Под тремя коронами

XXXVII

Рано, чуть в окнах забрезжил рассвет, Глинский проснулся. Тяжесть в голове не позволяла подняться. Отчасти из-за выпитого вчера на пиру у боярина Оболенского, отчасти из-за тяжелых дум, что постоянно сопровождают князя, здесь при дворе московском.

Слуга, который подобно рыцарям, караулившим богородицу, спал всегда вооруженным, тихо внес большой кубок здешнего, русского кваса… Выпив и сразу же почувствовав облегчение, князь подумал:

— Знает Леонтий что нужно…

Но мысли вернулись к привычному. Ясно, что великому князю московскому выгодно окончательно закрепить за собой захваченные города и земли, а Сигизмунд хочет без новых уступок освободиться от тяжелой войны… Как же я должен вести себя в этой ситуации? — думал Глинский. — Никто не говорит мне, но я-то сам знаю: да, я потерпел полную неудачу в своих замыслах… Вынужден покинуть свою страну… И мне сейчас нет никакой выгоды от прекращения войны между Москвою и Литвою… Наоборот.

Здесь, в Москве, Глинский с беспокойством ожидал известий оттуда, с запада, внимательно следил за делами Сигизмунда, чувствовал радостный прилив сил, когда они становились затруднительными. Использовал любую возможность, чтобы склонить князя московского воспользоваться трудностями Сигизмунда для начала новой войны. Именно она дала бы возможность ему даровитому, энергичному, знающему и бывалому человеку возвратить себе прежнее положение и бывшие владения. Она позволила бы покончить с положением, когда человек, обладавший почти великокняжеским статусом в Литве, привыкший фактически управлять государством, вынужден довольствоваться положением простого боярина при московском дворе. Тем более, что Василий столь же последовательно, как и Иоанн, продолжает политику ограничения власти боярской…

Сигизмунд в свою очередь понимал, что до тех пор, пока Глинский находится в Москве, продолжительного мира между государствами не будет. Поэтому в начале 1509 г. он попытался склонить Василия к выдаче ему князя Михаила. Очередной литовский посол пан Иванюшев сказал великому князю московскому:

— Сестра твоя, королева Елена, уже извещала тебя, что изменник наш Михайло Глинский, позабывши ласки и жалованье брата нашего, господаря своего Александра, который сделал его вельможей-паном, посягнул на его здоровье, своими чарами свел его в могилу; королева устно об этом говорила моему королю Сигизмунду и панам радным, подробно писала в письме и послов с этим делом отправляла. Злодей же, чуя свою вину, убежал в отсутствие короля и теперь находится в почете у тебя.

Видя интерес великого князя и бояр к услышанному, посол продолжил:

— Мой государь напоминает тебе, брату своему, чтобы ты вместе с ним сочувствовал скорби, которую причинил этот злодей государю Александру и сестре твоей Елене, и выдал бы изменника и убийцу зятя твоего вместе с братьями и помощниками или у себя казнил бы их перед послами государя Литвы и Польши. Если ты это сделаешь, то мой государь будет поступать точно таким же образом с твоими подданными, которые, навредив тебе, уйдут к нему…

Выслушав посла, Василий сказал:

— Передай брату нашему королю Сигизмунду, что обвинения к Глинскому кажутся нам вздорными и что он волен служить кому пожелает… Мы же никому не выдаем своих подданных… Да мы и сами отпишем о том королю…

Это только усилило вражду Глинского к Сигизмунду. Он послал письмо к королю датскому Иоанну с призывом выступить против Сигизмунда. Но король датский переслал письмо князя Сигизмунду, от которого оно попало к Василию московскому.

— Сам посмотри, — писал при этом Сигизмунд Василию, — гораздо ли это делается? Ты с нами в мире, а изменник наш, слуга твой, живя в твоей земле, шлет к братьям нашим, королям христианским, такие грамоты с несправедливыми словами. Казни этого злодея, чтоб он вперед так не делал.

Ответа на эти требования не последовало…

После этого Сигизмунд перестал явно интересоваться Глинским, и до 1512 г. отношения между виленским и московским дворами сводились к взаимным жалобам на пограничные обидные дела, к требованиям о присылке судей для их решения и тому подобное. Обвиняли друг друга в неисполнении договора, подозревали в неприятельских замыслах. Сигизмунд жаловался, что россияне вопреки миру отнимают у его подданных земли, а наместники московские не находят на них управы. Василий отвечал, что из Литвы были отпущены далеко не все российские пленники, что король удерживает товары московских купцов, что в Литве заключили в темницу друзей Глинских. Несколько раз стороны соглашались выслать общих судей на границу для разбора спорных дел и обид, назначали время, но те или другие не являлись к сроку. Более трех лет гонцы и послы ездили между столицами, предъявляя взаимные претензии, но до прямых угроз дело не доходило.

Летом в 1512 г. вдовствующая королева Елена уведомила брата, что Сигизмунд вместо благодарности за ее ревность к пользе Великого княжества Литовского оказывает ей нелюбовь и даже презрение, что литовские паны дерзают быть наглыми с нею.

Посланцу она сказала:

— Передай брату, что, как я ни стараюсь, у меня не получается зло побеждать добром, как учит о том Евангелие.

В связи с этим великий князь московский послал сказать Сигизмунду:

— Дошел до нас слух, что твои паны-воеводы виленский и трокский сестру нашу, королеву Елену, схватили в Вильно, свезли в Троки, людей ее всех отослали, казну всю взяли; в городах ее и волостях, данных ей мужем, паны твои ни в чем ей воли не дают; державшие ее три дня в Троках, свезли в Биршаны. Мы к тебе не раз приказывали, чтоб нашей сестре от тебя и от твоих панов бесчестья не было и к римскому закону ее не принуждали бы… Ты бы, брат, поберег нашу сестру от этого, казну ее всю велел бы возвратить, а людям ее, чтоб быть при ней по-прежнему; в города ее и волости панам вступаться также не велел, чтоб у нас с тобой за то нежитья не было. Да дай нам знать, за что нашей сестре, а твоей снохе, такое бесчестие и принуждение учинено, с твоего ли ведома или нет?..

Сигизмунд отвечал:

— Дивимся мы, что брат наш по речам лихих людей, не доведавшись, наверное, говорит о том, чего у нас и в уме не было.

Король разъяснял, что воеводы виленский и трокский у невестки его казны, городов и волостей не отнимали, в Троки и Биршаны ее не увозили и бесчестья ей никакого не наносили. Они только сказали ей с ведома короля, чтоб ее милость в Браслав не ездила, а жила бы в других своих городах и дворах. А вызвано это было слухами о небезопасности пограничных мест.

Сигизмунд высказал и свое отношение к королеве Елене:

— С тех пор как мы стали господарем на отчине нашей, невестку нашу держали в большом почете, к римскому закону ее не принуждали и не будем принуждать; к тем, что у нее были, мы еще ей несколько городов, волостей и дворов наших придали.

Сигизмунд предложил послу Василия:

— Езжай-ка ты к Елене и спроси ее обо всем: что она скажет, то и передай государю своему… С тобой поедет к королеве и наш писарь. И пусть Елена перед тобой и перед ним скажет, притесняли ее или нет…

Посол нашел, что Елена распоряжалась в своих жмудских волостях, принимала жалобы от обиженных, приказывала тиунам и наместникам своим, как вести дела, то есть занималась хозяйственными делами.

Московский государь в это время предлагал сестре помощь и способы выйти из ее затруднительного положения. Василий стремился наладить секретные переговоры с ней об отъезде на родину. Елена долго не решалась на этот шаг, который мог бы вызвать новую войну между только что помирившимися сторонами. В отношениях с братом она ограничивалась одними поклонами и челобитьями. Но в 1511 г. Василий направляет к ней целых два посольства. Дьяк Долматов и сын боярина и воеводы Юрия Захарьина Михаил провели переговоры о порубежных делах, а затем Долматов встретился с Еленой. Дьяк интересовался сведениями и о государевых, и о ее собственных делах, каков ее прожиток, нет ли «нечти от короля и от панов и как к ней вперед посылать государю людей своих».

Понимая, что братом руководят не только родственные чувства, но и политические интересы, Елена колебалась, не решаясь дать положительный ответ по поводу возвращения в Москву. Повышенное внимание к ее нуждам, жалобам и просьбам настораживали… Поэтому в том же 1511 г. в Вильно прибыли новые послы. Официально для решения государственных проблем и передачи Елене соболей и белок, но на самом деле для того чтобы склонить ее к выезду на родину.

В 1512 г. Елена уже не сомневалась в необходимости выехать в Москву. Принять такое решение ее побудило не только давление на нее приближенных великого князя, служителей католической церкви, но и сон. В ночь перед Рождеством Христовым во сне явилась ей по воздуху мать в багряных ризах. Она воспрещала дочери дольше находиться в Литве. «Звезда восточная, почто к западу грядеши?» — вопрошала она…

В другой раз во сне ее явились виленские вельможи, и у каждого в груди вместо сердца был камень…

Послы московского государя, находясь в Кракове, у Сигизмунда, просили разрешения заехать в Вельск, к вдовствующей королеве. Елена приняла их торжественно, с радостью. В загородной православной церкви она обсудила с послами проблему выезда и объявила о готовности навсегда оставить Литву. Согласно плану, она должна была уехать в пограничный с Московским государством Браславль и там перейти под покровительство московского государя со своими землями, находившимися в окрестностях Полоцка. Для того чтобы все это могло осуществиться успешно, она просила брата прислать к Браславу войско.

Но о переговорах Елены с московскими послами стало известно одной из ее приближенных пани — жене нового охмистра. Она поспешила сообщить обо всем гродненскому старосте Станиславу Кишке. Последний посоветовал руководителю миноритов гвардиану Яну Комаровскому не возвращать королеве ее имущество. Комаровский сразу же добился приема у виленского воеводы Николая Радзивилла, который был неофициальным главой всех католиков княжества. Он всегда враждебно и даже презрительно и высокомерно относился к схизматичке-королеве, негодовал на Александра за его благоволение к Глинскому, был недоволен возвышением православных русских людей. В претензии он был и к Сигизмунду, упрекая его, что не оправдывает всех надежд католиков и, подобно Александру, продолжает опираться на русских, только заменив Глинского на Острожского.

Православный люд сложил про него песню: «Аж от ксенця Радзивилла понайшла нечиста сила, русску веру поглумила…»

— Важные новости, пан воевода, — сказал Комаровский при встрече, опустив в знак послушания голову. — Вдовствующая королева собирается отъехать в Москву, забрав с собою свои деньги и ценности, которые находятся на хранении у нас… Господи, спаси и помилуй, — перекрестился минорит.

Радзивилл даже привстал в своем кресле:

— Этого следовало и ожидать от схизматички…

И продолжил:

— А может, пан гвардиан, сокровищ-то и нет? Я думаю, что она положила в сундуки камни, обернув их соломой, и сказала, что там сокровища…

— Нет, пан воевода… Я собственными глазами видел несказанное богатство королевы…

Спустя несколько дней Елена приехала в Вильно. До нее дошли слухи об интригах и планах панов-католиков захватить ее казну. Она потребовала у миноритов возвратить ее ценности. Но минориты отказались это сделать. Поскольку в то время в Вильно из приближенных короля находился только постельничий, гвардиан сообщил ему, взяв клятву сохранять тайну, о сокровищах королевы и передал письмо для короля, в котором просил взять сокровища под свою охрану. Король благодарил за верность и приказал ждать своего приезда. Собираясь в Браславль, Елена зашла в Пречистенскую церковь, чтобы помолиться, и тут узнала, что ее имущество, находившееся здесь, задержано. В одном из двух сундуков, хранившихся в церкви, было 16 600 грошей и 2 тысячи золотых флоринов. В другом — много золотых цепей, 16 золотых поясов, 400 колец, 4 пары башмаков, шитых золотом и драгоценными камнями. Кроме того, в нем находилось 30 маленьких ящичков: одни — с золотом, другие — с серебром, третьи — с бириллами, четвертые — с другими драгоценными камнями — в каждом отдельные.

В это же время к храму в сопровождении четырех панов явился виленский воевода Николай Радзивилл. С ним были трокский воевода Григорий Остикович, который по просьбе Елены в свое время был освобожден из московского плена, Войтех Клочко, ее бывший охмистр, подскарбий Абрам Езофович и Иероним Гаштольд.

Поднявшись навстречу вошедшим, Елена воскликнула:

— И ты, пан Клочко? А я ведь верила тебе…

Увидев Езофовича, Елена вспомнила, как семь лет назад он, унижаясь, чуть не ползая по полу, просил защитить его и своих соплеменников-евреев от немилости великого князя… И даже осмеливался передавать ей ларец с золотом…

Обращаясь скорее ко всем, кто пришел со злом, Елена спросила:

— А ты, пан Езофович… Неужели мстишь мне за дела моего мужа, касающиеся твоих соплеменников?

Над евреями в первые годы правления Александра, действительно, сгустились тучи. Привилей Витовта предусматривал для еврейских общин конфессиональный иммунитет, подчиненность великому князю через областных наместников, внутреннее административное и правовое самоуправление, солидарное исполнение повинностей, личную свободу и гарантии управления имуществом. Они промышляли предосудительным и даже запрещенным для христиан ростовщичеством и торговлей. Евреи выкупали места сбора мыта и других податей и сами занимались сбором платежей с населения. В городах все это обострило конкуренцию между евреями и христианами. В целом богатые евреи в небогатой стране оказались весьма желательны благодаря своему капиталу. Но великие князья, вельможи и паны, беря в долг у евреев, оказались неплатежеспособными.

Александр, постоянно находясь в трудной финансовой ситуации, попробовал разом разрешить все трудности. В 1495 г. евреи были изгнаны из Великого княжества Литовского, а их имуществом стали владеть христиане. Изгнанные евреи обосновались тогда в пограничных городах Польши. Казалось, что и великий князь и все должники оказались в выигрыше. Однако вскоре стало ясно, что в стране сильно пострадал денежный оборот. И через семь лет им было разрешено вернуться в княжество. Имущество, сохранявшееся в руках великого князя, им было возвращено. Они получили право выкупить то имущество, которое досталось третьим лицам. Но о возврате долгов не было и речи. По возвращении евреев обязали содержать тысячу всадников, но вскоре эта повинность была заменена денежными платежами. От военной службы всех видов они освобождались.

Именем короля запрещаю тебе отъезд в Браславль.

В гневе Елена почти закричала:

— По какому праву вы меня удерживаете, не допуская исполнить того, что я хочу?..

Но паны задержали королеву силой. Остикович и Клочко взяли ее за рукава и вывели из храма.

Елена при этом укоряла Клочко:

— Поляки, как и жиды, ненавидят меня из-за моей русской крови и веры… А ты, пан Клочко, за что? Неужели не ведаешь, что месть никогда не исходит от благородных душ?

Но тем не менее она незамедлительно была отвезена в Троки. Вскоре после этого она оказалась под контролем панов в Бирштанах, затем в имении Стеклишки, а в ноябре-декабре 1512 г. в Оникштах.

Елена не решилась послать нарочного в Москву, а сперва послала жалобу на панов Сигизмунду. Король не отвечал, хотя и не одобрял действий панов. Более того, он принял решение не противиться отъезду королевы в Москву, так как хорошо понимал, каким опасностям подвергнется государство, если он будет занимать другую позицию. И без этого русские упорно пытаются овладеть Смоленском.

Узнав от послов о случившемся, Василий III потребовал объяснений от Литвы. Почему силой помешали поездке королевы? Почему удержали казну? Почему отымают земли? Одновременно Василий, несмотря на зимнюю пору, направил к Браславлю воинский отряд для охраны Елены при переезде ее в Москву.

Мирный договор не удовлетворял ни Москву, ни Вильно. Василий полагал неудавшиеся действия своих войск случайностью, а рада панов, несмотря на проигранные войны 1492–1494 и 1500–1503 гг. продолжала жить великодержавными иллюзиями. В принимавшиеся документы она постоянно вписывала положение из привилея Казимира 1447 г. об обязанности великого князя возвратить утраченные земли.