Подпочвенные воды

I. Обитель чистоты и невинности

...Маргарита положила книгу на маленький столик, поправила прическу, посмотрела себе на ноги (в затруднительных случаях она всегда разглядывала свои ножки, что, впрочем, плохо помогало ей разбираться в мыслях — ножки ее были чрезвычайно малы) и принялась раздумывать.

Читая роман, женщина словно переживает запретные похождения, внося этим некоторое разнообразие в свою повседневную жизнь. Маргарита, хотя и не была еще женщиной, читала очень много, — она скучала. Снизу, из большой библиотеки она приносила к себе всевозможные современные и старинные романы, стараясь наполнить поэтичными грезами свою девичью бледную и чистую комнату, где все дышало девственностью, все казалось недолговечным и хрупким: занавеси небесного цвета, обои с узором из маргариток, мебель, крытая белым лаком, мягкий ковер со светлыми тенями, алебастровые вазы на камине, масса салфеточек, вязаных крючком, похожих на паутину, покрытую снегом.

Отец советовал ей „извлекать плоды” из чтения — совет, достойный „главного садовода”. Маргарита старалась следовать ему, читая что ни попало, не обращая внимания на автора, останавливаясь преимущественно на страницах, наполненных разговорами, и серьезно размышляла по поводу прочитанного; но она интересовалась только героем, главным действующим лицом книги, которого приводило в дрожь, словно его кто щипнул — одно только модное слово „флирт”. И чем невероятней казалось ей это, тем охотнее отдавалась она своим мыслям... особенных плодов это ей, конечно, не приносило, кроме усиленной нервной зевоты. Каждый день мечтала она таким образом по несколько часов сряду, старательно выметая за все остальное время пыль и сор, которые поднимались в ее воображении после того, как проносился в нем, подобно вихрю, на коне или на велосипеде влюбленный горой или дерзкий соблазнитель.

Точно также стирала она пыль со всех изящных вещиц в своей комнате, заботясь о безупречном порядке в своем святилище, каждый день меняя цветы в вазах, каждый вечер кончая намеченную полосу вязанья, которым занималась так же машинально, как плела свою паутину где-нибудь на хорах часовни самка наука с белыми лапками, неспособная, вероятно, пожрать самца, как это впрочем в обычае у пауков. Все в комнате Маргариты дышало свежестью, все было красиво, опрятно и душисто. Ящики ее шкапов похожи были на саше, надушенные ирисом, и ее белье, красиво уложенное, занумерованное, вышитое, было все перевязано ленточками. Ленты эти на белоснежном, топком батисте, голубые на рубашках, розовые на панталонах, напоминали какие-то невинные, первобытные национальные флаги.

Закрытая книга, лежавшая на белом лакированном столике, выделялась некрасивым пятном на фоне этой изысканно наивной комнаты. Она была в некрасивом картонном переплете зеленого цвета недостаточно старинном, чтобы внушать к себе уважение, недостаточно новом, чтобы подстрекнуть любопытство добродетельных душ. Больше — написанная грубым слогом, проникнутая бесцеремонной искренностью, она осмеливалась говорить о чуме. О чуме? Как они далеки теперь, эти великие катастрофы, эти грандиозные подвиги самоотвержения... Епископ Бельзенский?...

В настоящее время на смену ему явилась гигиена.

Маргарита, успев извлечь из своего чтения всевозможные плоды, открыла окно, чтобы изгнать нездоровые призраки...

Она внимательно смотрела на сады Флашеры, на свой дом, утопавший в чистой ласке солнечных лучей.

Под этими влюбленными лучами июньского солнца цвели вокруг самые редкие, самые очаровательные цветы, распускавшиеся благодаря искусной культуре быстро и правильно, как, может быть, нигде в мире. Широкие сверкающие аллеи разбегались в форме звезды вдаль от фермы Флашеры, разливались потоками, наполняя воздух благоуханием, целыми волнами разнообразных запахов, расходились кругами, все более и более расширявшимися, все с более живыми и острыми ароматами. Самый дом изящной постройки в голландском вкусе, деревянный, серого цвета, украшенный белой резьбой, похожей на сосновые кружева, составлял центр этого цветущего колеса, из которого вырывались снопы и лучи цветов, роз, лилий, гиацинтов, фиалок, левкоев. Особенно очаровательно, особенно соблазнительно благоухали левкои. В их тяжелом, может быть несколько грубом аромате чувствовалась ваниль, перец, гвоздика, мускус и дыханье богатых женщин, толпящихся в дни парадных спектаклей.

Маргарита, опершись на подоконник, сжала руки в невольном экстазе, охваченная внезапным порывом всего своего существа к природе, чаровнице природе, блистающей цветами для одного только своего удовольствия. Восторг неожиданно и страстно наполнил ее душу, когда она, оторвавшись от тошнотворной книги, от кошмара, увидела такое лазурное небо, такую яркую зелень, такой безукоризненно чистый двор формы. Да, истории прошлого хороши были лишь потому, что рельефней оттеняли действительность. Современному человеку необходимо смотреть на жизнь с иной, не кладбищенской точки зрения. Вокруг больших городов не нужны разве большие сады, где могли бы люди работать на воздухе, почерпая в этой работе новый запас здоровья и нравственной силы, возрождаясь духом при возделывании почвы?... И во дворе направо горло водокачалки блистало как золотое, а налево белая голубятня любимцев Маргариты, усыпанная серебристым песком... Хлева, гумна — новой системы, с разборными срубами — маленькие помещения для рабочих, устроенные в виде ячеек улья, — все дышало миром, тем торжественным спокойствием, какое доставляет честным и законным образом нажитое богатство. Всюду царствовал безукоризненно красивый порядок и благоустройство. И сама Маргарита была красавица, прелестнее всех прелестей, ее окружавших. Цветок, взлелеянный среди цветов, белое видение с белыми прекрасными руками, открытыми до локтя, в коротких рукавах белого девственного корсажа, маленькими удлиненными пальцами, слегка розовевшими под ногтями, словно края лепестков розы, тронутые лучами света. Ее светлокаштановые волосы, высоко и пышно уложенные на висках, легкие и блестящие, поддерживались маленькими черепаховыми резными гребеночками, выделявшимися светлыми бликами на более томных прядях, богатыми бликами, потому что она была причесана роскошно, как оно и подобает дочери богатого отца... Прическа доставляла ей немало хлопот; главный сторож далеко не с таким старанием вычищал скребком дорожки к приезду министра, с каким она боролась со знаменитыми непокорными прядями, о которых так красиво пишут в книгах и которые оказываются такими досадными в жизни. У Маргариты были голубые глаза, того прекрасного темноголубого цвета, который напоминает вечернее небо, глаза всегда влажные без причины, похожие на венчики ночных красавиц, полные влаги в минуту расцвета. Она была несколько бледна, хотя достаточно крепка на вид; девушки, нетерпеливо ожидающие мужа, всегда бледнеют от ожидания. Зубы у нее были ослепительной белизны, и ее бледнорозовые губки сжимались время-от-времени, словно подавляя улыбку. Рассудительная Маргарита намеревалась серьезно относиться к глубоким тайнам открывавшейся перед ною жизни. Она также прекрасно знала цену осмотрительному обращению с природной красотой. Всегда можно увеличить врожденную прелесть, сохраняя неприкосновенность линий. Линии, манера держаться — в этом все: никогда не следует допускать лишнего цветка, лишней улыбки. Излишние безделушки, несвоевременная веселость — все это нарушает очарование. Женщина должна обладать известной выдержкой. Садовник, прививающий молодые деревья, также должен придерживаться известной методы.

О, розы фермы Флашеры! Очарование и прелесть! С высоты своего окна Маргарита одобрительно приветствовала их с самым серьезным видом: бывают минуты, когда душа сливается с природой, чувствует себя ее любимым творением, ее царицей; довольно для этого быть здоровой, обладать чистой совестью и надеждой на большое приданое.

Коллекция флашерских роз была единственной в целом мире. Каждый розовый куст снабжен был особой деревянной подпорой, пропитанной сернокислой солью, защищавшей его от насекомых, занумерован, снабжен дощечкой с названием. Со всевозможной предусмотрительностью устранялась всякая попытка кустов неправильно разрастаться по собственной прихоти и терять соки, в особенности в браках по склонности. Слава Богу, розовые кусты росли прямо и стройно, гордясь своими причудливыми именами, округляясь словно колоссальные кочни капусты; каждое утро их подрезали и подчищали. В зеленых кочнях выступали остроконечные бутоны, словно иглы на клубке, потом одна за одной распускались розы, похожие на танцовщиц, расправляющих свои газовые юбочки под хладнокровным наблюдением режиссера.

Половина всей большой и круглой отведенной под цветы площади занята была розами. Их насчитывалось до пятисот сорока двух разновидностей, начиная с шиповника со скромно-бледной серединкой, похожей на щеки Маргариты, до китайского принца Ли-Пе-хо, последней разновидности желтых, испещренных коричневым роз, похожих на безвкусные пестрые помпоны, употреблявшиеся некогда для украшения церквей.

„О чем могут думать цветы?“ — размышляла Маргарита.

„О чем мечтают женщины?“ — казалось, спрашивали розы...

Маргарита и цветы, которые в своей кажущейся задумчивости не размышляли, в сущности, ни о чем, отдавали наступающему вечеру лучшую часть своего существа — свою красоту, свой аромат — только потому, что он наступал... вечер, полный тайны.

Спускались сумерки, изменчивые и тихие, окутывая цветы, кусты и деревья легким покровом, разделявшим их друг от друга, придавая им вид драгоценных предметов, которые заботливо укрывают и прячут с наступлением опасной минуты.

Отдаленный колокол, приютившийся на холме, словно на этажерке, похожий на игрушку, пробил семь серебристых ударов каким-то детским звуком.

Маргарита повернулась в ту сторону. Она не была особенно верующей. Она старалась, согласию новым веяниям, быть вполне выдержанной молодой девушкой, благословенной золотой серединой, не синим чулком, но и не наивной институткой; она страшилась соединить приятное с полезным: играла на рояли настолько, чтобы никому не докучать разучиванием чересчур трудных вещей, ходила время-от-времени в церковь в дни больших праздников, подавая пример отсталым слугам. Когда смутные религиозные сомнения тревожили ее душу, она рассматривала эту колокольню и находила ее маленькой, незначительной в сравнении с громадностью и величием окружавшей ее природы, в сравнении с обширными амбарами, огромными железными помещениями с разборными срубами, где хранились на ферме солома и сено, — символами прогресса.

Среди роз, уходя бесконечно в простор полей, над которыми уже поднимался туман, раздавался шорох, видно было поясное движение голов, клонившихся ко сну, потому что они устали держаться прямо за день. Очертания цветов становились все более и более смутными, одни белые шпалеры роз были видны, прорезая сумрак светлыми полосами; затем все оттенки слились в один полутраурный — лиловый, на котором более крупные предметы выступали черными пятнами.

Одно лишь небо еще светлело, словно опрокинутое на темные холмы, принимая оттенок розоватого хрусталя, прозрачного и хрупкого, словно крышка на стеклянном сосуде фокусника, под которой вот-вот обрисуется новый вид. Сейчас под лучами заходящего солнца это была веселая картина представления в цирке в полном разгаре: места, полные посетителей, и наездницы на быстрых лошадях, развевающие разноцветными блестящими шарфами; теперь с середины этой арены, мгновенно опустевшей вместе с исчезнувшими лучами солнца, поднимались очертания деревьев и растений причудливых, ужасных форм.

Поднялся ветер, зашелестевший в листве, наклонявший ветви деревьев, словно крадущийся по следам добычи зверь. Слышен был шум бегущей реки и ручьев, сливавшихся в эту реку.

Шум воды всегда производит гнетущее впечатление вечером.

Без сомнения, вода была всюду: под кустарниками роз, под огородами, в полях и за рядами тополей, окаймлявших на востоке большие, принадлежавшие государству имения Флашеры. Там и здесь в просветах между деревьями вспыхивали огни. По ту сторону реки раскинулась деревня во всю свою длину, сумрачная, беловатая, словно кусок полотна, словно саван, сушившийся у воды, черной, как пропасть.

Розоватое небо стало местами зеленым, словно отражая неизмеримые поля свекловицы с бледно-зеленой листвою, окружавшие сады. Напротив маленькой игрушечной колокольни роща, делившаяся на две части под прямым углом — никаким ножом нельзя было бы лучше разрезать блюдо вареной зелени — стала совсем темнокоричневою, густого, словно сажа, цвета, и при усилившемся шуме ветра казалось, что из нее именно надвигается темная ночь. Небо совершенно потухло, накрытое облаком, словно поднявшимся из гущи леса. Между водой, незаметной глазу, но не перестававшей шуметь, и рощей, которая слилась с небом плотной стеною, ферма Флашеры казалась совсем придавленной, словно ее сразило несчастье, маленький домик, одинокий в центре громадного круга, уходившего в бесконечность,— печальным, измученным, словно утопающий.

Маргарита закрыла окно.

Наступал час обеда, благословенный час для людей счастливых, проклятый час для остальных. Маргарита спустилась в библиотеку. Привыкшая к порядку, она отнесла на место книгу, зевая по дороге. Только и осталось от всех диковинных приключений романа!..

И так как минута восторга и порыва уже прошла, Маргарита опять принялась скучать, несколько нервная, но рассудительная. Она прошла через библиотеку, парадную и торжественную, словно монастырская зала. В этой комнате, устроенной со всевозможным комфортом, архитектор добился постоянной безусловной тишины, приказав замазать свинцом вместо мастики все отверстия между стеклами и рамами окоп. Лампа с рожком — имитация античной масляной лампы римских могил (Pax!) разливала вокруг тусклый похоронный свет, медленно угасая без дыма и копоти.

Столовая казалась более привлекательной, выстланная выпуклыми узорчатыми плитами, украшенная панно с изображением четырех времен года. Маленькие скромные фавны, резвые пастушки, рябчики, висевшие на гвозде, арбузы на драгоценном блюде, рыбы, утопавшие в глянце фарфора, а также масса цветов, сыпавшихся из корзин, могли-бы пристыдить своими кричащими цветами настоящие сады Флашеры. В бретонской часовой башенке висели парижские часы, в углу стояла скамейка в виде квашни в стиле Генриха II; у стола и стен мягкие стулья на трех ножках в виде высокой спаржи блестели таким зеленым глянцем, что в парусиновых панталонах страшно было бы сесть на них. Четырехугольный стол сиял роскошной и тяжелой серебряной сервировкой: чашами, бокалами в виде дароносиц, украшенными негранеными драгоценными камнями, шероховатыми и неизящными стеклянными кубками, напыщенными, манерными, большими, плоскими английскими тарелками, слишком большими и слишком плоскими — словом, тут царствовало смешение стилей всех веков, согласно требованиям современной моды. Всю эту роскошь освещала висячая электрическая лампа с рефлектором в виде тюльпана сбоку. Он положительно ослеплял — этот свет, предназначенный исключительно для глаз богачей, которые достаточно уже видели и не боятся быть ослепленными. Когда лампу гасили, на место ее резервуара в кронштейн вставляли вазу с ползучими растениями, которые свешивались вниз.

Отец Маргариты сидел уже перед своим прибором.

— Кто запоздал? — спросил он и ласково подмигнул ей, прикрепляя салфетку к петлице сюртука шпилькой от своей розетки почетного легиона.

— Марго, Марго виновата! — ответила молодая девушка, садясь против него и стараясь в свою очередь развернуть на коленях салфетку, жесткую как кожа.

— А чем была занята Марго?

— Она мечтала у окошка, любуясь чудным вечером.

И молодая девушка вздохнула, смеясь в душе над собою: не то озабоченная, не то несколько нервно настроенная, она тем не менее с любопытством открыла глубокий салатник с десертом, который подавался у них по-русски.

— Уф! пломбир из земляники, когда уже есть вишни!

— Вишни? Может быть на парижском рынке, а здесь наша „Прекрасная Евгения” еще не вполне дозрела. В этом году все запоздало.

— Если поискать хорошенько...

— Уже искали и в северных, и в южных питомниках. Может быть некоторые созрели в новой галерее, возле новых труб. Там (он поднял палец с важной миной) мы устроили настоящие чудеса: там согреваются самые корни деревьев; вода теплая, жирная и мягкая, течение превосходное и ровное... Ах, как жаль, что эти самые воды не поливают наши земли и сверху!

Маргарита сделала гримаску.

— Ну, ты знаешь, я не гонюсь за этим.

Она подумала с минутку, глотая свой суп.

— А когда вишни созреют, никто на них и глядеть не захочет! Их повыбросят в кухню,—пробормотала она недовольная.

В это время горничная принесла чудесного жареного цыпленка. Горничная напоминала картинку Ватто в своем розовом батистовом платье, в переднике с фестонами и тюлевой наколке на кудрявых волосах.

Отец разрезал цыпленка с жестами фехтовального учителя: всегда в таких случаях в мужчине просыпается инстинктивно некоторая жестокость. Отделив грудку, он сейчас-же положил ее на тарелку дочери.

— Это — Марго. Пусть она кушает цыпленка в ожидании лучшего и запьет его моим старым бургундским, раз она забыла про свое железо, залюбовалась садом. Никогда Марго не наживет себе румянца, если не будет заботиться о своем здоровье.

— Румянец! Ты знаешь, я не гонюсь за этим, — ответила она совершенно тем-же тоном, в каком возразила ему только-что относительно различных качеств подпочвенных вод.

— Растраченного здоровья уже не вернуть... Твоя мать также не гналась в свое время за румянцем, да так и увяла незаметно, понемногу, измучив в конец всех окружающих своими вечными жалобами. Лучший принцип — заботиться о себе тогда, когда человек еще совершенно здоров. (И, помолчав, он добавил с некоторым беспокойством). В сущности, тебе не следует дышать особенно много вечерним воздухом: ведь то, что полезно для наших цветов... (он остановился и внимательно осмотрел рукоять своего пота), я не говорю, что это вредно для людей, но...

Маргарита высасывала мясо цыпленка — она уже не была больше голодна и, прищуриваясь, посматривала на десерт — на прекрасно поджаренные, легкие как пух пышки золотистого цвета и пломбир с земляникой, колоссальными красными ягодами почти ужасающей величины.

— Все это хорошо, — сказала она, словно не желая поддаваться их соблазнительному аромату, — но мне хочется вишен, вот и все.

— Далеко идти за ними. Отчего ты не подумала об этом утром, дурочка?

— Ну, долго-ли сбегать!..

— Я не люблю давать людям ключи после того, как кончаются дневные работы. Всегда кто-нибудь шатается по аллеям; потом забираются в парники под предлогом осмотреть трубы и таскают фрукты. Матвей уверяет, что у нас поворовали массу зеленых абрикосов! Ну, скажите, пожалуйста, на что им сырые абрикосы?

— Их продают и приготовляют из них сливы в спирте.

— Ну да, как-же! Все это таскают просто по злобе — у этого народа страсть все разрушать и портить. Я ужь и не говорю о том, как мало стесняются наши рабочие. Им мало того, что им дают в свое время; им хочется получать самые свежие новинки, как и нам. А в этом году их воровство приносит двойной убыток, потому что во Флашере и так все запоздало.

Маргарита настаивала.

— И все-таки можно было-бы посмотреть вишневые деревья в новой галерее. Это вовсе не так далеко.

— Боже мой, если тебе так хочется вишен, пойди туда вечером сама. Только, пожалуйста, не бери с собой никого; прислуга рада всякому случаю стащить что-нибудь!

Так как он кончал крылышко цыпленка, горничная подала сочные зеленые артишоки. Он поподчивал ими Маргариту, но она узко надевала шляпу — по привычке, хотя на дворе было совершенно темно.

— Твои артишоки простынут, — поучительным тоном объявил отец.

— Пожалуйста, не ворчи больше, папа. Я знаю наши вишни.

Отец взял газету, валявшуюся на одном из стульев в виде спаржи, и принялся читать, ничего больше не возражая.

Маргарита с корзинкой в руке спустилась в сад с крыльца голландского домика. Она направилась по одной из тропинок цветочного колоса, по той стороне, где цвели лилии, и быстро скрылась.

Рабочие возвращались на ферму, окутанные лиловатыми сумерками: наступал их обеденный час (немного позднее обеда хозяина), и в глубине больших амбаров, где были устроены столовые, уже зажигались огни.

Вся местность делилась на части, очень определенно обозначенные на земле, как на громадной географической карте. Тут были отделения для цветов, отделения для фруктов, для овощей, для молодых порослей и земли, еще ничем не занятые, предназначенные к обработке, лежавшие около самой рощи. Что касается последних, еще было неизвестно, согласится-ли правительство уничтожить рощу, чтобы расширить поля орошения. Между большой рощей, опустевшей, лишенной половины своих деревьев, и рекой, таинственно пробиравшейся за сплошной стеной тополей, рекой, неизвестно почему совершенно почерневшей, цветы, овощи и фрукты разрастались в полное свое удовольствие, принося из года в год все более и более поразительные урожаи.

Маргарита шла очень быстро, похожая на изящную белую бабочку, мелькавшую вдоль изгородей. Навстречу ей попадались рабочие с киркой на плече или граблями в руках и почтительно давали ей дорогу со словами: „добрый вечер, барышня!” — все во Флашере и окрестностях знали Маргариту. Ее привезли на форму ребенком, когда только-что были приведены в действие первые трубы орошения. Она выросла вместе с увеличившимися из года в год урожаями, неслыханными урожаями формы. Рабочие этого благословенного местечка, нечувствительные к процветанию всех его насаждений, любовались время-от-времени Маргаритой и уважали ее.

— Хорошая барышня. Знатная блондинка. Жаль, что она не хочет выходить замуж.

(Маргарита распускала этот слух, не надеясь найти себе мужа, какого ей хотелось, и считая более удобным скрывать свои тайные честолюбивые мысли).

Садовники, сторожа, жившие в маленьких домиках, выстроившихся в ряд по дороге, где проходил паровой трамвай, уносивший в Париж наполненные овощами, цветами и плодами корзины, — также хорошо знали Маргариту; она устроила зимой на голландской ферме нечто в роде яслей, где находили себе приют маленькие дети, еще не посещавшие соседних школ. Маргарита старалась обучить их азбуке, лечила их от зубной боли, набивала их карманы сладостями, бранила их и ласкала и открыла в конце-концов (весьма сконфуженная), что, в сущности, терпеть их не может. В меру добрая, справедливая и щедрая, похожая на героиню нравоучительных книжек, она все больше ненавидела этих детишек, сталкиваясь с ними в действительной жизни, однако терпела их невинные грязные рожицы и фигурки рядом со своими ослепительно белыми юбками, во имя какого-то ей самой неведомого общественного долга. Ее покойная мать, кроткая и болезненная женщина, также занималась ими в свое время без всякого удовольствия, и Маргарита следовала ее примеру.

Дойдя до огородов, Маргарита миновала отделения, засеянные свеклой, повернула налево, подняла платье и перепрыгнула через быстрый ручеек. Здесь оставались еще кучка деревьев, кусок большой рощи, который не нашли нужным вырубить и тенью которого предоставили пользоваться рабочим-южанам в часы полуденного отдыха.

Проходя мимо этих угрюмых деревьев, Маргарита приостановилась, колеблясь, и огляделась вокруг.

Плодовый сад, известный под именем новой галереи, был разбит за этими деревьями и весь заставлен трельяжами самой усовершенствованной системы: их можно было все поднимать и опускать с помощью одного болта. Трельяжи эти, защищавшие плодовые деревья, устроены были в форме прялки и снабжены различными надписями: тут были грушевые, яблочные, абрикосовые деревья, вишни-карлики, некоторые прикрытые чехлами, целый рассадник деревьев, обрезанных в виде прялок, шаров, ракет, треугольников, напоминавших кладбищенские памятники. Тут были такие низенькие и маленькие кустики, настолько правильно обрезанные, что не могли-бы, казалось, вовсе приносить плодов.

Это был самый знаменитый рассадник во Флашере.

К несчастью, он почти совершенно ускользал от надзора сторожей.

Маргарита вложила ключ в железную проволочную дверь, которая зазвенела, как арфа.

Среди этого примерного рассадника между груш в виде прялок и вишен-карликов Маргарита вдруг увидела черную в лиловом свете сумерок фигуру.

„Как я глупа, — подумала она, — это просто пугало. Его поставили тут, чтобы отгонять птиц“.

Черпая фигура медленно двинулась по направлению вечернего ветра, и тогда Маргарита ясно увидела, что пугало ело вишни.