Подпочвенные воды

V. Посещение министра.

В день ежегодного праздника и ожидаемого во Флашере посещения министра работницы, поднявшиеся чуть не с зарей, плели под наблюдением Маргариты гирлянды из цветов и украшали предназначенную для официального приема палатку. Это была веселая и легкая работа, которую все знали уже наизусть, как знавали бывало прежде переходившее от матери к дочери искусство украшать алтарь в день праздника Господня. На большом дворе голландской фермы прикрепляли гирляндами к платанам широкие куски серой парусины, покрывавшие в обыкновенное время отправляемую на рынок провизию; парусина развевалась, подобно парусам большого судна, направлявшегося в плавание к тропическим странам. Ожидали, что в полдень будет невыносимо жарко, а к вечеру, пожалуй, разразится гроза. Молодые женщины толпились около громадной кучи полевых маргариток, бледные звезды которых свертывались уже кое-где, похожие на больных пауков, потому что полевые цветы, самые нежные из всех, не переносили удушливой атмосферы, равнодушные к искусственной любезности светских приемов. Каждый раз в продолжение уже семи лет накануне долго советовались по поводу завтрашнего украшения палатки: следует ли оставить по прежнему большую белую гирлянду из маргариток, имевшую такой успех первый год, или примешать на этот раз к ее белизне васильков и маков — цвета национального флага? И каждый раз на заре праздничного дня останавливались на совершенно белой гирлянде простых маргариток, без примеси других цветов — это было изящней, проще и благородней; и барышню звали Маргаритой — поэтому родные ей маргаритки лучше всего подходили к царице празднества. Молодые работницы в легких чепчиках, уже принаряженные и завитые, в безукоризненно чистых передниках, манерно болтали между собою и принимали красивые позы, словно на картинках, изображающих сельские праздники. И черная работа будничных дней, по колено в дурно пахнущей грязи, и усталость — все было забыто. Цветы, легкие полотна девственной белизны покрывали почву, и вода, которой опрыскивали гирлянды маргариток, пахла теплым медом.

Маргарита Давенель стояла в центре этой веселой толпы, в белой батистовой блузке, украшенной тонким кружевом; широкий зеленый пояс красиво охватывал ее тонкую талию, волосы ее придерживались на затылке драгоценной золотой пряжкой. Она была с утра готова к приему гостей в день своих именин, потому что посещение министра совпадало с днем св. Маргариты, 19 июля. И сама она, белокурая, беленькая, сияющая и изящно простая, походила на маргаритку с золотой серединкой, как другие, но, конечно, была самой свежей из всех, потому что никто, как говорили во Флашере, не сорвет ее, чтобы подвергнуть всевозможным сложным случайностям брака. Взволнованная и оживленная, она поминутно кричала:

— Надо плести в двенадцать рядов! Делайте шире среднюю гирлянду, гораздо шире! Люси, Жанна, Клементина, вы плетете недостаточно пышно. Прибавьте здесь цветов, и здесь, и здесь, подколите тут фестон под букетом! Цветов, слава Богу, достаточно.

И гирлянда становилась с каждой минутой длиннее, округлялась, походя на громадное боа, испещренное желтым, свешивалась по стенам, обрамляла столы, окружала в виде кружева скатерти, поддерживала два тяжелые фестона занавесей в дверях палатки, обращенных в ту сторону, откуда должен был появиться министр.

Г. Давенель, с озабоченным лицом, в новом сюртуке, суетился около садовников, которые проносили щиты с традиционными буквами Р. Ф., сложенными из овощей, и корзины с фруктами, настоящие чудеса эквилибристики. Весь этот люд шумел как рой пчел под лучами горячего уже солнца. Завтракали на ходу, останавливаясь по временам выпить стакан-другой вина. Это был великий день, день торжества для полей орошения, день поздравлений от имени правительства. Как в доброе старое время, две бочки вина, белая и красная, были уже початы во дворе; все готовились выпить за здоровье барышни. Поминутно прибегали дети с букетами цветов, некоторые приносили птичку: пару голубей, жаворонка, еще не совсем оперившегося. Барышня после цветов больше всего любила птиц и ей приносили их массу, получая щедрую плату — ведь это были чистые, без малейшего запаха, деньги — подобно тому как была лишена аромата белая звездочка цветка, имя которого она носила. Маргарита благодарила, целовала несколько свысока, жала руки с материнской нежностью, раздавала леденцы и пирожки и рассказывала о чудесном фейерверке, привезенном для сегодняшнего дня из Парижа. В этом году им покажут удивительные вещи!

Отец осыпал вопросами окружавших его людей: перекрасили-ли крыльцо? хорошо-ли вычистили медные отдушники и котлы? Посыпали-ли песком полы в столовых? Нужно было покурить всюду душистыми травами и попрыскать мятной водой в погребах, сообщавшихся с внутренними слоями. Он просто разрывался, ворча, задыхаясь и потея, а тут еще пришли доложить ему по секрету, что, пожалуй, не хватит льда для обеда, потому что в леднике что-то провалилось и он, в ужасе, разразился проклятиями. Он бросился в кухни, и дочь посмотрела ему вслед с легкой гримаской отвращения. Ей не было дела до этого официального тоста; она пила, обыкновенно, только минеральные воды.

В этом году пост министра земледелия занимал товарищ г. Давенеля по училищу и во Флашере справляли кроме официального еще и интимный семейный праздник — свидание двух друзей. Министр Гаро, демократ, толстяк, опасавшийся апоплексического удара, глуповатый, добродушный и очень безобразный человек, принимавший близко к сердцу свекольные кризисы и вечное перепроизводство вина — должен был обратиться к Давенелю на ты во время обычной речи на празднестве. Это должно было произвести некоторый эффект, в особенности среди рабочих.

Программа приема была выработана — в полдень под звуки скромных труб кооперации министр должен был прибыть из маленького Дековилля, декорированного трехцветными флагами, и остановиться у входа в аллею, засаженную розами; оттуда, подобно великану, рожденному игрушкой, толстый краснолицый министр, еще вполне цветущий мужчина (ему должно было быть не более сорока пяти лет), большой любитель раздавать всевозможные астрономические премии — должен был проследовать на голландскую форму. Поля, горничная барышни, заметила почему-то, что министр холост. Он от этого не выигрывал в общем уважении, но все девицы на выданье думали о нем; так в феодальные времена трепетали перед владетелем замка все девушки деревни. Разумеется толстяк не слыл Дон-Жуаном: у него были редкие волосы, кривой нос; он был близорук и пришепетывал, отрастил уже себе порядочное брюшко à Іа Гамбетта, которому усердно, но неудачно старался подражать — он не годился ни в ораторы, ни в любовники. Но молодые девушки уже так созданы, что всякий холостяк интересует их в ту или другую сторону.

— Кого посадят с ним рядом, барышня? — возбужденно спрашивала Поля. — Девочка, которая поднесет ему букет, будет обедать с вами, как в прошлом году?

— Нет, я думаю, лучше не сажать за наш стол дурно воспитанного ребенка. Ничего доброго отсюда не выходит! — ответила Маргарита.

И Поля поняла, что сама барышня займет место ребенка с букетом, сама может быть подаст и букет, который приказано сделать совершенно белый: из маргариток, тубероз и чайной розы. Кончая украшение палатки для приема, Маргарита вдруг размечталась. Горничная произнесла магическое слово: холостяк! Министру трудней, чем кому-либо обходиться без жены. У Гаро роль хозяйки дома играла его сестра, которая была старше его пятью годами, старая ханжа, по словам молвы, отказавшаяся от своей богоугодной жизни, чтобы открыть салон в Париже — Париж стоит обедни! Г-жа Гаро, как утверждали злые языки, походила на мумию из страха прослыть или старой провинциалкой, или черезчур свободомыслящей. Холостяк! министр холостяк! Могло-ли это продолжаться? Сколько невест с приданым всех сословий и возрастов готовы были повеситься ему на шею! Аристократок, купчих и просто авантюристок, которые дерзали смешивать два искусства: наслаждения и политику... Сколько волнений переживали юные души, аккуратно выезжавшие на балы, как охотник на охоту! Благодаря непрерывному чтению романов m-lle Давенель легко представляла себе всевозможные любовные сцены, то полные реализма, то приукрашенные собственным воображением. Холостой министр не мог не задеть ее честолюбивую, склонную к расчетливости и в то же время к сентиментальности душу. Выйти замуж за министра! Положим, он толст и безобразен! Ну, да что значит безобразие мужчины? Это фон, на котором ярче выделяется красота женщины. Мысль о замужестве сменилась мыслью о любви. Можно-ли мечтать о любви безобразного человека? Внезапно оставив работниц с гирляндами, Маргарита вернулась в дом, еще совсем неприбранный в этот ранний час, поднялась к себе, порылась в шкафу и достала оттуда нумер иллюстрированного журнала, где новый министр был изображен во весь рост, на кафедре, на которую он крепко опирался кулаком, довольно типичный для социалиста, хотя, пожалуй, мог бы быть и типичнее... И потом, любовь... Она посмотрелась в зеркало. Она, право, была так хороша сегодня. Эта блузка так ловко сидела на ней, выгодно обрисовывая грудь, зеленый шелковый пояс так красиво прилегал к тонкой талии, и волосы так пышно поднимались надо лбом, словно королевская корона (вид королевы идет женщине, которая метит в жены министра-радикала), и потом, потом...

— Что за дура эта Поля! — пробормотала она, уже опасаясь неудачи.

Любовь! и тут-же она вспомнила об анархисте, не отдавая себе ясного отчета, почему мысль о нем пришла ей в голову именно теперь.

Этот тоже не был красавцем, но он был молод полон таинственной привлекательности. Пользуясь его появлением во Флашере, можно было бы разыграть хорошую комедию: заинтересовать министра разными недомолвками, притворяясь испуганной, отвести его в уголок сада, к кустам роз, повернуться вот так в профиль (и она снова посмотрелась в зеркало) и, сделав большие глаза, пробормотать, слегка стуча зубами, задыхаясь, плохо владея собой от ужаса, с высоко поднимающейся грудью: „Г. министр... отец не сказал вам... я считаю своей обязанностью... ведь этот человек может в самом деле натворить не мало бед, подбросить бомбу или уложить кого-нибудь ударом кинжала! — Вы — великий человек (прежде всего толстый!), вы наш гость, священная для нас особа (тут она вставит какую-нибудь трогательную фразу)... Я не могу не поделиться с вами своими сомнениями — тут у нас скрывается анархист, и с той минуты, как я вас увидела, я только и думаю об опасности, которой вы подвергаетесь”. Министр-холостяк должен быть круглым дураком, если не заметит, даже и в минуту воображаемой опасности, пышной красоты доносчицы — тогда... Правда, она поклялась анархисту, что не выдаст его, но ведь без этого решительного шага сердечные дела ее не подвинутся ни на йоту; это преступление, но оно необходимо, насколько ей подсказывает рассудок... Что же касается любви... И опять ее мысли перекинулись на другую тему.

Анархист явился ой в новом освещении: фантазия ее быстро работала, как подпочвенная вода диковинной страны, где она жила. Она представила себе угрюмого молодого человека, холостяка, так-же как и министр, бросающего в палатку бомбу, опрокидывающую богато сервированный стол, убивающего ее отца и министра и похищающего ее самое, неприкосновенное сокровище, которое он спрячет, в качестве заложницы, где-нибудь в парижской мансарде. Она спокойно представляла себе картину этого всеобщего разрушения. Министр, за которого она собиралась замуж, стремясь блистать и царить в свете, посещаемом сливками буржуазии, и завести салон, где она распоряжалась бы судьбою деятелей Франции — лежал на полу: бомба разорвала ему большой живот, из которого вываливались внутренности — ужасное и грубо-карикатурное вместе с тем зрелище, отец ее вытянулся со сложенными на груди руками, раненый в голову; вокруг рассыпалась прислуга, дети из „яслей”, рабочие Флашеры, израненные, бормоча проклятия. Один лишь этот черный человек, похожий на дьявола, непоколебимо жестокий, смеялся, связывая ей руки, чтобы она не пыталась защищаться...

— Барышня, — сказала кухарка Меланья, внезапно испортившая своим появлением всю картину убийства, — нам не хватит на суп брюссельской капусты.

Разумеется, Маргарита пожала плечами.

— Сделайте суп сен-жермен, — равнодушно возразила она.

— Придется переделать меню?

— Полноте, никто ничего не заметит! Прибавьте, напротив, суп сен-жермен и подайте его, не вычеркивая в меню другого.

Кухарка исчезла, а Маргарита нашла нужным заняться своими ногтями. Да, эта партия ей подходила, мешало одно: дурная репутация Флашеры — „скверный запах приданого”. И голубые глаза Маргариты вдруг потемнели от гнева. Ах, как она ненавидела свое положение в свете, свой дом, свое богатство и непоправимую тупость своего отца. Романы, драмы, любовные приключения — все это было не для нее, дочери фабриканта человеческого удобрения! Она тут родилась, выросла на этой почве, и хотя ее красота выступала в этой обстановке еще лучше, еще чище — она была, тем не менее, для всех, для министра, как для анархиста — продуктом отвратительного и смешного предприятия. Ее девственные платья казались грубо измаранными извнутри; ничто не могло замаскировать сути дела и никакие празднества не могли смыть этого стыда, этих каналов с нечистотами, прикрытых цветами.

И раздумывая об этом, молодая девушка со злобой ломала костяной резец своего прибора для чистки ногтей.

Отец закричал ей тут под окном:

— Маргарита, Маргарита! с ума ты что-ли сошла? Целый час просят у тебя ключей от столового белья!

Она спустилась вниз попрежнеиу спокойная, корректная и вежливая, как оно и подобает рассудительной особе, жертве геройского долга. Она молчала и будет молчать впредь. Она не выдаст анархиста, чтобы спасти министра, она не изменила бы и министру, чтобы спасти анархиста. Она слишком хорошо знала, что за плоская обыденная шутка жизнь, в ней нет эффектов. К великим мира приближаются с почтением, забывая рассказать им что гнетет сердце, будь то любовь или честолюбие, и жизнь снова входит в свою колею, а героиня остается попрежнему буржуазной благовоспитанной девицей на выданье. И она знала, что сама же посмеется над собой во время обеда, когда гости заведут мирные разговоры об улучшении сортов свекловицы.

К тому же она охотно превратилась бы в пастушку, даже если-бы была королевой. Какое счастье сразу стать иной, перестав прятать, словно под цветами, под наружной банальной наивностью худшие „отбросы” своей испорченной души.

В этот праздничный день она чувствовала себя готовой на все. Ее красота, здоровье возмущались и просили жизни. Она чувствовала, что в один прекрасный день она способна убежать из дома, захватив свои бриллианты и деньги, убежать под вымышленным именем и работать все равно у кого, все равно что. Она часто завидовала собственной горничной Поле, этой вульгарной особе, хорошо знакомой мужчинам, как говорили во Флашере. Кто рискнет сойтись с порядочной девушкой? Выйти замуж за какого-нибудь буржуа, равного ей по положению... за того инженера, например, который осматривал подпочвенные трубы? Нет, ни за что! Лучше убежать или высохнуть в старых девах? Или стать высокопоставленной дамой или ничем...

Она выдала ключи от столового белья и сама своими руками вынула прибор камчатного полотна, который употребляли только в торжественных случаях.

Около полудня из Дековилля явились при звуках флашерской музыки человек двадцать мужчин в черных сюртуках под легкими летними серыми накидками английского фасона, защищавшими платье от пыли. Министр был в соломенной шляпе (очаровательное нововведение!), г. Давенель, напротив, в высоком цилиндре походил издали на настоящего министра. Отец Маргариты, в ордене, приближался с самодовольным видом человека, вполне удовлетворенного жизнью. Будущность его дочери мало занимала его, и, конечно, он и подумать не смел о такой для нее партии, какую представлял толстяк Гаро. Его дочь не хотела выходить замуж и прекрасно: в дни таких приемов ловкая и умелая хозяйка дома была ему необходима. Время-от-времени он глубоко вздыхал с видом человека, изнемогающего под бременем порученной ему правительством должности, но, в сущности, он принюхивался к окружающей его, наполненной ароматами, атмосфере, которая казалась ему недостаточно ароматной. Было невыносимо жарко, и временами вместе с ароматом роз в лицо бил какой-то гнилой запах, запах сальной воды из-под посуды, запах трупа, химически переработанный и смягченный. Ничто не могло совершенно замаскировать подпочвенное орошение и, несмотря на всю свою привычку к воздуху Флашеры, директор мог безошибочно определить по характеру запаха откуда тянул ветер. Гаро обливался потом, мучимый схватками в желудке. Он тоже обратил внимание на воздух Флашеры, но... какая же общественная деятельность не имеет по временам своей обратной стороны? При первой встрече два товарища не говорили друг другу „ты”, чтобы не испортить эффекта обеденной речи. Толковали о постоянном процветании образцового садоводства Флашеры и новом сахарном законе... Министру представили старого служащего, г. Жакелуара, и г. Гофруа, старшего счетовода, который в свободное время пописывал стишки. Потом сели за стол под звуки все той же музыки, наигрывавшей какие-то кисленькие мотивы, нисколько не освежавшие гостей.

Маргарита ждала гостей у входа в палатку; при виде министра ей пришла в голову новая фантазия. Сорвав со своей горничной передник, она быстро завязала его вокруг талии и, опустив левую руку в карман, она подала министру правой девственно-белый букет, пролепетав:

— Г. министр! от вашей покорной слуги...

Это вышло не особенно умно, но, впрочем, и не слишком неуместно во время приема на лоне природы. Развеселившийся в этой сельской обстановке министр отечески расцеловал плутовку, говоря:

— Ваша дочь, милейший Давенель, лучшее доказательство, что нигде в мире цветы не расцветают пышней и ароматней.

Эта неловкая фраза разрушила все проекты Маргариты. Министр вступил в их маленький мирок самой неудачной дверью, тем самым входом, откуда поднимались все удушливые газы, отравлявшие девственные мечты Маргариты.

— Маргаритки не имеют запаха, г. министр, — несколько насмешливо возразила она.

Гаро положил на тарелку стеснявший его букет.

— Вы ошибаетесь, — добродушию промолвил простяк, — они пахнут и свежестью, и полем, когда подойдешь к ним поближе. Нет цветка без запаха, хорошего или дурного, и китайцы уверяют, что assa fetida издает самый сильный аромат.

Не зная имени дочери своего лучшего друга, бедняга „доктор агрономии” молол, что придется. Ему представили детой из „яслей”, ответивших стишки, в которых имя королевы флашерских садов соединялось с именем отца и покровителя земледелия. Затем Гаро, стремясь окончательно зарекомендовать себя в глазах молодой девушки в качестве галантного кавалера, со вздохом облегчения вернул ей белый букет.

— Преподношу вас себе самой, прелестная соседка!

Маргарита, окончательно разочарованная, должна была есть и пить, хотя вовсе не была голодна, и казаться, несмотря на случившееся, любезной хозяйкой. К довершению всего отец, беспокоясь, хорошо-ли она составила меню, поминутно посылал ей угрожающие взгляды. Хватит-ли льда? Хороши-ли были вина? (Все сырое, полежав в их погребах, принимало, благодаря подпочвенным водам, особый привкус). К счастью разговор вскоре сделался общим. Директор рассказывал о подвигах сельских властей против одного из крупных местных землевладельцев, решительно закрывшего свои виноградники от вторжения искусственного орошения. Журналисты земледельческого органа дивились замечательной в самом деле величине овощей; маленький, сильно напомаженный блондин рассказывал о предстоящем аресте главного управляющего Асниеры, знаменовавшем победу оздоровления над отравлением почвы.

— Превосходный у вас повар, милейший Давенель, — сказал министр, наклоняясь к хозяину после одного из рыбных блюд с соусом из каперцов.

— О, — сконфуженно пробормотал тот, — эта проклятая жара портит нам все. Мы хотели угостить тебя нашим „регентом”, но, сорванные поутру, они не могут сохраниться до обеда.

Регентом называли чудовищной величины цветную капусту, созревавшую в южных городах, целые гигантские шары цвета слоновой кости, на которые года два тому назад напали какие-то новые невиданные черви, какие-то толстые желтоватые гусеницы, почти незаметные, так крепко прилипали они к капусте, появляясь на ней в ту же минуту, как только ее снимали с гряд. Работницы Флашеры при виде этих ужасных червей испуганно и отчаянно вскрикивали.

— У вас тут, вероятно, целая коллекция прелюбопытных насекомых, — с довольным видом сказал министр, вытирая себе рот салфеткою.

Ему перечислили все сорта истребителей растений. Прежние виды насекомых ничего не стоили в сравнении со вновь появившимися, которые, казалось, росли и совершенствовались вместе с различными улучшениями в сортах и величине овощей. Жук, глодавший розы, страшно толстел вместе с увеличивавшейся до невероятных размеров пышностью махровых цветов. Червь, прорывавший ходы в моркови и свекле, закрывая их за собою, словно помогал плутовать овощному торговцу — вытягивался, принимал розоватую окраску, близко подходившую к цвету овощей, из которых он высасывал все соки. По мнению надсмотрщиков за полями орошения, всякий навоз, удобряющий почву, несомненно совершенствует мрачные поколения кишащих в ней червей. Человеческий навоз, который называли из приличия „новейшей системой”, имел и свои дурные стороны: так салат... В эту минуту за столом завязался спор между садоводами и главой земледельческой прессы, который предпринял смешной поход против салатов новейшей культуры. Разве не было возможности обеззаразить их? Черви не были бессмертны: стоило найти только хороший состав обеззараживающей жидкости, и черви должны были погибнуть в зародыше. Оставалось отыскать нужную для этого дозу.

— Да, определенную дозу — это самое важное! — воскликнул министр, со своим обычным ораторским жестом, припоминая то, чему когда-то учился в латинском квартале.

Смешивая в приятном разговоре старинные клинические лекции и новейшие приложения химических составов, он ораторствовал на тему о невидимых, крошечных врагах, микробах; это его заняло до самого десерта. Во время десерта он встал и поднял свой стакан, наполненный чистой прозрачной водою.

— Даже в этой, безукоризненно повидимому чистой воде, мы открываем под микроскопом...

Крестьяне, рабочие слушали его на другом конце стола, с напряженным вниманием: этак человеку нельзя ни пить, ни есть: чистая вода, которую министр поднял над их головами, прозрачная, как лучший алмаз, словно смеялась над ними, обманывая их своей чистотой.

— Да, господа и любезные сограждане, даже чистая вода недостаточно чиста, хотя, конечно, это еще самое безобидное. Вы сами знаете, откуда она выходит...

В самом деле, ведь она выходила... оттуда... профильтрованная полями орошения!

Г. министр продолжал свою речь, с широким жестом, таким же, какой подметили в прошлом году и у его предшественника, только еще более красивым и развязным... Он выпил этот стакан „относительно чистой” воды за процветание полей орошения, за отечески-заботливое о своих подданных правительство и за здоровье директора Флашеры.

— Пью за твое здоровье, старый друг; желаю тебе и впредь управлять такой же отважной и твердой рукою вверенными твоему попечению скромными работниками, в среде которых мы проводим этот торжественный день.

Эффект получился полный! Затем он выпил за здоровье молодых девушек, за цветы, за овощи, выпил бы, вероятно, и за червей и гусениц, если бы это пришло ему в голову; к счастью, он во-время забыл о белой гусенице, уничтожавшей цветную капусту.

Речь его встретили аплодисментами и трубы заиграли туш.

Маргарита слушала с тяжелой головой, словно сквозь сон: вдруг ей почудилось, что где-то в конце двора раздался за столом странный шум, не то смех, не то звук разбившейся тарелки... кто-то смеялся в толпе, менее внимательно прислушивавшемся к словам министра. Там за столом, накрытым на пятьдесят приборов, обедали бедные из Флашеры и окрестностей, было там не мало и бродяг весьма сомнительных с виду. Один из них и покатился вероятно со смеху, когда министр принялся пить воду вместо шампанского, которое стояло перед ним в бутылке с золотым ярлыком.

Маргарита вздрогнула. Не анархист ли это? Кроме него некому было смеяться... Избавившись от обязанности занимать Гаро, который под руку со своим лучшим другом отправился осматривать насаждения Флашеры, она стала обходить столы.

Там еще обедали и, воспользовавшись поучительной речью министра, пили вино, чтобы не ввести вместе с водой какого-нибудь микроба в желудки. Маргарита наслушалась среди этих людей всевозможных, несколько бесцеремонных комплиментов и получила мокрый поцелуй от крошечного бродяжки, который поднос ей букет цветов. Она еще не сняла передника, что чрезвычайно поправилось всей этой публике с воровскими физиономиями, явившейся Бог знает откуда, не из одной только Флашеры, конечно. Она переходила от стола к столу, сочувственно беседуя с ними, интересуясь количеством блюд, величиной порций, отдавая приказания наполнить пирожками опустевшие корзины из-под фруктов. Она чокалась, улыбалась, позволяла трогать себя за руки, задевать за платье — этой сомнительной шайке, от которой спаслась бы бегством, если бы встретилась с нею где-нибудь на опушке леса. Она искала Фульберта. Наконец она увидела черного человека с горящими глазами — он стоял у забора, отделявшего черный двор от полей.

— Г. Фульберт, — сказала она, — отчего вы не вошли во двор? Сегодня мои именины. Выпейте за мое здоровье.

Она стояла перед ним, положив руки в карманы передника и походила в эту минуту на хорошенькую трактирщицу из оперетки. Фульберт молча вошел в калитку. Он смеялся, услышав издали странный тост, но сейчас он был слова серьезен и мрачен. Бедняки сторонились его с нескрываемым пренебрежением. Откуда свалился им на голову этот человек, который не хотел ни есть, ни пить с ними, и отчего барышня церемонно называла его по имени, тогда как он, казалось, и внимания на нее не обращал?

Гордясь тем, что ее находили хорошенькой, взволнованная всеми этими комплиментами, и, может быть, также грубым прикосновением этих слегка опьяневших людей, она привела Фульберта к парадному столу. Почетные гости уже разбрелись по саду или курили, выслушивая новую речь министра перед рассадником плодовых деревьев.

— Вы покушаете здесь, и я буду прислуживать вам, — объявила Маргарита.

Фульберт повалился на стул, сжимая кулаки.

— Ну, я не стану пить этой воды за ваше здоровье, не рассчитывайте на меня... Этот хлеб мне не по вкусу, как выразился бы ваш отец.

Она подала ему большую рюмку вина.

— Нет, я хочу, чтобы вы выпили за что-нибудь другое; не за здоровье... за новую бомбу, пожалуй; понимаете? Великолепно было-бы подбросить тут, среди этого празднества, хорошенькую бомбу, которая обсыпала бы своими осколками все и всех, — министра, инженеров, журналистов, надсмотрщиков, рабочих, форму со всеми ее пристройками! чудесный вышел бы фейерверк, превосходный апофеоз праздника... Это позабавило бы меня... Я ушла бы к себе в комнату, чтобы полюбоваться этим зрелищем издали.

Анархист положил локти на камчатную скатерть с белыми цветами, покрытую кое-где, словно рубинами, соком от земляники и каплями бургундского.

— Что вы говорите, m-lle Давенель? Вы похожи в эту минуту на истеричную. Вы испугали бы меня, если бы я был способен рассыпаться тут в любезностях... но я явился сюда, чтобы поесть еще раз и только, да, только, милая барышня.

Эта дерзость высказана была довольно мягким тоном.

Горничные принесли, по приказанию m-lle Давенель, блюда, только что предложенные министру. Несколько удивленная Поля сказала с пренебрежительной миной:

— Прикажете принести льду? г. директор велел беречь его.

И в самом деле, стоило ли расточать подобную драгоценность перед этим странным человеком, платье которого превратилось уже в лохмотья, руки были черны и грубы и к волосам прилипла коричневая грязь, в которой он любил валяться. Чего ради освежать этот ад?

— Не надо льду, Поля, принесите из погреба новую бутылку шампанского: эта уже начата. Вы позабыли, что г. Фульберт никогда не пьет воды.

Анархист закрыл на секунду глаза.

„Мне следовало бы бежать: это роковая для меня минута”... — подумал он.

Но голод, а в особенности соблазн давно уже позабытой им роскошной обстановки взяли в нем верх. Он остался.

— Теперь, — сказал он, пообедав, — я хотел бы заплатить, что следует: кого хотите вы заставить меня убить, черт возьми?

И он смеялся своим жутким смехом, напоминавшим звук трещотки.

— Ровно никого и ничего, — ответила она с любезной светской улыбкой. — Постарайтесь измениться к лучшему — вот и все. Вы плохо понимаете шутки, г. Фульберт.

— Как, уже прошло? Это не долго длилось. Но знаете ли, я подметил пламя в глубине ваших голубых глаз; это доставило мне удовольствие, вы кого-то ненавидели (быть может весь мир) в ту минуту, когда говорили: „великолепно было бы подбросить хорошенькую бомбу”... Кстати могу я попросить у вас нечто? — иголку с ниткой... только... скромная просьба, не правда ли?

Она ответила:

— Я пришлю вам их завтра со своей горничной.

Он отвернулся с досадой, потом пожал плечами.

— Мое платье в таком виде... раз я умею начинять бомбы, я должен и уметь шить. „Золотом трудно шить, а молотом можно бить”, говорит пословица. Министр смешон, вы не находите?

— Согласна, — сказала она развязным тоном, — и хуже всего, что люди навязывают мне его в женихи.

— Полноте, этого толстяка! Неужели вы выйдете за этого борова?

— О, ведь это пустые сплетни, не больше.

И она опять улыбнулась прежней улыбкой.

Зачем она ему солгала? Зачем она усадила его как какого-нибудь принца в парадной палатке, сбросив с пьедестала другого? Отчего, услышав его смех, она почувствовала себя так, словно все рушилось вокруг нее? Она сама себя не понимала. Краска бросалась ей ив лицо, когда она говорила пустые любезности или банальные фразы, и в то же время она была способна совершенно спокойно отнестись к смерти своего отца, которого, как ей казалось, уважала и любила, и ни одна слеза не блеснула бы в ее глазах в ту минуту, когда они горели, как давеча, опасным огоньком. Неспособная на преступление, она нашла бы в себе достаточно смелости, чтобы внушить его: довольно было встречи с этим преступником — ужасной случайности — чтобы худшие инстинкты, таившиеся в ее душе, целиком отразились на минуту на ее бледном личике.

Так заманчиво толкнуть кого-нибудь в пропасть!

— Хотите, я дам вам хороший совет, барышня? — сквозь зубы пробормотал Фульберт. — Выходите за этого министра. Не упускайте удобного случая превратиться в настоящую буржуазку. Вы готовы наделать непоправимых глупостей. Я это вижу. Есть чистые воды, которые отравляют самый здоровый организм. Вы хотите невозможного и пропадете, стараясь очистить ваши подпочвенные слои.

Он встал.

— Я могу удалиться... без бомбы? — с иронией спросил он.

Она кинула ему на скатерть маргаритку.

— Но не без цветка, сударь.

Резким движением он схватил цветок — так злая птица убивает насекомое своим крепким клювом — и удалился, смешавшись с толпою бедняков, наполнявших палатку, так как и они желали принять участие в роскошном приеме министра.

Маргарита была странно настроена — она словно бросила в пропасть часть своей души. У нее кружилась голова. Она не выйдет замуж за этого жирного министра и не останется прежней буржуазкой, нет, о, нет!

А в воздухе надвигалась гроза.

Вечером действительно поднялся ветер и пошел дождь. Министр должен был удалиться, не дождавшись фейерверка. Гаро уезжал, очень довольный своим посещением. Он видел овощи, свеклу и пьяных рабочих. Маленькая Давенель была очень мила в своем опереточном переднике, а отец ее очень обязательно давал всевозможные объяснения относительно новой болезни цветной капусты. Кроме того, отвязавшись от этого необходимого визита, можно было сладко вздремнуть и позабыть диковинные урожаи на полях орошения.

„Все это прекрасно! — думал толстяк, на которого всегда находил критический дух за послеобеденной сигарой, — но что бы они там ни говорили, это... это в самом деле чересчур того... слишком”...

Философствуя таким образом, он пристально смотрел при блеске молнии на громадные грязные поля, темнокоричневые, липкие под потоками ливня; всюду расплывались громадные темные лужи, выделяясь словно черные масляные пятна среди полукруга холмов, оттененного мрачной тенью темной нетронутой рощи. И добряку-агроному в голову не приходило, что он... „чуть-чуть не женился” на маленькой Давенель, этом хорошеньком цветке, вскормленном заразой. Он был таким закоренелым холостяком!

А под парадной палаткой дождь и ветер самым безжалостным образом опустошал гирлянды из маргариток. Белые лепестки, облетая, пропадали во мраке, и там и здесь то та, то другая из нежных бледных маргариток судорожно съеживалась, как паук, как белый больной паук.