Под тремя коронами

XXIII

В один из июльских дней великокняжеский поезд двигался в Витебск. Наступила середина лета — самая сенокосная пора. Над лугами и опушками леса то и дело осязаемой пеленой висел пьянящий медовый аромат свежескошенных трав…

Поздним вечером, как стемнело, поезд оказался у небольшой деревни, на окраине которой высился старый, почти высохший великан дуб с тремя аистовыми гнездами. В одном из них на неожиданных гостей птицы отозвались тихим, коротким, как бы предупреждавшим соседей, клекотом. Затем проснулись и также заявили о себе в другом и третьем гнездах… Рядом с дубом располагалось такое же маленькое, как и сама деревня, кладбище. На почерневших крестах были видны белые, украшенные красной вышивкой фартучки, оставшиеся со дня Радуницы, отмечавшейся во второй вторник после Пасхи. Селяне в этот день все вместе навещали могилы предков, родственников и близких и, по обыкновению, обедали здесь.

Среди деревни возвышался, выделяясь размерами и самой постройкой, деревянный дом, огороженный высоким забором. Просторный, с мансардой, приспособленной для проживания летом, он служил хозяевам уже не один десяток лет. Скорее всего, дом принадлежал шляхтичу, владельцу здешних мест. Гостей здесь явно не ждали и поэтому вначале не отозвались даже на стук в ворота. Только сторожевые собаки по углам двора неистово заливались лаем. Но вскоре окна осветились тускло-оранжевым светом и со скрипом отворились ворота. К гостям вышел хозяин дома пан Докшиц. Узнав, что это обоз великого князя, он стал растерянно, беспорядочно кланяться, приглашая всех в дом.

Пока повозки и телеги въезжали во двор, на крыльце появилась и хозяйка. Ее приезд гостей тоже застал врасплох, но она успела принарядиться. Это была женщина средних лет, имевшая приятную внешность, цвет ее кроткого и чем-то красивого лица играл ярким природным румянцем. Длинные и густые черные волосы позволяли разглядеть красивую женскую шею и руки. Она подошла к Елене и застыла в низком поклоне.

На настойчивые приглашения пана Докшица великий князь ответил:

— Мы, пан Докшиц, гости неожиданные и поэтому ужинать будем походным порядком: у костров, со своих котлов и своими запасами. Но заночуем мы с великой княгиней у тебя дома. А завтра утром тронемся дальше. И, конечно, пани Докшиц, обратился князь к хозяйке, перед этим отведаем твоего угощения…

Перед сном Александр и Елена, по обыкновению, решили прогуляться. Проходя мимо дуба и кладбища, Елена подумала, что здесь, на этом маленьком кусочке земли, под когда-то властно шумевшим дубом, души умерших думают о нас, живых. И помогают нам больше и чаще, чем мы думаем… И особенно когда у нас порой бывает так тяжко и тоскливо на душе… Елена поделилась этими грустными мыслями с мужем, но он ничего не сказал. Только крепче обнял ее за плечи и привлек к себе…

Ветерок приносил с опушки леса запах хмеля, лежалых трав и листьев… Шли вдоль маленькой, прозрачной с песчаным дном речушки, плавно огибавшей деревню. На ней была устроена запруда, за которой открывался пруд с берегами, густо поросшими курчавой травой. Несколько плакучих ив, росших на самом берегу пруда, тянулись своими длинными плетистыми ветвями-косами к чистой воде.

Тишина, напоенная ароматом доспевавших трав, расплылась в окружающем мире. Наполненная перезвоном кузнечиков, посвистыванием болотных курочек-погонышей да редкими всплесками рыб, короткая летняя ночь вступила в свои права. Ее нарушали голоса диких уток-крякв, урчание и кваканье на всю окрестность луговых лягушек. Изредка бултыхались в пруду то ли ондатры, то ли бобры… Иногда доносилось тихое, кого-то зовущее ржание пасущихся в ночном поле лошадей. Лежа на теплой, прогретой солнцем земле, Александр любовался звездным небом, думал о бездне мира и времени. Непостижимая, необъяснимая звездная тайна мироздания тревожила… Здесь, на берегу пруда, супруги целиком отдались любви…

Утром за завтраком, обращаясь к Александру и Елене, пан Докшиц сказал:

— Хочу сказать вашим ясновельможностям, что здесь, в моих владениях, берет начало наша известная красавица река Береза, впадающая в Днепр у Горваля.

Увидев интерес Елены к этому, пан Докшиц начал рассказывать:

— Начинается река как-то незаметно из широкого низкого, вполне проходимого, болота. Ее колыбелька, как будто нарочно упрятана, увидеть ее дано не каждому. Но она быстро, на продолжении двух-трех верст, полнится ручьями и небольшими ручейками, впадающими в нее с обеих сторон, и набирает силу. Изгибаясь лукоморьями, ветвится протоками. И уже не только ивы, ольха и черемуха льнут, теснятся к ее берегам, но и дубы с соснами. В начале лета неистово цветет сирень, упоительно щелкают соловьи, пролетают, отражаясь в синих водах, аисты, будоражит душу иволга… А у Великого Бора уже действует и первая пристань… И далее вниз ходят суда и сплавляются плоты… Видно было, что пан Докшиц любит и знает реку — так увлеченно он рассказывал:

— Здесь река предстает уже в полной своей красе. Течет то в песчаных кручах, то в дубовых густо-зеленых рощах, то в лесах пойменных, непроглядных и непролазных. Чего только нет на ее берегах. А еще ниже, у Бобруйска, река впечатляет не только красой, но и силой. Сотни ручьев, речек и немаленьких рек принимает она на пути к Днепру. И уже большой водой неспешно течет к устью, где она встречается с Днепром-батюшкой. Тысячи деревень и городов приютила она на своих берегах.

— А ты, пан Докшиц, изрядный рассказчик. Можно подумать, что всю реку проплыл-проехал…

— Так, великий князь…

Елена изъявила желание увидеть исток столь интересной реки:

— Нельзя ли, пан Докшиц, побывать у истока Березы-реки?

— Конечно, я с радостью вас провожу и все покажу…

Отпустив обоз, Александр и Елена в сопровождении трех воинов-охранников и пана Докшицы отправились к истокам. Елена старалась, чтобы ее Луна не отставала от лошади Александра, которая так и норовила пойти вскачь…

Прошло немного времени, и они оказались возле большого не то луга, не то болота, сплошь покрытого лужицами, озерцами казалось неподвижной, покрытой фиолетовой пленкой, воды.

— Здесь, — показал хлыстом пан Докшиц… Все это незаметно продвигается к тому краю. Там и зарождается ручеек, дающий начало Березине… Всюду — ивняк, ольховый кустарник, низкорослые стайки берез и всюду — блестки воды. Объехав болото, всадники увидели его. Александр и Елена спешились. Вездесущий Збышек, служивший Александру еще в Польше, принял поводья лошадей. Великий князь легко перепрыгнул через ручей и подал руку жене. И она, опираясь на нее, также легко перелетела с одного берега на другой. Здесь болото кончилось, и ручей врезался в сухую, чуть возвышенную поляну. Совсем недалеко Елена увидела роскошный куст малины. Зрелые ягоды красными рубинами усыпали его ветви. За ним открывался другой, третий куст, а дальше малинник заполонил всю поляну.

Елена набрала полную горсть и поднесла Александру:

— Кушай, мой государь… Ягода чистая и нежная, как моя любовь к тебе…

Они вошли в малинник и, забыв о времени, с наслаждением стали прямо с кустов кушать ягоды. Прошло немало времени, прежде чем незаменимый Збышек подошел к княгине и молча поставил перед ней сделанный из бересты туесок, полный отборных ягод.

— Спасибо, Збышек… И что бы мы без тебя делали…

— Нам пора ехать, — ответил бывалый слуга и воин.

Быстро, не жалея лошадей, возвратились к деревне пана Докшицы. Поблагодарив его за гостеприимство, всадники направились вдогонку за обозом. Прошло несколько часов, день становился жарким, когда ехавший впереди охранник остановился. К нему подъехали и остальные. Их глазам предстала жуткая картина: телеги и повозки перевернуты, все лошади уведены. Находившиеся в обозе воины и прислуга были убиты: одних расстреляли из луков, других пробили сулицами, третьи были изрублены мечами.

Засада ждала обоз сразу же за поворотом дороги. Справа и слева — топкое болото, не позволявшее ни ускакать на лошади, ни убежать. Нападение было неожиданным: тела убитых лежали в беспорядке. Все было в еще свежей, не успевшей застыть крови, от которой исходил терпкий, своеобразный запах. Похоже, что некоторые из них даже не успели взяться за оружие. Только один из них погиб, успев зарубить нападавшего. Они так лежали рядом: оба молодые, сильные. Только один был убит ударом в грудь, другой — в спину.

Збышек сказал:

— Не просто было им взять Судибора… Только со спины смогли…

Елена стала причитать и плакать. Александр резко велел ей успокоиться: слезы еще никогда горю не помогали… Верный и опытный Збышек приблизился к князю:

— Здесь, великий князь, нельзя оставаться ни минуты… Возможно, что их целью был ты, государь… По тому, как они расправились с охраной это, скорее всего, были не обычные разбойники… Отсюда не так далеко и до орденских владений, и до московских границ…

Александр, как бы оправдываясь перед собой, сказал:

— Но далеко не все при дворе знали, куда мы поедем и по какой дороге…

Збышек, между тем, развернул коня. За ним последовали и остальные. Вскоре они свернули на небольшую лесную дорогу. Елена никак не могла успокоиться, и Александр взял ее к себе в седло.

— Похоже, твоя малина спасла нас… Иначе и мы, скорее всего, находились бы среди убитых…

— Как и желание княгини посмотреть истоки Березины, — дополнил Збышек.

При каждом шорохе в лесу и порыве ветра Елена вздрагивала, теснее прижималась к мужу. Александр успокаивал:

— Не бойся: не то страшно, что в лесу шумит, а то, что тихо крадется…

Збышек предложил:

— Нам нужно скрытыми дорогами добраться до какого-либо имения, чтобы взять охрану… Свернем в лес: он спрячет звуки в коре деревьев, в хвойной подстилке, в кружевах папоротника…

Александр согласился. Через три дня он с Еленой в сопровождении десятка простых шляхтичей, гордых выпавшей на их долю миссией, подъезжали к Вильно.

Вскоре в Москву приехал посол от Владислава, короля венгерского и богемского. От имени своего государя и от Яна Альбрехта, короля польского, он попытался уговорить Иоанна помириться со своим зятем. Посол Владислава стал читать Иоанну грамоту, которая начиналась с того, что его война с Александром причиняет большой вред всему христианству, разъединяя силы государей, которые должны быть заодно против турок.

Иоанн нетерпеливо прервал его:

— Говори своими словами… И кратко…

Посол передал грамоту рядом стоящему дьяку и сказал:

— В случае, государь, если ты не примешь ходатайство королей, они готовы помогать брату и княжеству Литовскому, из которого все они вышли. Короли просят также отпустить на поруки пленников, взятых в Литве.

Иоанн ответил:

— Если король Владислав хочет брату своему неправому помогать, пусть помогает. Мы же твердо стоять будем против недруга: у нас бог помощник и правда.

Относительно пленных послу ответил присутствовавший на приеме боярин Холмский:

— В землях нашего государя нет такого обычая, чтобы пленников отпускать на присяге или поруке. А нужды им нет никакой, всего довольно — и еды, и питья, и платья.

Отпуская послов, Иван даже не подал им руки, но не забыл, однако, послать поклон дочери: «И к дочери своей, к великой княгине Елене, приказал князь велики поклон». Это была первая весточка для Елены из дому после долгого молчания.

С началом войны религиозные притеснения Елены усилились — теперь никто не опасался ее могущественного отца. В августе 1500 г. Папа Римский получил от митрополита Иосифа грамоту, в которой признавалось исхождение Святого Духа от Сына, то есть устранялось одно из главных догматических противоречий между католической и православной церквями. Признавалось главенство папы, он восхвалялся как лучший пастырь. И главное — содержалась просьба принять в свое лоно русскую церковь. Грамоту в Рим привез Иван Сапега, чему Елена всеми силами противилась, а его православная масть в знак протеста даже удалилась в монастырь в Полоцке.

Папа ответил не Иосифу, а католическому епископу Войтеху Табору, где писал, что он отнесся с осторожностью к выраженной Иосифом покорности, что о разрешении строить православные церкви нечего и думать. В письме Александру папа напоминал, что русские неоднократно соглашались на унию, но уния тем не менее не состоялась.

Послание Иосифа настроило папу воинственно. В июне 1501 г. он издал ряд булл: к Александру, епископу Табору, кардиналу Фридриху. Буллы касались непосредственно Елены Ивановны. Александра папа осторожно хвалил за старания привести жену в римский закон. Но в настоящее время, — писал далее папа, — при ее упорстве папа освобождает его от клятвы, данной отцу Елены, но требует, чтобы Александр употребил еще большие усилия к обращению жены в католичество. Великому князю литовскому папа давал наставление: если же Елена Ивановна и далее будет упорствовать, то он должен удалить ее и отвергнуть как жену.

Еще в более резких выражениях писал папа епископу Войтеху и кардиналу Фридриху. Он указывал на опасность заблуждений Елены для спасения души самого Александра и всех тех, кого упорство и пример великой княгини удерживает от перехода в лоно римской церкви. Папа советует употребить самые строгие меры: подвергнуть великую княгиню церковному суду, отлучить, удалить ее из дворца и конфисковать все имущество. Чтобы облегчить епископу и кардиналу эти задачи, папа поселил в Вильно монахов ордена братьев св. Доминика.

Наставления римского папы, бесчисленные поучения брата, кардинала Фридриха, епископа Войтеха Табора вывели Александра из терпения. Он перестал слушать и реагировать на их угрозы. Великий князь не мог и не хотел уже исполнять папские буллы, которые ни одного солдата ему не добавили. Он искренне любил и жалел свою жену. Во время ее болезни в душе великого князя произошел крутой переворот: появилось чувство вины за то, что поддался давлению и уговорам католических советников, что, вняв их подстрекательствам, так легкомысленно отнесся к миру и соглашению с Москвой и во многом утратил поддержку своих русских подданных. Жгучей горечью в душе осталось и то, что родные братья, короли польский и венгерский, на деле остались безучастными к его проблемам.

С такими тяжелыми мыслями Александр пришел на половину Елены. Она легко недомогала, поэтому встретила мужа лежа на диване… Но Александр заметил, как после его прихода посветлела она лицом и какой любовью засветились ее глаза, как привстала и потянулась к нему руками…

— Я рада твоему приходу, государь…

Александр сел в придвинутое боярышней кресло, взял руки Елены и поцеловал их.

— Тяжелые времена, жена… И я во многом виноват, что льется как литвинская, так и русская кровь… Страна истощается и разоряется, и, похоже, в угоду иноземным интриганам. Война с твоим отцом нам не по силам, ибо миновало то время, когда многочисленные русские князья холопствовали перед татарами и дрались друг с другом за ханское благоволение. Сейчас твой отец опирается на людей, отвыкших от страха ордынского, от нервной дрожи при мысли о татарине. Мои предки, ни Гедимин, ни Ольгерд, и подумать не могли, что русское население, сбитое Литвой и татарами в междуречье Оки и верхней Волги и робко жавшееся здесь по немногим, расчищенным среди леса и болот полосам удобной земли, через каких-нибудь сто с лишним лет наберет такую силу и станет теснить нас на запад. Союзники наши хан Ахмет и Плеттенберг плохо помогают. Мои русские подданные теряют терпение и начинают роптать, — с горечью перечислял Александр все беды и неприятности. Но, спохватившись, умолк, любуясь женой…

Елена внимательно слушала, но когда муж, поднявшись с кресла, засобирался, она с оттенком упрека в голосе сказала:

— Понимаю, дела неотложные государственные…

Уходя, Александр обернулся к Елене:

— Хоть и утомил я тебя своими жалобами, не могу не сказать и еще об одной новости: неожиданно скончался митрополит Иосиф. Твои единоверцы считают, что это наказание Божее… Ну да бог с ними…

И Александр усталой походкой вышел…

Посольства приезжали и уезжали, а проблемы между Литовским и Московским великими княжествами оставались те же. Вслед за Станиславом Кишкой в Москву прибыл пан Станислав Нарбутович. Он был первым из послов, кто усомнился в целесообразности своей миссии. Выслушав наставления Александра, он сказал:

— Государь, великий князь, не я первый, кто едет в Москву от твоего имени с такими речами. Московит не реагирует на них, постоянно твердит свое, причем одно и то же. Уверен, что и сейчас так будет…

Александр вспылил:

— Что говорить Иоанну, пан Станислав, не твоего ума дело… Что я велю, то и передашь московскому князю…

Нарбутович склонил голову в знак послушания…

Дорога посла в Москву прошла в раздумьях… Нарбутович позвал к себе в повозку своего секретаря-помощника пана Лесневского, человека бывалого и знавшего много интересного о местах, через которые проезжали. При въезде в Москву Лесневский стал рассказывать о том, что русские все везут и везут к себе из-за границы нужных им мастеров. Даже органного игреца привезли. Строит московитский князь много. Итальянские мастера возводят на Москве-реке стрельницы, заложена новая каменная стена, разбираются старые обветшавшие соборы и закладываются новые, каменные.

— Я покажу вашей милости, когда проезжать будем…

Стали встречаться и каменные палаты. Лесневский пояснил:

— В Москве уже возведено несколько, почитай с добрый десяток, домов кирпичных… Сначала купцы начали строить себе каменные хоромы… Затем за ними потянулись и вельможи… Помолчав, помощник продолжил:

— Принимает послов великий князь в специально построенной для собраний и торжественных приемов Грановитой палате… Красивые палаты, сам увидишь… Князь же великий живет пока в деревянном дворце, тут же, в Кремле…

В Москве пушки большие лить начинают. Совсем недавно итальянец Петр отлил такую… Посылая в зарубежные западные страны своего посла Юрия Траханиота, Иоанн велел найти и мастеров, которые умели бы города приступом брать да умельцев из пушек стрелять, да специалистов, знающих золотые и серебряные руды… Всего и не перечислить…

— А судьба многих иностранцев здесь оказалась печальной, — не унимался пан Лесневский. — Приехавший из Венеции лекарь Леон, родом немец, обещал вылечить сына великокняжеского — Ивана Молодого, добровольно обрекая себя в противном случае на смертную казнь. Больной умер, и великий князь исполнил условие: после сорочин сына лекарю отрубили голову. Другой лекарь, тоже немец, был в особой чести у Иоанна. Он лечил служившего Иоанну какого-то татарского князя и уморил его смертным зельем. В отместку татары завели его зимой под мост на Москве-реке и зарезали ножом, как барана…

Слушая рассказы пана Лесневского, посол Александра подъехал к посольскому двору.

Как и предполагал пан Нарбутович, принимая посла Иоанн начал повторять свои изъезженные доводы. Но на этот раз с новыми жалобами в адрес Александра:

— Как наша дочь к нему приехала, он в то время ни одному владыке не велел у себя в Вильно быть, а нареченному митрополиту Макарию не велел венчать ее… Он хочет, чтобы мы в его отчину не вступались, отдали ему те города и волости, которые наши люди взяли. Но все эти города и волости, а также те земли князей и бояр, которые приехали нам служить — все это исстари наша отчина.

Услышав эти слова, все бояре и дьяки, присутствовавшие на приеме, согласно закивали головами и радостно заулыбались… А старший боярин Патрикеев сказал:

— Истинно так, государь… Справедливое слово молвишь…

Такой же была реакция всех московитов и на слова Иоанна:

— Если Александр пришлет великих послов, панов радных, то я охотно заключу мир на условиях, которые сочту приличными…

С тем и уехал Нарбутович в Вильно. Вслед за ним бояре московские направили радным панам литовским послание, в котором просили их стараться о мире.