и склонял вступить к нему в службу. Но гетман долго не соглашался, говоря государевым людям:

— Я присягал своему великому князю, Александру, и хочу сохранить ему верность.

Просил передать Иоанну:

— Хорошо ли будет, если воеводы станут сплошь и рядом изменять присяге…

Но когда нависла угроза оказаться в темнице, присягнул Иоанну. Ему пожаловали чин воеводы и земли.

Боевые действия московских войск в областях литовских завершили войска новгородские, псковские и великолукские под начальством Ивана и Федора Борисовичей — племянников великокняжеских и боярина Андрея Челяднина. Они взяли Торопец. Новые подданные московские, северские князья Можайский и Шемячич одержали победу над литовцами под Мстиславлем. Около 7 тысяч литовских воинов пали в этом сражении.

Весть о поражении на Ведроши лишила Александра уверенности в себе. Он уединился, не хотел ни с кем иметь дел. Даже Елену не допускал к себе. В нем ярче стали проявляться те черты, которые и раньше были заметны приближенным: сочетание искренности и скрытости, активности и пассивности, величия и унижения, гордости и скромности, вспышек характера и уступчивости, величия и сознание незначительности. Великий князь чувствовал глубокий разлад с самим собой, его тяготило осознание вольной или невольной, но какой-то ужасной вины…

Елена осмелилась сделать великому князю упрек в изнеженной праздности, в которой он пытался найти успокоение. Она говорила мужу, что все на свете можно исправить, изменить к лучшему. Он отвечал:

— Да, все, кроме смерти… А там погибли лучшие воины княжества.

На всякие попытки пробудить в нем честолюбие Александр не обращал внимания, продолжал предаваться отчаянию… В это время все знатные люди Вильно и княжества также старались поддерживать великого князя. Всяческими путями проникали во дворец, стремились попасть на прием. Особо усердствовали католические священнослужители.

Александр раздраженно сказал Елене:

— Эти люди противны мне, как гробы, они пахнут мертвечиной; ни одной светлой мысли, ни одного благородного взгляда. Я понимаю, что противодействие их бесплодно, потому что основано только на отрицании всего, что сделано другими, но они отвлекают, раздражают, мешают…

— Но мой государь, богом данный любимый муж, и в этих людях есть много хорошего, — робко возразила Елена. — Я все больше и больше убеждаюсь, что религиозность епископа Табора не только в проповедях и поучениях, сколько в тех мелочах быта, соблюдение которых на поверку оказывается самым трудным… И набожность его, как мне кажется, кроется в духе и истине, а не напоказ. Заслуживает уважения и его самозабвенная мечта увидеть мир христианским, под одним знаменем истины.

Александр еще раз подумал о мудрости своей Елены, но сказал:

— А ты знаешь, он в детском возрасте за какой-то проступок получил от отца такую оплеуху, что оглох и почти не слышит левым ухом…

Из Вильно приехали к князю паны-рада. С ними нельзя было не встретиться.

Епископ Войтех Табор обратился к нему:

— В сих несчастных обстоятельствах, князь, нужно думать о спасении своей державы. Прежде всего умножить ее могущество, ибо сила выше всего. Александр не преминул уколоть епископа:

— Да, выше всего, кроме Бога, дающего эту силу…

Затем примирительно добавил:

— К силе нужна еще и удача, счастье…

Епископ в свою очередь, как бы упрекая князя, сказал:

— У счастья есть спутницы-сестры: верность себе, чистая совесть, работа… Тогда и загадочная сила Провидения проявит себя…

А воевода виленский предложил составленный радой план действий.