Подпочвенные воды

IV. Слово и дело

В десятый, по крайней мере, раз закидывал он в воду свою удочку и уже собирался спуститься, разувшись, с берега, перевернуть камни, обыскать ямки, расшевелить эту невозмутимую, похожую на зеркало гладь, черную, как пропасть, без сомнения, черную вследствие неизмеримой прозрачной глубины, когда услышал за собою женский звонкий смех. Женщина смеялась за ивами, насмехалась над ним. Несколько смущенный, он поднял глаза и увидел Маргариту Давенель, всю в белом на зеленом фоне легких ветвей, в рамке темной зелени — чудное видение, слишком, однако; заботливо избравшее рамку и фон.

Он нашел это явление красивым. Но обозленный своей неудачной ловлей, длившейся уже несколько часов, он не двинулся с места, не поклонился, закинул удочку подальше и снова ждал невидимой добычи.

— Как дела? — спросила Маргарита боязливо и покровительственно в одно и то же время.

Прежде чем ответить, он с минуту смотрел на нее своим жестоким взглядом, со злой морщинкой у рта. Эта юная особа явилась, очевидно, чтобы дать ему собой полюбоваться, кинуть нечто в роде милостыни. И в свою очередь, как-бы отыскивая червяка в своей коробке, он внимательно оглядел самого себя. Он был по-прежнему черен до ужаса, грязен, одет в рубище; ноги его высовывались из разорванных сапог, брюки по низу обтрепались, словно были обшиты бахромой, как наряд какого-нибудь дикаря. Под лучами этого яркого летнего дня нищета его особенно резко бросалась в глаза, он казался грязным пятном на светлом фоне, в особенности, думал он, в глазах богатой, насмешливой девицы. И он был недоволен собою.

Маргарита, в белой юбке самого последнего фасона, ложившейся на траву в виде венчика лилии, в кожаном белом поясе, усеянном серебряными гвоздиками, бросавшимися в глаза, и широком кружеве экрю на белом шелковом корсаже, нашитом в виде детского воротника, казалась наивной девочкой. Эти воротники всегда имеют такой вид, словно надевшая их женщина донашивает еще свой детский гардероб. Бледная, с красными, розовевшими под тенью красного зонтика губами, она прежде всего производила впечатление очень аккуратной и бережливой особы. Было в ней что-то неискреннее при всей ее корректности.

— Ничего не ловится, — пробурчал он голосом потревоженного медведя. — Не удивительно: я слышал, что рыбы пугаются даже простого носового платка...

Она посмотрела на землю и не нашла никакого платка. Из этого взгляда он заключил, что она всегда одевалась в белое, потому что ей и в голову не пришло отнести его замечание к своему эффектному девственному наряду.

— Или церковной пелены, если вам это больше нравится, — буркнул он. — Это более роскошно и еще больше ослепляет бедных животных!

— Так вам кажется, г. анархист, что это я их испугала? Вы нелюбезны, однако! — продолжала она все с той же смиренно-любопытной минкой.

— Г. анархист? Как, и вы тоже? Так это еще продолжается? — заворчал он, поднимая вместе с удочкой свою наклоненную голову.

Он смягчился, несмотря на скверное расположение духа: на ее красивом личике чистенькой барышни было написано столько наивной глупости, сотканной, казалось, из роз и юности, и также тонкого тщеславия, словно пропитанного запахом флер д’оранжа. Он подумал, что если-бы она закрыла свой красный зонтик, она бы сразу подурнела и побледнела — может быть, это была-бы неприятная, болезненная бледность. Она решительно оперлась о ствол большой ивы и лихорадочным жестом перебирала ее тонкие ветви. Она решилась попытаться в этот прекрасный жаркий день приручить и очаровать сидящего перед ней человека. И еще какого человека! Она не отдавала себе отчета, что произойдет, если он будет груб с нею, но ей казалось, что такого рода зверь, живущий на свободе на землях ее отца, в некотором роде зависит и от нее и не может быть очень опасным. Она с минуту полюбовалась на свои ножки, показав их из-под овала своей белой юбки, обутые в английские остроконечные ботинки из желтой кожи, и изрекла следующую пошлость:

— Вы до такой степени нарушили прошлый раз в нашем доме все обычные правила приличия...

Черный человек, с наслаждением растянувшийся на свежей траве, иронически пробормотал словно для одного себя:

— Типичная фраза театральной светской дамы. Ну стоит ли так церемониться с вором!

— Не дамы — барышни! — поправила его молодая девушка с какой-то забавной жеманностью.

— Да, но у вас довольно злое, чисто дамское выражение, когда на вас смотришь снизу

Он вытащил удочку из воды и принялся со всевозможной заботливостью заматывать лесу. Он сам устроил этот инструмент из прута лозы и найденной случайно нитки. Черный человек решил вернуться сюда завтра поутру, раз улов не шел на лад в полдень.

— И так, милая барышня, вы может быть объясните мне, отчего тут не ловится рыба? Не странно-ли: место такое чудесное, с высокой травой под тенью этих нависших над водою ветвей, которые нас окружают целыми гирляндами... идиллической зелени.

— Да, я вам скажу, если вы будете рассудительны, г. анархист.

— Как вас это занимает! Ну ладно, Боже мой, будьте как дома. Я пока отдохну.

Он перевернулся на живот и лег, опираясь лицом на руки и глядя на нее. Это белое видение ослепляло и несколько раздражало его. Ни рыбы, ни обеда и еще досадная встреча с этой вероятно чрезвычайно глупой девицей, которая собиралась уколоть его, разыгрывая роль снисходительной владелицы замка.

Она, повидимому, твердо решилась не отступать от своих салонных фраз. И никогда они еще, казалось, не раздавались в более подходящей обстановке: никакой салон не мог более напоминать стиль Людовика XV, созданный для амуров с любовными стрелами, чем этот пышный уголок в садах Флашеры. Под купами ив вилась тропинка между цветущими травами, словно лепта в светлых волосах. Над водой выступал закругленный мыс, покрытый цветущим ковром самых нежных оттенков, похожий на выгнутое дугою кресло, обитое шелком помпадур, так приятию ласкавшим глаз, ослепленный лучами солнца. Тут раскинулся целый рой драгоценных июньских камней в зеленой оправе — миллион цветов, разбросанных всюду, словно из рога изобилия. Далее шли кусты, словно расцвеченные зелеными перьями, и около них роскошными массами белели палевые звезды, ослепительные маргаритки, хрупкие фрейлины королевы флашерской фермы. Еще дальше в конце этого уголка расстилались уже поля и огороды с картофелем, артишоками и капустой. Но это дикое еще местечко, обрамленное рекой, совсем отделявшей его от остального мира, счастливо избегшее обработки и распланировки, было полно поэтичной, фантастической прелести.

Напротив через реку рисовался ровный ряд деревенских домиков, расставленных словно кости в домино, сохранявших спереди оттенок слоновой кости, сзади, вероятно, совершенно черных, как эти мрачные воды. Красиво раскинулись вдали холмы и долины, позолоченные солнцем, свежие, яркие и сияющие в лучах этого прекрасного, тихого дня.

Черный человек смотрел поочередно на эту картину и на богатую девушку. Но он не мог забыться: его не покидало неприятное ощущение, вечная забота бедняков — ощущение голода.

— Отчего нет рыбы в Сене? Ведь это-же без сомнения Сена, если только ваш отец не изменяет течения рек, чтобы омывать свои Авгиевы сады.

Маргарита быстрее завертела своим красным зонтиком, приготовляя эффектную фразу:

— Да, Сена, но в ней не может быть рыбы: вода отравлена.

— Эта вода, поверхность которой напоминает горную смолу? Мне однако не везет! А я-то ужу в этой проклятой реке, прибранной уже к рукам гг. крупными промышленниками. И вот как приходится дохнуть с голоду, вдыхая всякие нечистоты пресыщенных богачей, которые выплевывают свое состояние в канализационные трубы! Право, милая барышня, есть от чего сделаться анархистом, даже если-бы я им и не был.

— Если-бы вы не были анархистом?...

— Извиняюсь; я перестаю быть им, раз я начинаю стараться заработать себе обед ловлей рыбы, как... простой крупный промышленник в минуту отдыха. Вчера я сделал удочку... Сегодня я рассчитывал поджарить рыбы. Да это настоящая правильная работа! Завтра мне опять придется вероятно рыться в ваших огородах. Одни вареные овощи, знаете-ли, надоедают. А вороны тоже не важная дичь!

— Отчего вы не нанялись на орошение?

Он мрачно взглянул на нее и проворчал, обрывая разговор:

— Вы говорите, что Сена отравлена? Каким-же это ядом? Химическими продуктами? Я ведь круглый невежда, вы знаете, все равно, что с луны свалился. Просветите меня, пожалуйста. В училище, где я просидел слишком долго, я мечтал о цветущих берегах этой реки, которую представлял себе прозрачной и чистой с маленькими белыми барашками у воды.

— Асниернские фабрики не настолько отравляют воду, сударь, чтобы уничтожить в Сене всю корюшку. Дело в канализации... Как это вы, житель Парижа, не знаете, что Сена уносит из столицы все ее отбросы?

— Я вижу, что ничего, в действительности, но знаю, в качестве кандидата на ученую степень. Так, следовательно, мне придется распроститься с надеждой на рыбное блюдо?

— Вез сомнения, сударь! Могу себе представить, как Вы удивили крестьян напротив, усевшись тут с удочкой; как они только не расхохотались вам в лицо, поражаясь вашим терпением: у наших людей его так мало! К счастью, они никогда не подходят к своим окнам. Здесь никто не удит лет уже двадцать.

Она улыбалась.

— Асниернские фабрики... канализация!..

И в свою очередь эта прелестная светская барышня в белом платье, спокойно произносившая эти ужасные вещи, еще раз искренно позабавила его.

— Вы бесконечно обязали бы меня, m-lle, если бы разъяснили, что за жидкость перегоняют у вас в подземных трубах. Ваши садовники ходят в сапогах очень странного фасона, и на ваших полях, в высшей степени гостеприимных, должен сознаться, так как меня еще не задержали, я однако засыпаю с трудом, так тут испорчен воздух; ей Богу, меня стала трепать лихорадка!

Маргарита сидела в конце мыса, в кресле из зелени цвета помпадур, и обматывала тонкую веточку ивы вокруг ручки своего зонтика; она приняла позу юной феи, поднявшей волшебную палочку, готовясь превратить в алмазную реку эту воду, полную нечистот.

Тем не менее она смущенно молчала.

Маргарита Давенель не любила говорить о сути дела, стараясь отделываться общими фразами.

Эти роскошные земли, производившие чудовищные растения и приносившие сказочные урожаи, были так-же отравлены, как самая река, всасывая в себя подонки всевозможных отбросов. И нужно было все очарование летнего дня, весь блеск полуденного солнца, чтобы забыть на минуту о подпочвенных слоях, похожих на худшую изнанку жизни, на примитивный царствовавший в природе хаос. Когда Маргарита была ребенком, она слышала много разговоров по поводу „удобрения”, подрастая, она читала массу статей, прославлявших „поля орошения”, сравниваемые чуть ли не с земным раем. Она однако не вынесла из всего этого приятных воспоминаний, Маргарита — единственная дочь „честного промышленника” не без претензий — всегда побаивалась за чистоту своего венчального наряда или, вернее, своего приданого: ведь их богатство недаром было основано на этих полях орошения, недаром выскочило, подобно громадным, сладким, желтым дыням Флашеры, из отвратительных парников, удобренных попросту человеческим навозом. В свою очередь, жирная коричневая земля фермы всасывала, подобно губке, все нечистоты столицы, в свою очередь поля и роща, холмы и долины насквозь пропитывались противной клейкой грязью. Целая живописная местность подвергалась самой ужасной профанации: болота претворялись здесь в клоаку и перерабатывали навоз в золото! Розы, плоды и овощи черпали свои соки в знаменитом „человеческом навозе”, и по мере того, как столь прославленный поток всех парижских отбросов катился гнойными ручьями по Флашерской почве, Сена понемногу очищалась, тогда как ее берега (цветущие берега, омываемые ее водами) изнемогали от позорного плодородия, вскормленного всеми язвами Парижа! Ассенизация и идиллическое садоводство! Да, и во всем этом было много иронии судьбы, и знаменитые поля орошения вызывали немало улыбок и гримас людей лучшего общества. Да, и отец Маргариты носил орден, розетку огненно-красного цвета за то, что первый собрал партию рабочих на полях орошения, настоящих храбрецов, из которых многие умерли (на поле чести!), слишком надышавшись зловонными испарениями, от которых тошнило анархиста.

Да, всем было известно, что Давенель — этот честный солдат (теперь офицер) промышленной армии — посвятил себя делу канализации, отделяя чистую воду от грязи, производя почти святотатственное орошение, и каждый год угощал у себя во Флашере министра земледелия (постоянно сменявшегося) чудовищными плодами — результатом этого колоссального очищения. Да... было от чего торжествовать. Но, с другой стороны, приходилось считаться с отчаянными жалобами прибрежных жителей, населявших маленькую деревню с домиками, похожими на кости домино, испуганных этим двойным процветанием заразы: в воде, превратившейся из голубовато-зеленой в черную как смола массу, и в прямолинейных садах, зараженных на громадные расстояния во всем этом с виду мирном местечке, в сельском уголке, пропитанном удушливыми газами. Им обещали закрытие сточных труб через десять лет, и это заставило выселиться из деревни множество старых рыбаков, существовавших прежде ловлею рыбы: их выселение немало способствовало брожению умов. Вслед за ними бежало из страны, затыкая себе нос и уши, немало крупных землевладельцев, возникло масса процессов по поводу просачивания убийственных, ядовитых жидкостей в колодцы, водокачки, фонтаны, пруды; под неожиданным напором вонючих подземных потоков обрушивались каменоломни; порывы западного ветра разносили отвратительные запахи на огромное расстояние, заражали воздух замков и дач, элегантных вилл, охотничьих павильонов, восхитительных уголков свиданий влюбленных; отовсюду спасалось подальше встревоженное население... улетали иногда даже птицы.

Птицы, в особенности соловьи, любят чистую воду. Они отыскивают ее всюду, в колеях и ямках, но предпочитают пользоваться ею, не прибегая к ухищрениям современной гигиены. Маленькие певцы до такой степени изверились в постоянно сменявшихся министрах земледелия, что совершенно покинули окрестности Флашеры. Если розы пахли здесь сильнее чем где-либо тяжелым запахом одних лишь махровых цветов — птицы не хотели воспевать их: у них захватывало дыхание от того, что они видели сверху. Одни зловещие вороны, великолепно откормленные, с блестящими от хорошей жизни перьями, гуляли здесь целыми шайками и рылись в почве, завоевывая себе мало-по-малу настоящий королевский приют — страну, охваченную молчанием и заразой.

Переменились самые породы насекомых. На воду опускались целые тучи странных москитов с мягкими крыльями. Они не кусались, но падали дождем на плоды или мясо, где моментально превращались в обжорливых, кишащих как муравьи червей. Громадные черноватые кузнечики откладывали отвратительные личинки, травяные вши со слоновыми хоботами пожирали овощи, вводя в них ядовитые соки. На громадных зеленых, с каким-то металлическим блеском кочнях салата гусеницы и дождевые черви неизвестных еще видов встречались и плодились, пуская ядовитую слюну. Уже на рынках начинали отворачиваться от флашерских овощей, словно ферму окружали проклятые огороды, обширные кладбища, где уже бродили блуждающие огоньки чудовищных басен, создание возмущенной, воспламененной ужасом фантазии.

Но жалобы не достигали своей цели. Не помогало делу и выселение. Само правительство не в силах было что-либо изменить. Оно уступало давлению прогресса. Ради очищения города приходилось загрязнять деревню, и нельзя было заставить правительство убивать богатых парижан, чтобы спасти любителей чистого воздуха, слишком бедных для того, чтобы переселиться в густо населенные центры. Усиленный приток жалоб только сводил с ума многих предпринимателей канализационных работ, которые, поддаваясь разнообразным советам, принимались прорывать ходы в известняке и проводили трубы с ядовитой жидкостью в почве, неспособной всасывать ее, упрямо не желавшей превращаться в пористую.

Маргарита Давенель печально перебирала в памяти всю эту грязь, вновь переживая свои тайные разочарования, виновато опуская голову перед этим счастливцем, который не знал „сути дела”, скрывавшейся под громкими фразами. Маргарита, богатая барышня, боялась его иронической усмешки, которой он готов был подарить это нравственное убожество, усмешки, подобной ее улыбке, относившейся к грязным лохмотьям лежавшего на траве бедняги.

— Неужели вы совсем не знаете где вы находитесь, сударь? Разве вы никогда не слышали раньше, чем попасть сюда, о полях орошения во Флашере? — сказала она, срывая розовый цветок своими розовенькими пальчиками.

— Нет, — ответил он, несколько сконфуженный, — с тех пор, как я свалился тут в яму около вашей новой галереи с вишнями и воспользовался вашим любезным приглашением к обеду, я только и заботился о том, как бы прокормиться и уйти подальше от людей. Я ничего не могу понять. К тому же я не обращаю внимания на то, что меня окружает. Есть, спать, мечтать, пожалуй, — этого с меня довольно. Я живу одиноко и хотел бы ничего не знать. Я равнодушен к полям орошения. Разумеется, я стою за живописность местности в ущерб гигиене. Но, извините, я не могу надивиться, как это вы уцелели, живя здесь? У вас прекрасный желудок! Цветы расцветают на этой грязи роскошней, ярче и пышней — это понятно; но как вы можете дышать всем этим... вы — молодая девушка?...

Маргарита, закрывшая свой зонтик, покраснела, несмотря на отсутствие красноватых теней, только-что ложившихся ей на лицо. В пренебрежительных словах молодого человека проскользнуло, как ей показалось, что-то в роде любезности... Ведь он был молод, несмотря на свой стариковский вид. Он анархист — пускай! Но он говорил довольно увлекательно, не хуже какой-нибудь плохой книги!

Она возразила лихорадочным топом:

— Боже мой, я к этому привыкла. Раз мой отец живет здесь, и я должна жить с ним и как-нибудь приспособляться к этой жизни. Я давно потеряла мать и, чтобы занять меня чем-нибудь, мне поручили вести хозяйство. Мне некогда скучать. Отец не раз собирался вывозить меня в свет, но я предпочитаю свое одиночество. Парижанки, которых мне пришлось бы принимать, слишком впечатлительны, вечно делают гримаски... парижане не могут не отпускать глупых шуточек — и я прослыла гордячкой только потому, что хочу помогать отцу в его предприятии и не терплю вмешательства всяких надоедных людей. Я нахожу, что вверенное нам дело приносит уже достаточно пользы в настоящем — наши цветы и плоды прекрасны — и обещает еще больше в будущем, когда водам Сены будет возвращена их чистота и прозрачность. — Она прибавила лукаво: — И я одеваюсь в белое, чтобы доказать врагам полезного предприятия, что можно прожить чистой и незапятнанной даже на полях орошения.

Черный человек заметил, что она излагала ему содержание социалистической брошюрки. Он глухо засмеялся:

— Великолепно! Мы словно созданы, чтобы не понимать друг друга, m-lle Давенель. Меня беспокоит одно: я подозреваю, что вы хотите обратить меня в свою веру. Я люблю, что до меня касается, валяться в грязи, но у меня по крайней мере хватает смелости признаваться в этом. И принимая во внимание то, что из этого выходит, — я нахожу, что глупо было бы стесняться. Мое существование превратилось бы в настоящий кошмар, если бы мне пришлось подыскивать оправдание всем своим беспорядочно циничным взглядам. Вам придется примириться с тем, что я представляю весьма почтительного анархиста — не у дел. Очищать грязь! ну, признаюсь, ремесло!

Но он уже с удовольствием смотрел на молодую девушку — роскошный цветок буржуазной интенсивной культуры. Эта очистительная работа, построенная на отвратительных отбросах, право, стоила в конце-концов поисков абсолютного в преступлении. Эта огородная мораль была по плечу всем бродягам мысли: и поэтам, и политическим преступникам.

Он прибавил:

— Чего ради, в конце-концов, добиваетесь вы, чтобы я внес анархический элемент в царство ваших благородных орошений? Меня раздражает одна эта расклейка названий на пересаженных из их родимой почвы растениях, которым отказывают даже в скромном желании расти по собственной прихоти!

Маргарита возразила:

— Прекрасная отговорка для человека, не желающего воспользоваться предлагаемыми ему благами. — Она покачала головой и прибавила более серьезным тоном: — Но я не сужу о вас по вишням... Мы только-что пересмотрели газеты за месяц... и...

Черный человек задрожал и поднял голову; встревоженное лицо его покрылось болезненной бледностью.

— А, газеты! — сказал он коротко. — Ну, так что же вы узнали?

— О, почти ничего — только одно, что какой-то молодой человек, высокий и худой, с черными глазами, бросил бомбу под портик церкви, где даже и не было никого, и что она не разорвалась. Отец убежден, что это были вы, потому что преступник не найден.

Анархист повалился назад на траву с глухим смехом, напоминавшим трещотку.

— Вот прекрасное открытие. И так полиция пожалуй гонится за мною!

И он развалился еще удобнее.

— Послушайте меня, — начала она рассудительным и покровительственно-благосклонным тоном, — мы еще ничего определённого не знаем, и потому я предупредила вас. Когда ваша история будет нам доподлинно известна — ведь нам придется выдать вас — это ужасно неприятно. Но с другой стороны, нельзя же укрывать вас... в правительственном садоводстве! И к тому же вскоре сюда приедет министр земледелия, лучший друг отца, а министр всегда является в сопровождении полицейских. Ваше присутствие испортило бы, во всяком случае, праздник. Если нужно вам помочь...

— Чтобы я убрался отсюда? да?

— Или, лучше, чтобы вы превратились в честного рабочего.

— Ловушка, милая барышня! Нет, спасибо. Я не согласен очищать грязь ни для какого правительства в мире. Мне нет дела до результатов, но грязь остается грязью.

— И так, вы не признаете ни права, ни веры, ни Бога, ни власти... Вы не боитесь умереть, г. анархист?

— Я боюсь вас одной, барышня, потому что в настоящую минуту вы держите в руках мое будущее, как цветок, в котором таится жаба.

Она вздрогнула в свою очередь от удовольствия, несмотря на все свое волнение — торжественная роль сообщницы казалась ой чрезвычайно увлекательной.

— Я не хочу вредить вам, поверьте. Я пользуюсь случаем, вызванным не мною, чтобы сказать вам, что вы неправы, вот и все. Как ваше имя, сударь?

— Фульберт, m-lle.

— У вас нет родителей?

— Я круглый сирота. Есть у меня дядя; он никогда не читает газет. А наследства лишил меня уже по выходе из училища.

— Но зачем бросать бомбу в такое место, где никого нет? — легкомысленно воскликнула Маргарита.

— Великолепное, типичное для женщины соображение! В самом деле, глупо было никого не убить... но как знать? Раньше бомбы...

Она испуганно поднялась с места. Этот необыкновенный человек в самом деле слишком хорошо говорил. Она не столько приручала его, сколько сама им увлекалась. Он был черен и грязен, как их подпочвенные воды, но полон неотразимой привлекательности запрещенного плода, горького плода, приятию разнообразившего сладкие ранние фрукты флашерских садов.

Она промолвила, блестя своими зелено-голубыми глазами, словно увлажненными утренней росой:

— Клянитесь мне, что вы не убийца, и я вам поверю.

Он встал в свою очередь и выпрямился, похожий на привидение, благодаря своей худобе.

— Полноте; да это было бы ужасное разочарование для вас! Но все равно. Что за разговор! настоящая идиллия. И как подумаешь, было время, когда меня забавляли подобные вещи! Нет, я не клянусь. Я был и остаюсь вором вишен, а вишни похожи на крупные капли крови, упавшие с неба. Кто может поклясться, что не любит крови? А сами вы, уверены-ли вы в том, что ненавидите меня, как я того заслуживаю? Вы добры, любопытны, горды и скучаете — следовательно способны на все. А я явился тут случайно и занимаю вас. Но вам не удастся развлечь меня. Не легко приобрести власть над умом такого человека как я! Я переберусь в другую яму поджидать полицейских, которые явятся с министром — лучшим другом вашего отца, пли прибегну к окончательной развязке... До свидания.

Он направился в чащу, машинально таща за собою свой шест с удочкой.

Маргариту нервно передернуло: детское тщеславие ее было задето, и она не могла удержаться, чтобы не позвать его.

— Г. Фульберт!

— Ну, что еще?—спросил он дерзким топом потревоженного не во время бродяги.

— Что касается меня — я никогда вас не выдам.

— А кто вас просит об этом?

— Не сердитесь. Я хотела помочь вам спастись; мне кажется, вы стоите лучшей участи.

— Обязываться спасением женщине! Нет, спасибо, милая барышня; женщины внушают мне такое отвращение, что... я предпочитаю вовсе не одолжаться им; даже если-бы дело шло о моей жизни!

И он удалился из зеленого салона Людовика XV походкой принца, желающего прервать аудиенцию.