Помнишь ли ты?.. Жизнь Имре Кальмана

ГЛАВА ШЕСТАЯ 1938–1939. БЕГСТВО

Каким фейерверком ревности, радости и веселья казалась жизнь! А между тем облик Европы менялся изо дня в день, менялась и направленность ее устремлений. Так, например, даже в Вене упал интерес к оперетте. Мой муж передал право на первую постановку «Жозефины» цюрихскому городскому театру. Премьера состоялась 18 января года. Венская Опера планировала поставить ее через два года с Ярмилой Новотной и Ричардом Таубером.

И тут границы страны были нарушены: немецкие солдаты вторглись в Австрию, которую отныне стали называть «Восточной маркой». Йозефу Бюркелю было вменено в обязанность осуществить «воссоединение» «Восточной марки» и рейха. Бюркель оповестил Имре о том, что по распоряжению фюрера его произведут в почетные арийцы — так же, как супругу Ференца Лerapa.

— Благодарю, — ответил Имре, — но принять этого не могу. Я покину страну.

Мне же он сказал:

— Мы — венгры, а стало быть, надо обратиться к адмиралу Хорти.

— Да вы шутник! — удивлялись знакомые. — Неужели вы воображаете, будто нацисты вас так и выпустят?

Нас, Кальманов, тревожили мелкие заботы будничной жизни. Вечерами в доме звучал граммофон, без этого наш «наследник» не желал засыпать, а по утрам он изобрел для себя другую забаву: тормошить отца.

Для Имре Кальмана каждый день начинался с тяжкого пробуждения. Он открывал глаза уже заранее в дурном настроении, хмурый и неприветливый. Еще до появления на свет Карли я по-русски записала в своем дневнике (ведь больше некому было пожаловаться!): «По утрам я всякий раз пугаюсь при виде этого неприветливого человека. В сущности, он просыпается лишь во второй половине дня. Каково мне при моем оптимизме сносить этого закоренелого пессимиста? Боже милостивый, пошли ему с утра хорошее расположение духа!»

К Имре нельзя было подступиться, пока он не выкурит свою первую сигару. Лишь Карли, наш сынишка, не желал замечать мрачные тучи, каждое утро застилавшие небосвод отцовской спальни. Он бесстрашно вторгался в логово льва, и угрюмые складки на отцовском лбу разглаживались. Кальман большой и Кальман маленький возились и барахтались в постели, как два беззаботных щенка. Именно с этой картиной связаны у меня незабываемые воспоминания о начале тридцатых годов.

Карли и Лили — сестренка была двумя годами моложе уже пошли в школу. В семье оставалась лишь одна малышка, с которой Имре мог продолжать свои нежные забавы: полуторагодовалая Ивонка. Однако к тому времени тучи сгустились уже не над отцовской спальней, а надо всем нашим домом, грозя раздавить его.

Собственная судьба Имре не тревожила, он беспокоился только за детей. Безграничная любовь к ним подталкивала его на тот шаг, который он никогда не решился бы сделать ради себя самого: он собрался покинуть родину.

Вена была сплошь усеяна свастиками.

Мы попросили аудиенции в будайской крепости, где высоко над украшенным четырьмя львами мостом через Дунай обосновался Миклош Хорти; в ту пору ему сравнялось семьдесят лет.

— Поезжайте за границу, Кальман! Я помогу вам, насколько это в моих силах, — такими словами встретил Кальмана регент. И добавил: — Творите и впредь такую музыку, которая способна покорить мир. — В заключение беседы Хорти вновь настойчиво повторил: — Вам необходимо уехать за границу. Я сделаю все, чтобы вы с семьей могли беспрепятственно покинуть страну.

Тем самым вопрос был решен, и мы почувствовали себя уверенней.

Из официальной резиденции Хорти далеко виден Пешт, Дунай, прекрасный остров Маргит. На другом берегу в море домов затерялись улицы, по которым Имре ходил в школу, в университет, в Академию музыки, где обучался вместе с Бартоком и Кодаем, или в редакцию «Пешти Напло», где сотрудничал с Ференцем Мольнаром.

Пока мы в автомобиле спускались с Будайских гор вниз, Имре безмолвно созерцал знакомые дома, мосты, площади, памятники. Он молча прощался с Будапештом. Прощался навсегда.

В нашем венском дворце на Газенауэрштрассе было более тридцати комнат.

В дом явились таможенные чиновники, и под их присмотром проходили все наши сборы. Мебель мы переправили в Швейцарию. Город, который столько раз являлся свидетелем его триумфа, Имре Кальман покидал в сопровождении официального эскорта.

С нами уезжали кухарка Мария Первич и воспитательница наших детей. Остальные слуги плакали при расставании и махали нам вслед, когда мы на двух машинах — впереди, в «мерседесе», я, затем в «кадиллаке» мой муж с детьми, кухаркой и бонной — тронулись в путь. Прощай, кальмановский дворец! Он стоит и по сию пору, хотя и подвергся некоторым переделкам. Сперва в нем разместился немецкий госпиталь, затем русские выхаживали здесь своих раненых, американцы отдали его под одно из учреждений ООН, а потом он был продан жилищной компании под частные квартиры. Дом окружал обширный парк с дорожками, обнесенными изящно подстриженной живой изгородью. Сколько же прогремевших на весь мир мелодий родилось здесь!..

На границе нас, конечно же, задержали: везем ли мы с собой деньги и драгоценности? Мы указали на венгерский флажок, прикрепленный к машине, предъявили венгерские паспорта, после чего нам было разрешено проследовать дальше.

Переночевать мы решили в Бад-Рейхенхалле. У каждого перекрестка, развеваясь на ветру, колыхались флаги со свастикой.

— Ты только взгляни на эту уйму флагов! — шепнул потрясенный Имре. Мы не узнавали хорошо знакомые места и радовались, что на следующее утро сможем уехать отсюда. Не останавливаясь в пути, мы пересекли Южную Германию и въехали на территорию Швейцарии. Снабженные официальными документами, мы путешествовали совершенно легально. И все же это не было путешествием: мы бежали, спасая свою жизнь. В тот год (1938) Имре исполнилось пятьдесят шесть лет.

Целью нашего путешествия был Цюрих, мы остановились в том же отеле, где не раз бывали в последние годы.

— В Цюрихе мы и останемся, — заявил Имре; он любил этот город, любил озеро. Мы прожили там несколько недель, и Имре стал поговаривать о том, чтобы купить виллу.

Мне эта идея не нравилась, равно как и сам Цюрих: все в этом городе было какое-то убогое.

— Нет, — сказала я. — Нам с тобой место в Париже.

И в угоду мне мы переехали в Париж, сняв дом на авеню Фош. Будучи русской, я обожала Париж, чувствуя себя там как дома. А Имре без устали уговаривал меня ехать дальше: он-то уже расслышал звуки военной тревоги.

В прошлом году нам не удалось как следует отметить пасхальные праздники: будущее рисовалось в таком мрачном свете, что настроение у всех было похоронное. И вот теперь мы впервые праздновали пасху на чужбине. «На сей раз в этот день не так скверно на душе, как в предыдущие годы, — писал мне Имре в поздравительной открытке. — Благодарю тебя за драгоценнейшую дружбу, священные доказательства которой ты дала мне в последние месяцы. Благодарю за то, что ты чувствуешь: мы принадлежим друг другу. А значит, мы впятером составляем нерасторжимое единство. Молю бога, чтобы так и оставалось впредь».

Мы попытались вести тот же образ жизни, что и прежде. Я давала вечера, и вскоре у нас сложился определенный круг друзей, к которому относился и Жозеф Поль-Бонкур, министр иностранных дел Франции.

— Ни за что не уедем из Парижа, — твердила я.

— Я должен думать о спасении детей, — вновь и вновь отвечал Имре. На этой почве у нас даже возникали ссоры.

Между тем уже была разорвана на части Чехословакия, кусок от нее достался даже Венгрии. А европейские политики заключили в Мюнхене соглашение с Гитлером — «во имя сохранения мира». Я не верила, что начнется война, хотя Гитлер вскоре протянул лапы к Мемелю[28].

Имре больше не вступал со мною в споры, он принял решение.

— В Париже я не останусь. Уеду с детьми в Америку.

Если ты останешься здесь, то наши пути разойдутся.

Он так и сказал: «наши пути разойдутся», — желая меня предостеречь. Эти слова запали мне в память и даже более того — вскоре обрели самостоятельную опасную жизнь.

Поль-Бонкур принял сторону Имре, ему как министру иностранных дел было ясно, что катастрофа приближается.

— Ты должна ехать с мужем и детьми, — уговаривал он меня. — Ты должна уехать в Америку.

За месяц до начала войны Имре отправился в американское консульство. Виза была нам выдана незамедлительно.

«Конте де Савой» — так назывался пришвартованный в генуэзском порту пароход, на котором нам предстояло отправиться за океан. В ожидании отплытия мы жили в гостинице «Мирамаре».

С какой же грустью укладывала я вещи, собираясь в дорогу. До чего не хотелось мне покидать нашу виллу в Париже на авеню Фош! Пожалуй, несмотря ни на какие доводы, я все же отказалась бы уехать, не раздавайся по ночам жуткий вой сирен. Как-то раз, когда сигнал воздушной тревоги вновь погнал нас в убежище, Лили укоризненно пробормотала спросонок: «Мама, в следующий раз, пожалуйста, разбуди меня за полчаса до тревоги, а то я не успеваю собраться».

В моем настороженном отношении к Америке отчасти была повинна и оперетта, репетиции которой шли как раз в то время, когда мы познакомились с Имре. Ведь мне часто приходилось слышать, как в «Герцогине из Чикаго» поется:

Город, где мы с лихорадочным нетерпением дожидались отъезда, был богат и прекрасен, но мы этого не замечали. И мужу, и мне было безразлично, что Генуя — четвертый по величине город Италии, важнейший порт на Средиземном море и резиденция епископа, что улицы ее оглашаются звоном семидесяти храмов. В тот момент нас мало трогала восхитительная красота купола Сан-Лоренцо, и нам даже в голову не приходило, что несколько веков назад в этом городе родился человек, по стопам которого мы намеревались отправиться: Христофор Колумб. Нас волновало лишь одно: как можно скорее тронуться в путь. И волнения наши были умножены троекратно: дети, все трое, как по команде разболелись, подцепив, очевидно, друг от друга тяжелую ангину. Приходилось опасаться, что с такими больными детьми нас не пустят на пароход, несмотря на все наши надежные документы.

Карли, правда, пошел на поправку, но у обеих девочек все еще держалась высокая температура. Выглядели они ужасно: в лице ни кровинки, губы синие, под глазами темные круги. В день отъезда я укутала дочек потеплее, а в автобусе по дороге в порт даже загримировала их, чтобы предательская бледность не так бросалась в глаза. Никто ничего не заподозрил — ни при проверке паспортов, ни на пропускном контроле у трапа. Мы выждали, пока пароход отплыл, затем уложили больных детей в постель и вызвали судового врача.

Карли вскоре выздоровел и много времени проводил на палубе, крутясь вокруг одной американской супружеской пары. Американцы стали расспрашивать его, кто он да откуда, далеко ли держит путь. Узнав, что перед ними сын композитора Имре Кальмана, они пригласили нас к своему столу. Мужчина оказался не больше не меньше как Самнером Уэллсом — советником президента Рузвельта по внешнеполитическим вопросам, а по занимаемой должности помощником государственного секретаря. Большую часть пути мы провели вместе с Уэллсом и его супругой, и это было, пожалуй, самое приятное знакомство на пароходе. Ну и, безусловно, самое полезное.

— Мистер Уэллс, — обмолвилась я как-то раз, — вид на жительство у нас действителен всего на три месяца. — (В ту пору на более долгий срок их и не выдавали.) — Помогите нам остаться в Штатах!

— Если у вас возникнут хоть малейшие трудности, тотчас же обращайтесь, — откликнулся он. — Меня всегда можно застать в Вашингтоне.

И Уэллс сдержал свое обещание.