Подпочвенные воды

VI. Фауст и Маргарита

Отец Маргариты был очень положительный человек, любивший громкие фразы. Порядочные люди не могут обойтись без того, чтобы не смягчить красивыми словами неизбежные в жизни рискованные положения. Из этого не следует, что мы хотели бы выставить этих порядочных людей в невыгодном свете и доказать (смешно и нелепо!), что они более опасны, чем воры и разбойники — нет; мы хотим только сказать, что порядочный человек, пускаясь болтать и прикрывать красивыми словами свое затруднительное положение, нередко спускает с цепи таившиеся в глубине его души дурные инстинкты. Инстинкты похожи на сторожевых собак. Они свирепы и преданны, лают по ночам на орущего во все горло пьяницу и позволяют настоящему преступнику исподтишка отравить себя... Они одинаково способны приносить вред или пользу, смотря потому, насколько мы полагаемся на них. Лучше их не трогать... Г. Давенель боялся скомпрометировать себя неосторожными, хотя бы и прекрасными, поступками и любил пышные фразы, произнося их с самой добродушной миной, когда чувствовал необходимость свалить с себя всякую ответственность в каком-либо деле. Он объяснял, подводил итог, входил в подробности, мелочно, долго, как моют обыкновению руки, собираясь притронуться к хлебу. Руки его совести (если можно так выразиться) всегда были чисты, потому что он умел „заговаривать” самое затруднительное положение, если не мог его избегнуть.

Он очень любил свою дочь Маргариту, но плохо знал ее. Чтобы лучше ее узнать, ему следовало бы внимательней присматриваться к ней, изучать ее без лишних разговоров. Есть слова, которые воздвигают между собеседниками настоящую непреодолимую преграду. Директор Флашеры был вполне уверен, что его дочери ужасно хочется замуж, несмотря на все ее пренебрежительное с виду отношение к женихам и поклонникам. Он и не думал оставлять со в старых девах, но ему, вдовцу, доставляло удовольствие присутствие в его доме невинной девушки, смягчавшей в этом доме нравы, поддерживавшей в нем порядок, чистоту и изящество. Маргарита с ее цветущей красотой являлась как бы живым отрицанием жестокой правды, заключавшейся в идее полей орошения. Она являлась представительницей чистого электрического света, сиявшего в сырых погребах, когда-то полных нечистот, теперь обращенных в склады съестных припасов. Она была цветком в его петлице, беленькой розеткой его почетного легиона, а подобное украшение не легко подарить какому-то зятю. Г. Давенель, вдовевший уже довольно давно, заводил себе время-от-времени возлюбленных. Он знал по собственному опыту, который заметно старил его с каждым годом ко времени весеннего расцвета его садов и полей, что женщина всегда жаждет свободного и сильного чувства; что всякая женщина, чистая или нет, молодая или старая, безмятежная или страстная, верит только в поступки, не заботясь о фразах, и что если мужчины редко встречают бескорыстные ласки, женщины обладают удивительным талантом создавать из самых вздорных пустяков самые безумные страсти. Женщина способна создать любовь чуть ли не из... отбросов и взлелеять поцелуи на худшей почве! Он был уверен, что в один прекрасный день пожар страсти займется и в девственной комнате наверху. Его двадцатитрехлетняя дочь такими лихорадочными глазами посматривала иногда на аллеи флашерских садов... и по своим мучениям пожилого вдовца он легко угадывал томленья этой девственницы... Рано или поздно приходится таки отдавать своих дочерей кому попало. Рано или поздно приходится быть обманутым. Рано или поздно приходится в свою очередь изменять. Таков закон природы. Он держался пока золотой середины, оставлял дочь у себя, разрешая ей чтение всевозможных романов. Он предпочитал не знать, что был обманут, не поднимать шума, если того не требуют приличия. Только на словах он ничего подобного не допускал и выставлял себя самой прямотой и правдой, прямолинейным, как стрела громоотвода, которая привлекает грозу, охраняя домашний очаг.

На утро после приема министра г. Давенель сидел в библиотеке на своей голландской ферме, когда Маргарита спустилась туда за книгой. В доме не успели еще водворить должного порядка после вчерашнего празднества и придать ему обычный уютный жилой вид. И при виде испачканных тарелок, валявшихся на всех столах и стульях, увядших гирлянд и букетов, всюду попадавших под ноги, грязных салфеток, липких стаканов, яблочной шелухи и т. п. директор отправился на отдых после завтрака в большую, тихую комнату, которая обыкновенно возбуждала в нем одну зевоту — ряд переплетов напоминал ему монотонное жужжание мух, которые мешают человеку вздремнуть после обеда. Развалясь в кресле и задрав ноги выше головы, несколько взволнованный, он пытался читать газету и не мог сосредоточиться, собрать своих растерянных мыслей. Благодаря зеленым шторам, безмолвная комната походила на аквариум — на самой ее середине, в хрустальной оправе, на черной мраморной колонне стояла овальная миниатюра-портрет г-жи Давенель, матери Маргариты, красивой блондинки в красном платье, напоминавшей редкую дорогую рыбку, зеленые глаза которой, казалось, оплакивали безграничную ширь океана.

Маргарита в белом капоте, с распущенными волосами, прелестное олицетворение царствовавшего в доме беспорядка, с покрасневшими от сна или от дурного расположения духа глазами, вошла в комнату.

— Маргарита, —сказал Давенель, хмуря брови, — ты кажется собираешься свести меня с ума. Поди-ка сюда, мне надо поговорить с тобой.

Ничего нет убийственнее этой фразы — „мне надо поговорить с тобой”. Множество разговоров, приводивших к самым плачевным результатам, начинались именно с этих слов.

— Что-нибудь случилось? — с удивлением спросила Маргарита.

— Да, случилось, и то, что случилось, мне совсем не правится, — сухо сказал отец, страдавший сегодня дурным пищеварением (июльский воздух был особенно насыщен миазмами на голландской ферме). — Я узнал, мне сказали, что ты серьезно скомпрометировала себя вчера в глазах наших гостей и в особенности рабочих и прислуги. Ты посадила анархиста за парадный стол. Это вышло ужасно неприлично, моя милая. Не понимаю, как ты не постеснялась гостей и не побоялась злых языков прислуги.

— А, — промолвила Маргарита, слегка смутившись, — Поля тебе рассказала...

— Поля и главный надсмотрщик. Это легкомыслие, которому нет имени! Ведь мы же в сущности совсем не знаем этого человека, вид же его не внушает никакого доверия и жалости. Жалость! Все женщины ловятся на удочку; они готовы расточать сожаление и сочувствие, потому что это их забавляет сначала, ни одна не подумает о последствиях. Этот бродяга, пожалуй, вообразит, что мы обязаны поить и кормить его. А ты еще дала ему шампанского. Не сходишь-ли ты просто-на-просто с ума? Как будто он не мог так-же хорошо пообедать за одним столом с флашерскими бедняками! Не думаю, чтобы ты ставила его выше их; разве за его леность!

Маргарите хотя и хотелось поиграть в искательницу приключений, но и скомпрометировать себя она боялась. Она вечно вела двойную игру. С одной стороны она избегала глаз отца, с другой — жаждала попасться на глаза какого-нибудь героя романа. Она почувствовала, что поймалась, и, но отвечая, пожала плечами.

— Все это очень мило — этот вызов, бросаемый обществу, но ведь мы с тобой принадлежим к этому самому обществу, и не нам разбирать споры с ним людей, подобных Фульберту. У этого человека что-то лежит на совести: не то бомба, не то воровство. Я терплю его у себя только по доброте душевной. Один момент — и я пошлю его к черту. Очень я интересуюсь их теориями! Пока деньги в наших руках, пока мы зарабатываем, а они нет — нечего им вмешиваться в наши дела! Обед, кредит в лавочке, какой-нибудь матрац или подушка — это я допускаю; всякому жить хочется. Но не больше; никакого особенного внимания и почета! Этого еще не доставало. Сажать за один стол с нашими властями человека, способного взорвать их на воздух! Вы с покойной матерью всегда хватали через край! Ты кажется и сама запачкалась, возясь со своими грязными бедняками. Пожалуйста, оставь эти выходки.

С этими словами директор привел свои ноги в более нормальное положение.

— Надеюсь, что ты не будешь дуться на меня? Если этот анархист тебя забавляет — спрячь его подальше!.. И пожалуйста, не подавай ему надежды на новое приглашение к обеду. Всякому свое. И бомбы лучше сохранятся...

Маргарита посмотрела на него со страхом.

— Куда же я его спрячу? Он живет в бывшей сторожке старого Мартина, и все знают, что он там живет, в грязи, в воде — потолок над ним почти совсем ужь провалился.

— Почему он не хочет стать на работу? Очевидно, ему есть чем жить. Этих людей можно укротить только голодом. Он способнее других, потому что получил кое-какое образование. Во всяком случае не делай себя посмешищем дворни. Бродягу не поят шампанским. Это безнравственно... потому что его лишены другие такие-же бродяги.

— Я просто хотела показать другим, что он нисколько не опасен.

— Рассказывай! Пусти-ка его в дом, и он залезет в денежный сундук... если подальше... Повторяю тебе, ты не знаешь, что это за публика. Нет человека либеральнее меня... Только я не обсуждаю тысячу раз того, что может случиться, а просто стараюсь воспрепятствовать всякому безумству. Я больше не хочу сидеть за одним столом с этим человеком. Мы слишком разные люди.

— Но, папа, — возразила Маргарита, усаживаясь на верхнюю ступеньку библиотечной лестницы. — К чему ведет республика, если в ной нет никакого равенства? Вот мы встретили человека, не уступающего нам по образованию и воспитанию, подобно нам не желающего обрабатывать землю. Это мне кажется вполне естественным. Рабочий-крестьянин — это вечный слуга. Этот молодой человек скорей годился-бы в конторщики или журналисты, он мог-бы быть со временем министром, как Баро, но какой же он косарь или огородник! К чему это его привело-бы?

— Все нужно испробовать для начала. Начинают в лаптях, кончают в английских ботинках. Конечно я пожалел бы его и пристроил к делу, если бы он захотел послушаться меня. Поговорим серьезно, Маргарита. Хочешь, я объясню тебе, какая разница между ним и нами? Ему, повидимому, лет двадцать пять, я думаю, что он действительно бывший студент, по крайней мере, он заявил это, он образован, он знает больше, чем мы... Он ничего себе в конце-концов. Если он приведет себя в порядок, то будет даже очень недурен. Не будем касаться его прошлого — я думаю, что на нем нет особенных пятен... Тем не менее этот юноша — наш непримиримый враг... благодаря его взглядам на вещи... и пока мы сильнее — он не может рассчитывать на союз с нами. Пойми, что я хочу сказать: все в нем — его слова, его манеры сразу показали нам, что это человек не нашего круга. Повторяю, преступник он или нет — он совершенно чужд нам; это человек выбитый из колеи, возмущенный и озлобленный; он делает то, что ому взбредет на ум, никогда не справляясь о законах и приличиях. Ну, скажи, положа руку на сердце, если-бы этот человек был богат и свободен — вышла бы ты за него замуж?

Маргарита задрожала. Холодок пробежал по ней в темном углу библиотеки.

— Я думаю, — сказала она словно про себя, — ему и в голову не пришло бы просить моей руки.

Давенель разразился громким смехом, словно что сломалось и рассыпалось по комнате.

— Действительно, он не смеет и глаз поднять на такую невесту! Ты кажется не отдаешь себе ясного отчета в собственном достоинстве, и это очень огорчает меня. Ты чересчур мечтательна, в роде твоей покойной матери и у тебя по временам просто заходит ум за разум. Она вот также была помешана на равенстве, братстве и свободе... в особенности в летние вечера. Глупо! глупо! Братья только те, кто понимают друг друга и говорят на одном языке... Что касается этого господина — то он или психопат или преступник. Психопат еще опаснее, потому что внушает жалость. Я был-бы очень доволен, если бы он оказался преступником. Никто не станет интересоваться им, когда его заберут жандармы.

— Но, папа, право-же я не интересуюсь им! Кусок хлеба или стакан шампанского — ведь это все же милостыня, и я...

— Ты дала ему цветок из своего букета? Не лги.

— Он попросил его у меня... на память! — призналась Маргарита, пораженная точностью Полиного доноса.

— Ну, ну, прекрасно! Ребячество! Я знаю, что твоя благотворительность переходит всякие границы. Заметь себе, что нищим не подают цветов — они предпочитают получить несколько копеек.

— Это совсем иного рода... бедный.

— Он впал в нищету, следовательно способен на все, как и всякий в его положении! — объявил директор Флашеры, признавая равенство по крайней мере в голоде и всех его тяжких последствиях.

— Но, папа...

— Но! Никаких но — мы поговорили серьезно и, надеюсь, ты перестанешь приставать ко мне со своим анархистом. Если он хочет работать, я готов платить ему, как всякому рабочему в данное время. Если он действительно кандидат на ученую степень, можно посадить его в контору к нашим двум счетоводам, ведущим рыночные счета... Если он этого не желает, пусть убирается, куда хочет.... Я не желаю терпеть подобных ухаживателей в собственном доме. Ну, отвечай-же: вышла бы замуж за это чучело?

— О, папа, ты шутишь? Можно-ли выходить за первого встречного!

И снова превращаясь в эту минуту в благовоспитанную буржуазку, она поднялась с великолепным жестом настоящего отвращения.

В самом деле, рассудительные слова ее отца показали ей в настоящем свете этого милого странника — любовь: он по-прежнему представлялся ей единственным желанным гостом в мире... Только о замужестве не могло быть при этом и речи. Отец ее пошутил несколько тяжеловесно и бессознательно сделал нечто непоправимое — Маргарита готова была теперь совершенно подчиниться влиянию своего бродяги.

Ответив отцу свой урок о правилах приличия, она поднялась к себе с томиком Бурже в руках, но ей уже не читалось, потому что другой, более интересный роман завязывался во Флашере. В сущности, тщательно избегая „переходить границы”, она могла продолжать исподволь приручать к себе дикую птицу и даже бросать крошки хлеба в ее клетку. Нельзя выходить замуж за бунтовщика, все равно преступен он или нет, богат или беден, даже если бы он просил ее руки самым торжественным образом. Итак, ни о какой легальной любви тут не может быть и речи. Недавно ей пришла в голову мысль посоветовать ему заняться делом, чтобы заслужить ее. Теперь это казалось ей смешным и чудовищным. К тому же она хорошо знала, что сойдясь лицом к лицу с этим пугалом, она никогда не сумеет высказать ему всех приготовленных заранее фраз, растеряется, покажется смешной и неловкой, не лучше вульгарной Поли, ее горничной, являющейся на которое нибудь из своих бесчисленных свиданий.

Нельзя же выходить замуж за первого встречного! Но с каким удовольствием вышла-бы Маргарита за него, если бы человечество руководилось теми же природными инстинктами, какими руководятся животные. Инстинкт — это подпочвенный слой всякого общества. Самые пышные и великолепные дворцы построены на пропитанной отбросами почве и на той же самой земле, от которой поднимаются таинственные испарения, стоят и маленькие бедные домики. Всякая медаль имеет свою оборотную сторону: слова — одно, суть дела — другое.

С того момента, как, благодаря неловкой отповеди ее отца, она окончательно поняла, какую роль анархист может сыграть в ее жизни (роль игрушки, которой можно забавляться по секрету, лишь-бы никто ничего не заметил), Маргарита томилась желанием увидеть его.

Прошло два месяца, прежде чем ей представился удобный к тому случай. Девушки умеют ждать терпеливо. Она обещала принести ему принадлежности для шитья и она пойдет к ному. Он представлял теперь запрещенный плод, острую приправу к пресной жизни, возможность стряхнуть с себя на минуту обычные стеснительные цепи приличий б— и она больше боялась этого бродяги, чем собственного отца: она чувствовала, что он не позволит ей лгать. А это так приятно быть искренней, против воли, против правил буржуазного воспитания, почувствовать себя на миг в грубых лапах дикого зверя, охвативших вас со всей их циничной бесцеремонностью.

Решив совершить свое паломничество к древу познания, Маргарита выбрала ярмарочный день, когда ее отец часто даже не ночевал дома (не без причины), присутствуя при заключении сделок с парижскими торговцами. Она оделась очень просто, с той буржуазной простотой, которая одна подстрекает к воровству и грабежу. На ней была короткая юбка из серого сукна, фасона „портной” (в хорошем магазине она стоила не менее трехсот франков), маленькая фетровая новейшего фасона шляпа, украшенная большой чайкой с распластанными крыльями, желтый нос которой светился сквозь белую, затканную арабесками вуалетку, хорошо скрадывавшую черты лица (в таких вуалетках женщины являются обыкновенно на свидания). Поля, горничная, была в яслях, возясь с ребятишками, совершенно заброшенными за последнее время Маргаритой. Эти ясли всегда устраиваются в минуту порыва, но вечно возиться с ними — такая скука! Повар говорил: „ребятишки не хотят больше даже варенья!” Ну, следовательно нечего и обращать на них внимания, раз они до такой степени разбаловались. Не могла-же она преподнести каждому копейки на две здорового воздуху...

Собираясь выйти из дому, Маргарита увидела, что пошел дождь. Стояла противная осенняя погода, ветряная и сырая. Она подумала было остаться, открывая зонтик, но что-то ее словно подталкивало прочь из дома. Несмотря на юбку самого последнего фасона — она чувствовала, как просыпалась в ней сама голая истина... Довольно кисла она со своими рассуждениями! Она пойдет. Нет! Не следует идти. Этот ужасный человек способен на все! И к тому же он насмехался над нею: взяв у нее цветок в день приема министра — он после и близко не подошел к голландской ферме. Из какого теста сделан был этот китайский болванчик, который упрямо ускользал от всякого очарования? Подобная милость с ее стороны должна бы была, кажется, смягчить его. Ну, так Маргарите следует пойти, хотя бы для того, чтобы пристыдить его за равнодушие.

„Идти? Нет! Уже четыре часа! Если я не пойду сию минуту, я не успею вернуться к обеду, а я должна еще приготовить десерт. А если я в пять часов встречу рабочих? Ну все равно. Нет! Где мое портмонэ? Орел или решетка? Если орел — идти, если решетка — нет... Решетка! И все-таки я пойду. Где он бедняга? Все там-же наверное — он хорошо попался: мы позволяем ему спокойно жить на нашей земле, и это еще счастье для него, иначе он принужден был-бы скитаться где-нибудь по лесу... раз он не хочет работать”.

Эта утешительная мысль придала ей силы... обмануть своего отца.

Ох, этот отец! Вместо социальных теорий и энергических речей следовало ому предпринять нечто более решительное: запереть на ключ девственную комнату наверху в те дни, когда он сам занимался романами в Париже.

Она добралась в сумерках до опушки леса, не встретив ни души в полях орошения, вытерла носовым платком свои грязные ботинки и бросила его было на землю, но сейчас же опомнилась и подняла — он был с меткой. Этот испачканный платок причинил ей не мало мучений. Она не знала, что с ним делать, пачкала о него свои перчатки... Наконец она собралась с духом и боязливо постучала в проклятую дверь.

— Это вы? Вы? — спросил Фульберт, удивленный этим элегантным явлением на пороге своей хижины.

— Да, вы меня не ждали?

Она вошла с таким видом, словно очертя голову бросилась в пропасть.

— Нет, я не ждал вас. И на какого черта стал-бы я ждать вас, барышня?

При тусклом свете свечи, воткнутой в бутылку из-под вина, она внимательно оглядела это бедное, столь привлекавшее ее совиное гнездо. Сторожка была приспособлена к жилью, отверстия в крыше заделаны, на маленьком очаге варились овощи, издавая приторный запах. Кровать на ремнях, единственная мебель во всей комнате, покрыта была коричневым с серыми полосами одеялом, — казалось, что под ним было даже постельное белье. В хижине царствовал порядок, относительная чистота; тем не менее она производила самое гнетущее впечатление.

Ее хозяин, еще более грязный и оборванный, чем во время своего последнего визита на голландскую ферму, угрюмо рассматривал в свою очередь Маргариту, словно потревоженный светом филин.

Она сказала ему тоном маленькой девочки:

— Я зашла к вам мимоходом, чтобы занести вам иголки и нитки: помните, вы просили их у меня в день приема министра.

Он разразился ужасным смехом.

— Иголки и нитки! Отчего не одну из ваших рубашек, плутовка! Ну, садитесь же на мою кровать, там почти чисто, и снимите вуалетку: я хочу полюбоваться вашими сапфировыми глазками, — так принято, кажется, выражаться в журналах для юношества? И пожалуйста не стесняйтесь — врите, сколько влезет. Право, ведь вы вечно врете!

Встревоженная этим приемом, она пробормотала:

— Мне... мне... не следовало приходить...

— В особенности „мимоходом”. Сюда нельзя зайти мимоходом. Раз сюда попав — тут и остаются. Моя сторожка стоит вовсе не на тропинке для прогулок. А как поживает ваш отец?

— Отец дома, — поспешила ответить она, — он поручил передать вам...

— Довольно, — загремел молодой человек, рот которого подернулся болезненной гримасой, — вы можете приходить, раз это доставляет удовольствие мне и вам, но не рассказывайте сказок про „белого бычка”. Я видел сегодня вашего отца — он уезжал в Дековилль.

Маргарита встала.

— Это нехорошо с вашей стороны... — сказала она дрожащим голосом.

— Я стараюсь запугать вас. Ведь вы именно за этим явились „мимоходом”. Нет? Разве пет? Не уходите так скоро. Я, чудовище, я буду откровеннее вас. Я вас действительно ждал... Разве этого не довольно, чтобы удержать вас здесь минут на пять? Я ждал, как гадают в „любит, не любит”: немножко, много, страстно и, в конце-концов, вовсе не ждал. В сущности, я всегда жду женщину... Только одни буржуазки внушают мне ужас. Это моя мания... (Он снова засмеялся и повелительным жестом прикоснулся к ее плечу). Посидите же пять минут — ведь вы должны отдать мне иголки и нитки.

Она послушно протянула ему голубую шелковую книжечку, куда положила не только иголок и ниток, но даже шелку.

— Merçi, это все очень мило и очень полезно для меня, в особенности белый шелк.

И он на минуту как-то растерялся. Она сидела на кровати, развязывая и вновь завязывая концы своей вуалетки, безукоризненно корректная под горящими взглядами молодого человека, словно отдавала церемонный визит.

— Я не могла прийти раньше, — призналась она, покорясь необходимости выслушивать его дерзости, — отец запретил мне встречаться с вами.

— И прекрасно! А вы его не слушаетесь?

— Послушайте, — сказала Маргарита, — я пришла умолять вас отказаться от этой ужасной жизни, которую вы избрали... против своей воли. Мне тяжело, когда я подумаю, каким вы подвергаетесь лишениям, живя в этой шаткой сторожке. Я пришла сказать вам, что пора вам забыть свое прошлое, вы, дикая птица, носимая бурей, и свить себе прочное гнездо. Отец не предложит вам больше работы на полях; я сказала ему, что вы — бывший студент; вы можете получить у нас место счетовода под присмотром самого отца: вам нет надобности проходить через черную работу. С нашими крестьянами не легко, конечно, ладить. Понимаете вы меня, Фульберт? Я просто больна при мысли о том, как вы живете, при мысли о том, как вы одиноки.

Фульберт был тронут, хотя и старался не показать ей этого. Он сел рядом с нею.

— А вы, понимаете ли вы, что вы мне говорите в эту минуту, Маргарита? Вы хорошо подумали о том, что предлагаете мне?

Она улыбнулась улыбкой Джиоконды.

— Я предлагаю вам только то, что мне позволили предложить вам... г. Фульберт. Конечно, вы должны решить сами... Отец рассердится на меня, если я передам ему ваш ответ. Я вам все объясню: наши счетоводы живут очень прилично; им отведены квартиры в павильоне — ведь это же не рабочие. Один из них даже кажется пишет стихи в свободные минуты. Папа говорил, что в это время отсылки в Париж фруктов контора завалена счетами... ну... вот... вы может быть как-нибудь уладите это дело...

— А мои анархистские теории?

— Вы бросите политику, вот и все.

Фульберт снова расхохотался менее резким смехом.

— Вы очаровательны, Маргарита. Но величайший в мире моралист, Иисус Христос, возвестил кажется, что сострадание и... любовь — одно. Если я сделаю то, что вы хотите, ваш отец вообразит, пожалуй...

— Ну, что-ж, мы назовем наш договор каким вам угодно именем, — продолжала Маргарита, все так же улыбаясь. — Уже не в первый раз женщине будет нанесено оскорбление... вместо Иисуса Христа.

— Это слишком тонко сказано, — заворчал Фульберт. — Я предпочел бы получить пощечину.

Она поднялась; модное платье так красиво облегало ее фигуру.

— Не все буржуазки глупы, сударь.

— Да, но все женщины сумасшедшие. Вы мне позволите думать?

Она пожала плечами.

— Думать в то время, как вас заливают осенние дожди!

— Вот именно... холодный душ меня очень кстати освежит после этого диковинного явления — молодой очаровательной девушки, желающей помочь мне из одного только сострадания... Право, ужь не я-ли сам схожу с ума?

— Я ухожу, г. Фульберт. Поздно. Отец вернется домой к обеду.

— Нет, он не вернется... Я в этом уверен. Дайте мне вашу руку...

Она медленно сняла перчатку — так змея снимает старую кожу.

— Вот вам моя рука.

Он наклонился и с большим любопытством стал рассматривать эту руку со всех сторон.

— Я всегда побаивался женской ручки... Она так похожа на лягушечью лапку — маленькая, мягкая, скользкая и ловкая. Хрупкие вещи всегда внушают опасение. Их можно трогать и ласкать; никогда нельзя сжать покрепче, как следует, чтобы пожатье доставило удовольствие. И как подумаешь, находятся мужчины, которые настолько глупы, что просят... руки.

— Одной только руки?

— Увы, и остальное не дороже стоит... А вы любите уже рискованные фразы? Вот странная девушка. — И он прибавил, глядя ей прямо в глаза: — Потом и женятся на... этой ручке, которую так почтительно целуют.

Она покраснела под этим пристальным взглядом, но стояла перед ним все с той же наивной, несколько глупенькой улыбкой ничего не понимающего ребенка — она, очевидно, и в самом деле не поняла всей соли его слов.

— Ну, полно! Вы, я вижу, бессознательно играете с огнем. Я не прав, задерживая вас. Вы, пожалуй, действительно опоздаете к обеду. Прощайте, Маргарита. Не приходите больше... Я не игрушка для детей.

Он слегка вытолкнул ее из сторожки и запер за нею двери.

Она убежала в восторге от оскорблений, словно в этом логовище ее осыпали ласками.

Она хотела научиться властвовать мужчиной. Для этого нужна практика, чтобы набить себе руку, руку, которую почтительно целуют, собираясь жениться.