Подпочвенные воды

II. Пугало

Молодая девушка, испуганная и дрожащая, с корзиной в одной руке и ключом в другой не смела идти дальше; все странно закружилось перед нею: деревья в виде прялки, проволочные трельяжи, обширные поля свеклы и все окружающие холмы. В центре этого вихря исчезала где-то вдали голландская ферма, исчезала, словно тонувшая ничтожная щепка.

Маргарите пришла в голову ужасная мысль, что может быть отец напрасно прождет се дома. Ей уже чудился запах серы, блистали перед глазами ножи, готовые пронзить ее... Испуганным детским тоном она пробормотала:

— Здравствуйте, сударь, я пришла сюда за вишнями. — И она уже раскаивалась в том, что требовала их так настойчиво, сию минуту.

Черный человек не тронулся с места.

— Кажется, тут еще осталось кое-что, — ответил он хриплым, неприятным голосом, голосом настоящего пугала, если-б оно могло говорить.

— Не сердитесь, сударь, — бормотала она, прижимая корзину к груди, и зубы ее стучали.

— Чего мне сердиться! — огрызнулся черный человек, — недурно было бы, однако, если-б вам пришло в голову захватить сюда с собой хлеба. Вот уже два дня, что я ем одни вишни без хлеба; уже оскомину себе набил!

Он говорил с нею, словно давно знал ее, тогда как сам не казался ей даже живым человеком. Целых два дня он поедал их „Прекрасную Евгению”, в то время как управляющий Флашеры жаловался, что все запоздало в этом году! Маргарита, задыхаясь от страха, оперлась на один из трельяжей. Этот человек был голоден. Что может быть опаснее голодного человека, в особенности вечером?

— Вы несчастны, сударь, это однако не оправдывает... — она остановилась, дыхание у нее захватило, но, как это всегда бывает во время кошмара, она не могла бежать.

— Ну, да, — спокойно возразил ее собеседник, — я знаю, что тут ость еще абрикосы и сливы; но я не люблю недозрелых фруктов.

Он смотрел на Маргариту. Глаза его светились странным блеском. С виду он был похож на сумасшедшего, однако все его жесты и движения отличались замечательной определенностью. Держа в руке конец ветки, он систематически обрывал с нее ягоды одну за другой.

— Кто вы такая, сударыня? — спросил он ее в конце-концов тоном судьи, снимающего допрос с виновного.

— Я... я... Маргарита Давеналь, дочь г, Давепаля, управляющего имениями Флашеры.

— А, великолепно; я вас не знаю. Я не здешний, — ответил он, выплевывая косточки. — Я бегом продрался через рощу. По дороге свалился в яму и вымазался с ног до головы. Ночь провел под деревьями, а на утро увидел вишни... Скажите, у вас в самом деле нет в корзине ни кусочка хлеба? — И он направился к ней.

Очевидно, наступала решительная минута: кошелек или жизнь!

Она пронзительно вскрикнула.

— Что с вами? Вы боитесь? Не кричите так — я вам запрещаю. Неужели все женщины пугаются меня? Поймите, от одних только вишен у меня пусто в желудке. Я охотно съел-бы еще что-нибудь.

— Если хотите, пойдемте со мною, сударь, — прошептала дрожащая Маргарита, — отец, конечно, предложит вам пообедать с нами. — Она посмотрела-было для храбрости на носки своих ботинок, но в темноте ножек ее уже но было видно.

— А это далеко? Я очень устал.

Она указала ему на ферму, на хорошенький голландский домик, окутанный туманом, с одной только яркой точкой, огненным глазом столовой лампы.

Боже мой, зачем она встала из-за этого прекрасно сервированного стола, покинула надежный приют?

— Ну, пойдем, пожалуй. Я теперь уже не могу соображать расстояний, — угрюмо сказал черный человек.

Маргарита направилась к проволочной двери, в полной уверенности, что он следует за нею.

Но черный человек выбрал противоположное направление.

Когда он исчез, она заперла дверь. Все, что произошло, казалось ей уже мгновенным сном. Куда девалось ее пугало?

Но он появился из-за оранжереи.

— Откуда вы вышли, сударь? — осмелилась она спросить у него.

— У меня есть свой особый выход, барышня, — холодно ответил черный человек. — Так как ключей у меня нет, я должен быть сделать отверстие в трельяжах (они довольно-таки крепки) — оттуда я и вышел. У каждого своя дверь — это лучше: вишни будут сохраннее.

Маргарита шла очень быстро.

— Мы можем пожалуй поиграть в пятнашки, если вам угодно! — с кислой миной заметил черный человек.

Маргарита замедлила шаги.

— Ведь я вам кажется говорил, что устал, — добавил он строго.

Маргарита подумала, что он уже вероятно не молод и от души пожалела его. Она напрасно старалась соразмерять свои шага с его шагами — он шел гораздо быстрее, чем она, несмотря на свою „старость”. Потом она стала размышлять об украденных вишнях, об отверстии в трельяже и о том, как встретит ее отец. Она надеялась, что он не сделает ей выговора. Ведь он не только советовал ей „извлекать плоды” из чтения, но также „приходить на помощь ближним во всякой беде и несчастье”. (Г. Давенель часто повторял за десертом: „Ну, я хорошо покушал... дай Бог, чтобы так-же обедали и все другие”). Непреклонный только по отношению к ворам, он готов был отдать увечному старику или голодному ребенку тарелку собственного супа; ну, конечно, за исключением детой и старцев, он ни для кого ничем не поступался... даже супом.

А тут на сцене воровство со взломом. Это вещь серьезная!

Маргарита, пересекая свекловичное поле, почти успокоенная, потому что черный человек молчал, придумала повинную ложь: она скажет, что встретила этого бродягу по дороге и захотела помочь ему, не подозревая о воровстве вишен. Когда вор будет далеко — другое дело: она объявит г. Давенелю, что ей пришлось смягчить объяснения поневоле: ведь она встретилась с этим господином томной ночью, вдали от дома...

— Если вы не хотите встречаться с отцом, — начала она было в примирительном тоне, — я могу свести вас на кухню. Теперь как раз время обеда — вы найдете там рабочих; все это славные малые, очень хорошо поставленные...

Он прервал ее резко и злобно:

— Извините, я не рабочий, я никогда ничего не делал, я не славный малый, не крестьянин — у меня нет родины. И потому я считаю неудобным присоединиться к этим „хорошо поставленным” людям, благородным образом эксплуатируемым вашим отцом, как это водится испокон веку. Вы меня пригласили от имени управляющего формы Флашеры, не так-ли? Я принял ваше приглашение. При чем тут кухня, скажите, пожалуйста?

Маргарита уже вошла в цветочные сады и вполне собралась с духом. Большое колесо из цветов уже окружало ее. Левкои наполняли воздух своим ароматом — по-прежнему пахло не то ванилью, не то мускатом.

Черный человек приостановился и зевнул, издавая звуки, похожие на рычанье тигра.

— Как-же тут воняет! — грубо сказал он.

Маргарита не смела смеяться.

— В самом деле, тут очень хорошо пахнет.

Тогда черный человек подошел к ней.

— Мы начинаем понимать друг друга, — зло усмехнулся он. — Да, тут хорошо пахнет, тут удивительная вонь. Я никогда не нюхал ничего подобного. Похоже на то, как-будто цветы вашего сада пахнут квинт-эссенцией всех запахов женщины, живой или мертвой. Есть отчего стошнить! А вы тут давно живете?

— Это мой дом и сад, сударь! — несколько надменно ответила Маргарита.

— Поздравляю, у вас хороший желудок.

Они замолчали. Маргарита поднималась на крыльцо.

В столовой, где все попрежнему сияло грубыми, почти язвительными красками, г. Давенель все еще читал „Фигаро”.

Пропуская беллетристику, он дошел уже до хроники и читал, машинально разрезая корку хлеба концом своего ножа. Когда Маргарита вошла, прикрывая своими белыми юбками черное пугало, лицо директора Флашеры сразу прояснилось: он как раз читал описание чудовищного преступления и уже начинал тревожиться за дочь. Он весело поднялся со стула.

— Гадкая Марго! Ты хочешь дотянуть с обедом до десяти часов вечера! Ну, где же твои вишни? Ты вернулась с пустой корзиной, ага!

Маргарита отодвинулась, давая дорогу гостю, и за ее белым платьем Давенель увидел ночного зверя с горящими как уголья глазами.

— Сударь...

— Сударь, — объявил черный человек, — я пришел обедать; ваша дочь пригласила меня от вашего имени, и я падаю от изнеможения.

Он уселся как раз против жареного цыпленка, которого не снимали со стола, дожидаясь барышни.

— Папа, — начала Маргарита, чувствовавшая себя очень неловко под пристальными, удивленными взглядами отца. — Этот человек голоден... Я встретила его у новой галереи. Он попросил у меня милостыни, и я привела его к тебе, зная твою постоянную доброту по отношению к бедным.

Пугало уселся на один из маленьких стульев в виде спаржи. Он облокотился на стол и не сводил с отца и дочери своих ужасных глаз. Он был грязен, как трубочист, и, казалось, на его одежде, которая была и прежде темного цвета, налип целый слой сажи, словно он побывал в самом аду. Лицо у него было желтое, губы потрескались, черные как ночь, горящие глаза его словно вспыхивали электрическими голубыми искорками.

Барышня выразилась несколько неточно, — сухо промолвил он. — Мы встретились не возле питомника, а внутри его. Милостыни я не просил — это древняя богословская добродетель не больше как аллегория... слишком ничтожная в сравнении с аппетитами такого человека, как я. Я просто признался барышне, что вишни вещь довольно непитательная, и я явился, чтобы закусить тут чем-нибудь более существенным. С вашего позволения, сударь...

И взяв вилку, он набросился на цыпленка.

Отец Маргариты, пораженный, молча хлопал глазами, как и подобает военному в отставке... при звуках трубы.

Давенель был образцом почтенного господина пятидесяти лет. Его правильное и спокойное лицо буржуазного типа, лицо честного солдата в рядах промышленности, легко краснело и принимало воинственное выражение. Впрочем, это скорее происходило от его сангвинического темперамента, чем в силу его воззрений на „право неимущих”; он и сам, вероятно, отдал бы цыпленка, если бы успел. Г. Давенель был добр, очень добр от природы, добр до глупости.

— Сударь, — возразил он, — я вас не знаю, я должен положиться на слова своей дочери. Надеюсь, что вы по крайней мере отнеслись к ней с должным уважением, — он добавил приподнятым и несколько ироническим тоном: — Только что вы воровали мои вишни, в эту же минуту вы — мой гость...

— Иначе, — продолжал пугало, с полным спокойствием прерывая его, — вы выставили бы меня за дверь? Считаю нужным заметить, что для того, чтобы выгнать гостя, он должен сначала войти... Но все равно, не стесняйтесь. Я и сам охотно уйду, но только после обеда. Я явился сюда по приглашению.

— Вы голодны, сударь, — сказал Давенель, удивление которого достигло высших пределов, — поверьте, я никогда еще не отказывал в стакане воды...

— Тому, кто голоден? Прекрасно; однако, ваш дом со странностями! Пусть будет по вашему, сударь, я охотно выпью — не воды, я ненавижу воду, но добрый стакан бордо за ваше здоровье. Ведь это бордо? (Он прищелкнул языком). Нет, это бургундское. А вместо стакана средневековая чарка... с распродажи. Прекрасное вино, сударь, отвратительный стиль. Теперь примемся за остаток цыпленка, раз и он подразумевался в „стакане воды“. Прошу вас, садитесь, барышня. Помнится, я заставил вас хорошо пробежаться под предлогом, что следую за вами.

Отец и дочь молчали. Они не были ни печальны, ни веселы, ни рассержены; они были ошеломлены. Вот уже десять лет, как они жили во Флашере: немало перевидели они за это время закоренелых бродяг, дерзких рабочих, воров, которые выплевывали им в лицо съеденные фрукты вместе с угрозами украсть еще и еще. Но никогда еще на их открытых, свободных дорогах не попадались безумцы такого рода.

Г. Давенель мигал глазами.

Маргарита показывала ему жестом, что она ни в чем не виновата. Они стояли теперь рядом. Дочь положила руку на руку отца, как-бы желая поддержать его в такую критическую минуту.

— Напрасно я привела к тебе этого человека, — сконфуженно прошептала она.

Давенель возразил громко, поучительным тоном:

— Никогда не напрасно сделать доброе дело, милая дочка.

Пугало, дожевывая своими волчьими зубами остатки цыпленка, пробормотал:

— Я согласен с вашей дочерью, сударь, она поступила опрометчиво. Воров всегда следует оставлять в их стихии, т.-е. в нищете — она же и свобода.

Давенель двинулся с места, сжимая кулаки. Дело бродяги было испорчено, как только он позволил себе затронуть Маргариту.

— Вы, — сказал Давенель, выпрямляясь, — вы грубиян, сударь, может быть даже... — он порылся, казалось, в памяти и, припомнив обрывки разговоров и прочитанных статей, добавил: — может быть даже... анархист.

Маргарита вздрогнула от любопытства. Вот как? В самом деле, почему же нет? Анархист — этим все объяснялось. Свобода личности, разделение всех плодов земных поровну между всеми, отрицание труда, бомбы в глубине погребов и зажигательные речи в общественных собраниях. Вот это зверь какого рода! И она встретилась с анархистом. Она, живущая вдали от крупных центров, от Парижа, где, по словам газет, очень вежливо обращаются с этими людьми, пользуясь к качестве посредников социалистами. И целый хор странных слов, вульгарных выражений, театральных фраз толпился в ее узком уме невинной буржуазной барышни.

В сущности, анархист был человек как все, с той только разницей, что обладал привилегией периодически сходить с ума и пользовался уважением публики во время своих припадков: с таким же уважением встречали когда-то юродивых по деревням. Анархист (не более одного за раз) представлял нечто в роде предмета роскоши; лучшее общество содержало его на свои средства, стремясь отвлечь всеобщее внимание от своих делишек, — анархист это было нечто в роде ручных львят Сары Бернар.

Припоминая эти затверженные общие фразы, Маргарита нервно сжимала руку своего отца. Ей хотелось знать, что будет дальше. Она гордилась тем, что поймала такую редкую птицу.

Г. Давенель, далеко не испытывая такого восторга, сложил однако гнев на милость, примиряясь с этим „знамением времени”. Все можно окончить миром — выслушать, потолковать и вежливо выпроводить человека за дверь, обещая ему подумать в свободную минуту о его теориях; иначе (вещь очень неприятная), удержав у себя анархиста дольше, чем того требует простой визит, можно прослыть его сообщником.

В настоящую минуту сообщничество сводилось к корзинке вишен и жареному цыпленку. Дело обещало самый лучший исход.

— Ты бы вышла, Маргарита! — шепнул дочери директор Флашсры. — Уже поздно, а я хотел бы поговорить с этим человеком.

— Ну ужь нет! — Маргарита вовсе не собиралась идти в постель, как четырехлетняя девочка, которую старшие высылают из комнаты.

Она отрицательно покачала головой.

Этот анархист был в высшей степени типичен. Он был черен и грязен. Его загорелое страдальческое и угловатое лицо так ясно говорило о таинственных ночных оргиях и бомбах. Это лицо, далеко еще не старое, было все уже покрыто морщинами; за едой анархист ужасающим образом работал челюстями, словно маска античной комедии.

Г. Давенель потер себе лоб со вздохом.

Мало-по-малу перед его умственным взором обрисовывался на месте анархиста совсем другой человек, обчищенный, принаряженный, честный рабочий, который мог бы увеличить собою число рабочих на ферме Флашере. В садоводстве всегда не хватало рук.

Пугало после цыпленка принялся за артишоки, Давенель сел против своего гостя и уже собрался заговорить.

— Нет, сударь, я не анархист, — объявил черный человек, словно угадав его мысли. — Я самый обыкновенный вор, воровал у своего ближнего вишни без его разрешения — и должен вам сказать, что это труд не легкий; меня даже в пот бросило! И ничего больше я не желаю делать; я хочу сохранить за собой достоинство интеллигентного преступника.

Готовый на все уступки, лишь бы обезопасить свои вишни от дальнейших покушений, г. Давенель покачал головой.

— Интеллигентный преступник! Вот-вот. Лучшего определения невозможно подыскать для анархиста, друг мой, — сказал он покровительственным тоном. — Вы воруете мои вишни и благодаря этой... безделке вы у меня обедаете. Только я прекрасно угадал вас, я, хозяин, тот, который должен захватить вора. Я вижу, что вы составляете исключение — да, вы именно интеллигентный преступник, способный здраво обсудить свое положение. Вы еще молоды...

— Все это не так ясно, как вам кажется, г. директор, — возразил пугало, придвигая к себе ловким движением блюдо с пломбиром из земляники. — Я вам не друг, потому что не имею чести знать вас, и у меня нет ничего общего с профессиональным вором. Бесполезно говорить мне о моей молодости.

— Понимаю, — промолвил Давенель, комкая салфетку, но стараясь говорить со своим обычным добродушием. — Вы просто произвели „дележ”. Но дележ вышел неравный, если принять во внимание ваш аппетит. Мы едим гораздо умереннее, чем вы. Не правда ли, Маргарита?

Маргарита, сидевшая поодаль на одном из стульев в виде спаржи, рассматривала свои ножки.

— Конечно, папа.

— Вы вероятно не совсем здоровы, — равнодушно отозвался пугало, подливая себе вина.

— Мы предпочитаем сохранять свой настоящий аппетит. Это гораздо умнее. Берегитесь, вы напьетесь.

— За ваше здоровье, сударь, и за ваше, барышня! я никогда не бываю пьян. Вот у моих соседей может, пожалуй, позеленеть в глазах.

Молодая девушка любовалась им, когда он пил. Не могло быть сомнения: вот он — анархист, знамение времени, во всей своей красоте. Расстояние между им и ею становилось с каждой минутой все больше, так что она теперь вовсе не боялась его. Она наблюдала за этим диким зверем, потому что целая пропасть сословных предрассудков разделяла, их, и мысль кинуть ему подачку приводила ее в восхищение.

— Вы не профессиональный вор, охотно верю, — ответил Давенель, пытавшийся во что бы то ни стало провести свои гуманные теории. — Готов даже предположить, что ваша интеллигентная преступность ограничивается вишнями. Все мы воровали фрукты по дороге из училища, однако не тащили же нас за это на эшафот. Я вовсе не требую смерти виновного. С помощью работы...

Пугало резко обернулся и невольным жестом провел рукой по затылку.

— О, — произнес он глухим голосом. — Все мы готовы признаться в воровстве вишен, а в остальном?.. Вы согласны покрывать меня и обещаете мне молчание, а в обмен за искупление вины — работу? другими словами, хотите посадить меня на цепь и опутать мои руки вашей железной проволокой? Вы хотите заплатить мне за мое преступление? Красивое преступление! Ого, оно стоит дороже, чем вы думаете, сударь.

Холодный воздух, казалось, вливался в комнату из открытого в сад с розами окна.

Он прибавил:

— Удивительно это стремление богатых людей окружать себя каторжниками. Так по крайней мере говорят некоторые писатели... анархисты.

Давенель был, казалось, сражен. Этот человек со странно горящими глазами, может быть, был просто сумасшедшим. Он давал слишком странные ответы на самые рассудительные предложения. Плохой психолог, директор Флашеры еще не разобрал, что его собеседник, кто бы бы ни был — анархист или нет, возражал чрезвычайно логично, только не на слова, а на мысли. Значительно превосходя умом своего противника, он излагал ему свою собственную систему и не удостаивал вниманием его речей.

Маргарита закашлялась.

— Маргарита, дитя мое, — с беспокойством промолвил отец, — уже, право, поздно и ты устала.

— Но, папа...

— Нет, нет, милая...

Маргарита в качестве благовоспитанной барышни простилась и, выйдя из комнаты, приложила ухо к замочной скважине.

— Есть у вас на совести что-нибудь более важное? — спросил тогда Давенель. — Теперь вы можете говорить откровенно.

Пугало отодвинул свой стул, положил ногу на ногу и и взглянул в окно.

— После вас, сударь. Я вас слушаю. Вам, повидимому, хочется поболтать. Я же совсем не тороплюсь узнать, какого рода работу хотите вы навязать интеллигентному преступнику.

Давенель вышел из терпения. Этот человек, кажется, насмехался над ним? В конце-концов неужели ему, лицу, стоящему во главе значительного национального предприятия, отступать пород бродягой, доведенным до последней крайности, все богатство которого состояло лишь в собственной коже (и какой еще коже, о небо!)? Оставалось одно — вытолкать его из дома или приставить к уборке сена.

— Друг мой, вы напугали мою дочь, и я не обязан чем-либо помочь вам. Две причины, по которым мне нечего особенно стараться спасти вас. Тем не менее я не хочу нарушать обычая гостеприимства. Старые традиции! Вы, господа анархисты, только и мечтаете о том, чтобы уничтожить всякие традиции, но здесь у меня, предупреждаю вас, вы ничего не разрушите. Что-нибудь вы да натворили, раз вы избегаете людных мест, и мысль попасть в тюрьму за воровство вишен приводит вас в отчаяние. Пусть будет так! Вот что я вам предложу: в качестве моего гостя, если вы человек рассудительный, если вы хотите исправиться и стать вновь членом общества (что имеет свои хорошие стороны, не правда-ли?), вы примете мое предложение. В настоящее время у нас идет уборка сена. Мы принимаем без всяких бумаг всех, кто является предлагать нам свой труд. Воспользуйтесь этим. Позднее у вас спросят паспорт. Я даю вам двадцать франков в день на всем готовом и прощаю вам историю с вишнями. Это продлится столько времени, сколько... мы найдем возможным. Предупреждаю вас только, что если мои сторожа, поймают вас где-нибудь около питомников, они вас поколотят, как самого обыкновенного воришку.

— Прекрасно, — закончил бродяга. — Домашний пленник или воришка...

— Я не шучу, сударь, — воскликнул отец Маргариты, которого совершенно сбивали с толку манеры незнакомца.

— Черт возьми, и я также; и я избираю роль... воришки.

— Вот как, сударь! вы в уме-ли?

— Что-ж, сторожа, застав меня за воровством вашей капусты, то-есть вишен, могут убить меня. Но за то я не буду вашим сообщником. Это выгодней.

— Вы просто сумасшедший: ни о каком сообщничестве не может быть и речи.

— Я философ. Раз мне нужно порвать с обществом — я предпочитаю выстрел. До свиданья. Мой привет вашей дочери. Хорошенькая барышня и уже искусно лжет, сказал бы Гамлет.

Пугало встал, потянулся, довольный тем, что поел и выпил, и направился к двери.

Может быть это был иностранец, незнакомый с французскими законами и обычаями! Ему нельзя было отказать в известной благовоспитанности; это чувствовалось в его словах и манерах и невозможно было причислить его ни к какому сорту бродяг. Его платье цвета сажи одевало его словно каким-то облаком, грязным и в то-же время угрожающим. Взгляд его был смел и дерзок, рот прорезан старческими морщинами. Голос у него был резкий и глухой, казалось, выходивший из металлического горла. Все его жесты отличались мягкостью и в то-же время определенностью, напоминая движения опасного зверя.

— Подумайте, юноша, — сказал отец Маргариты, задетый непонятной гордостью этого вора. — В таком виде вы мне совсем не нравитесь.

Пугало остановился и вынул из кармана какой-то блестящий предмет. Давенель, которому показалось, что это револьвер, проскользнул за его спину и поднял руку. Он увидел, что бродяга держит зеркало.

„Он сумасшедший — это ясно, как день”, — подумал Давенель и вздохнул свободнее.

Пугало посмотрелся.

— Не бойтесь, но я соглашаюсь, что выгляжу довольно странно.

Давенель отодвинулся. Он слегка вздрогнул, словно его задело крыло летучей мыши, и сказал очень тихо, смущенный тем, что этот человек читал его мысли.

— Так что же вам, в сущности, надо?

— Мне надо уйти.

Маргарита не смела шелохнуться за своей дверью.

Он вышел и, проходя через переднюю, чуть не столкнулся с беленькой фигуркой любопытной барышни. Он мрачно посмотрел на нее долгим, горящих взглядом, и ей стало вдруг тепло, словно всю со закутали бархатным плащом.