Понедельник в матча-кафе

5. Стук колотушки. Май / Токио

«В Киото так много хороших университетов, а она зачем-то едет в Токио», — приговаривала бабушка. И вместо того, чтобы ответить ей: «Потому что хочу жить отдельно от тебя», я придерживалась пацифизма. Спорить с человеком, который тебя не понимает, бессмысленно. Я уверена в своей правоте, но понятия не имею, как в таком споре выиграть.

Сколько я себя помню, родители управляли лавкой традиционных японских сладостей «Хасиноя», которая начала свою историю триста лет назад. По словам бабушки, в отличие от других ресторанов и гостиниц в Киото, здесь не принято было иметь «хозяйку». Когда мой дедушка стал владельцем лавки, его жена, то есть моя бабушка, вообще там не показывалась. Вспоминая об этом, бабушка всегда презрительно фыркала.

Однако когда дедушка покинул этот мир и лавку унаследовал мой отец, времена изменились. Мама, как бывший специалист по рекламе, всюду бегала с энтузиазмом, заслужив прозвище Знаменитая Хозяйка. Она участвовала в продвижении, создала интернет-магазин, не говоря уже о том, что нынешнее процветание лавки, которая была на волоске от гибели, — ее заслуга. Но из-за этого родители почти не появлялись дома. А когда они приходили в школу, можно по пальцам сосчитать.

И да, бабушка вовсе не лукавила, когда говорила, что она меня вырастила. Отойдя от дел, она все время находилась рядом с единственным ребенком в семье — со мной.

Я всегда жила по правилам. Мне скорее давали инструкции, чем баловали как ребенка. Все было под контролем: длина юбки, увлечения, выбор кружка. Все мои дневники и письма друзей читались в мое отсутствие. И конечно, бабушка тщательно следила за тем, чтобы у меня не появилось вредных привычек.

В старшей школе я твердо решила: после выпуска покину Киото и уеду поступать в университет, подальше от дома.

И вот я уже десять лет живу в столице. И кансайский акцент почти пропал.

Я прислонилась лбом к стеклу. Пейзаж за окном, подпрыгивая, проплывал мимо.

В последние дни Золотой недели[9] я направлялась на синкансэне[10] в Киото. Прошло уже пять лет. В последний раз я была дома, когда мне было двадцать четыре и я второй год работала в компании.

Я резко застыла, когда объявили, что следующая станция — Киото. Почему же я волнуюсь, возвращаясь домой? Разве родина — не то место, где чувствуешь покой?

В прихожей я увидела госпожу Юкино.

— С возвращением.

От ее теплой улыбки я сразу почувствовала себя уютнее.

Госпожа Юкино — моя тетя, жена младшего брата отца.

Я училась в третьем классе старшей школы, когда тетя Юкино приехала к нам из Тибы. Ей тогда было лет тридцать пять, и она выглядела очень молодо для своего возраста. Спокойная, ненавязчивая и никогда не повышающая голос тетя Юкино.

Они с дядей жили через два дома, поэтому она практически каждый день приходила готовить еду с бабушкой и помогать с уборкой. Мне казалось, что мы живем вместе. И я, и родители благодарны ей за то, что она заботилась о нашей эксцентричной бабушке без каких-либо жалоб.

Мне не удалось выяснить, почему тетя Юкино называла ее госпожой Тадзу. Скорее всего, бабушка просто не позволяла называть себя мамой человеку, который приехал из другой части страны. Недостаток бабушки заключался в том, что она выстраивала стену между собой и теми, кто приехал из другого региона. Хотя, как по мне, достаточно было просто любить Киото.

В гостиной, куда я проследовала за тетей Юкино, в кресле-качалке сидела бабушка. Она смотрела телевизор.

Меня она не удостоила даже взглядом. Стоило нехотя произнести: «Я дома», бабушка наконец посмотрела на меня и ужаснулась:

— Что это у тебя с головой?!

Мы не виделись пять лет, а она сразу начала с критики. Ничего удивительного, но я все равно тяжело вздохнула. Мне очень нравилась и эта короткая стрижка, и пепельный цвет. До самого выпуска из старшей школы по указанию бабушки я носила волосы до плеч, а о смене цвета и речи не шло: только свои черные волосы. Наверное, новой прической я выразила свой протест.

Тетя Юкино крикнула мне с кухни:

— Обед готов. Поешь?

— Ага.

Папа с мамой, похоже, на работе. Конечно, ведь самый сезон для лавок с традиционными сладостями. Помыв руки в уборной, я вернулась в гостиную, где бабушка уже с кем-то разговаривала по стационарному телефону. Приторным вежливым тоном.

На столе стояли тирасидзуси[11] и очень много кинси тамаго[12]. Кроме того, вплотную друг к другу были выставлены мисочки. Перец фусими, приготовленный на пару. Зеленый лук кудзе и скумбрия в мисо-соусе. Суп с юбой[13]. Разнообразные продукты из Киото. Я невольно сглотнула слюну.

Закончив телефонный разговор, бабушка села на свое место и сказала тете:

— Завтра в одиннадцать придет председатель муниципалитета, приготовь оусу.

— Хорошо. А в качестве подарка сделаю касивамоти[14], — ответила тетя Юкино, расставляя маленькие тарелки.

Оусу — это простой в приготовлении матча.

До замужества для тети Юкино существовало только два вида чая — зеленый и черный, поэтому поначалу она не знала, что такое оусу, и пришла спросить у меня, старшеклассницы. Потому что бабушка не принимала никаких вопросов.

Но теперь тетя Юкино разбиралась во всем. И в традиционных блюдах Киото, и в сладостях, которые нужно преподносить в качестве подарка.

Бабушка взглянула на меня:

— Как поживает Кицубэй?

Кицубэй — единственный сын владельца чайной лавки «Фукуидо». Наши семьи общались поколениями, и такое взаимодействие чайной лавки и лавки сладостей обеспечивало обеим поток покупателей.

В Токио открывали филиал «Фукуидо», поэтому в феврале Кицубэй переехал в столицу.

— Думаю, у него все хорошо. Я виделась с ним только в январе. Мастер сказал, что Кицубэй занят, но улыбается гораздо чаще, чем раньше.

Владелец галереи в Киото, Мастер, своего рода местная знаменитость. Несмотря на простоватую наружность, он превосходно организовывал разнообразные события.

Одно из них — матча-кафе в начале года в кофейне «Марбл». Он тогда попросил содействия у нашей лавки, поэтому я и перемолвилась парой слов с Кицубэем, который также был привлечен к работе.

— С нетерпением жду твоего камисибай, Мицу. Спасибо, что приехала в выходной, — сказала тетя Юкино, заставив меня покраснеть.

Поступив в Токийский университет, я присоединилась к драматическому кружку. Однажды я разыгрывала камисибай на встрече новых студентов, и было настолько весело, что я подумала: «Это то, чем я хочу заниматься!»

Плюс в том, что можно самому всем распоряжаться, да и расходы минимальные. Нужно всего лишь пространство метр на метр, чтобы стоять и менять картинки, и я могу делать представления хоть на улице, хоть в помещении без какого-либо дополнительного оборудования. Я начинала с детских садов, домов престарелых, локальных фестивалей, и постепенно все больше людей интересовались мной. Стоило мне один раз выступить, как меня все чаще стали приглашать снова сделать представление.

Поэтому, когда после выпуска я устроилась работать на почту, в качестве хобби я продолжила выступать с камисибай.

Тетя Юкино услышала о моих успехах от Мастера и захотела посмотреть. Она подрабатывала в культурном центре и попросила меня выступить на мероприятии ко Дню детей. Я была рада этой просьбе. И именно поэтому, тщательно подготовившись, приехала домой.

Выпив одним глотком суп, я уже собиралась ответить тете, как в разговор вмешалась бабушка:

— Разве этот твой камисибай сейчас популярен?

Раньше, когда мы с тетей Юкино смотрели и обсуждали видео в интернете, бабушка говорила, что «мы просто гоняемся за трендами и ведем себя легкомысленно». Ей просто хочется найти к чему придраться. Поэтому я не смогла заставить себя рассказать о достоинствах камисибай.

Я молча жевала перец. Бабушка шумно жевала сибадзукэ[15].

Закончив обедать, мы с тетей разговаривали на кухне, моя посуду и протирая стол. Убрав за собой, мы вернулись в гостиную.

Бабушка сидела в кресле-качалке с прикрытыми глазами, приложив ладонь ко лбу.

Я с самого начала заметила, но сейчас убедилась, что у нее нездоровый цвет лица. Ей плохо? Чувствуя, как колотится сердце, я спросила:

— Бабушка, выпьешь чаю?

Приоткрыв глаза, она ответила да. И, когда я уже собралась идти на кухню, внезапно окликнула меня:

— Чей камисибай ты показываешь?

Я обернулась. Сердце словно подпрыгнуло. Бабушке интересно!

— Миядзавы Кэндзи, — не без гордости ответила я.

Бабушка изумленно воскликнула и продолжила:

— Ты понимаешь Миядзаву Кэндзи?! Его ведь так сложно читать. Тем более рассказывать об этом другим людям. Это такое большое дело!

«Дзынь!» — внутри меня словно разверзлась темная пропасть. Не замечая, как я падаю в нее, бабушка вдруг разговорилась:

— Я очень удивилась, узнав, что ты начала заниматься камисибай в университете. В детстве ты была такой плаксой, Мицу, такой неуклюжей, постоянно падала, и я думала, все ли с тобой в порядке. Поэтому я поверить не могла, что ты выступаешь перед людьми.

Она рассмеялась. Как всегда… Надо просто слушать и молчать.

Но я не могла. Из-за гнева ли, из-за обиды или из-за чего-либо еще я не могла остановить эту клокочущую ярость.

— Почему?.. — смогла я выдавить из себя, обращаясь к бабушке, которая вдруг посерьезнела. — Почему ты все время придираешься к тому, что я делаю?!

Бабушка нахмурилась:

— Я лишь учу тебя, как не упасть в лужу.

— Что бы я ни делала, ты никогда не признаешь этого! И так с самого детства! И когда я научилась кувыркаться назад, и когда выбирала книгу, и даже когда меня взяли в школу, поступить в которую было очень сложно… И так можно перечислять долго — ты постоянно придираешься!

— Ты до сих пор помнишь про кувырки?

— Помню! И всегда буду помнить! Ты не понимаешь, как твое безразличие может ранить!

Бабушка молчала. Я тоже смолкла.

Не выдержав, я выбежала из гостиной и прошмыгнула мимо тети Юкино, застывшей с тремя чашками чая на подносе.

Некоторое время я просто лежала на кровати у себя в комнате.

По щеке скатилась слеза. Высказав все бабушке, я почувствовала раскаяние.

Сколько ей лет? Кажется, восемьдесят два. Мне не хотелось говорить подобного и создавать гнетущую атмосферу. Ведь я даже не знаю, когда мы увидимся снова.

Я осознавала, что не могу больше терпеть. Больше всего я хотела наконец получить одобрение бабушки.

Я встала с кровати и взяла сумку с набором для камисибай.

Деревянная рамка, которую я привезла из Токио. Я так долго искала и наконец нашла ту, что мне понравилась. Она была тяжеловатой, но перемещать картинки не составляло труда, и, ко всему прочему, выглядела она максимально традиционно. Эта рамка стала той самой волшебной сценой, погружающей зрителей в мир камисибай.

С собой я привезла и произведения Миядзавы Кэндзи.

«Ты понимаешь Миядзаву Кэндзи?!» Игла, которую бабушка вонзила в меня, плотно засела в сердце. Она задела самое уязвимое место.

То, что сложно разглядеть в его произведениях, я понимала. Поэтому несколько раз перечитывала множество его сочинений. Я понимаю их по-своему и люблю. С самого детства.

Мне тогда было девять. Занятые на работе и возвращавшиеся домой глубокой ночью родители. В тот день они уехали в командировку. Вечером пришел тайфун, и ночью на улице очень громко завывал ветер.

Все ли хорошо у мамы с папой? Не унесет ли наш дом ветром? Мне было некомфортно в темноте, но даже включив лампу я не могла уснуть.

Заметив, что из-за закрытой двери пробивается свет, бабушка зашла ко мне.

— Не можешь уснуть? — спросила она.

Я кивнула из-под одеяла, на что она пробубнила: «Вот трусиха» — и ушла, но вскоре вернулась.

— Давай книжку почитаю.

Я удивилась. Оказывается, бабушка ходила за книгой. Она улеглась рядом, нацепила очки и открыла книгу.

И начала читать.

Это была «Звезда козодоя» Миядзавы Кэндзи. Бабушка впервые читала мне, к тому же у нее здорово получалось, поэтому я с большим интересом слушала. Но тогда козодой казался мне несчастным персонажем. Его считали безобразным, ему жалко было есть насекомых, он не делал ничего плохого, был добрым, но постоянно сталкивался со сложностями. Когда он в итоге стал звездой, мне было так страшно и грустно, что я расплакалась. Я думала, почему же бабушка выбрала именно эту историю в ночь, когда мне и так было неспокойно.

Когда я расплакалась, бабушка отругала меня:

— Не плачь! Козодой стал красивее любой другой птицы! Понимаешь почему? Потому что он всеми силами стремился в небо!

В книге не было картинок. Это был рассказ из собрания сочинений Миядзавы Кэндзи. Бабушка наверняка перечитывала его несколько раз. Страницы были совсем потрепанные.

— Его больше никто не может ранить, и он тоже никому не причинит вреда. И он светит для всех. Теперь у козодоя все хорошо, — сказала бабушка, глядя в книгу.

Вслух она больше не читала, но, оставшись лежать рядом, продолжила чтение про себя. Я не хотела отвлекать ее разговорами и неожиданно уснула, а когда проснулась рано утром, то удивилась, увидев, что бабушка спала рядом.

«Теперь у козодоя все хорошо». Я до сих пор вспоминаю эти ее слова.

Спустя два часа затворничества мне захотелось пить, и я пошла на кухню. Бабушки в гостиной не было. Тетя Юкино уже готовила ужин. Я подошла к ней:

— Простите, давайте я помогу.

— Не надо, не надо. Я уже закончила. Будешь мушмулу?

Она рассказала, что фрукты прислали из ее родной Тибы. Не успела я ответить, как она достала их из холодильника, откинула на дуршлаг и тщательно промыла. Я снова заглянула в гостиную и спросила:

— А бабушка?

— Задремала в комнате.

Так и знала, что ей нездоровится. Наверняка ей стало хуже после моих слов.

А если… Если бабушка заболеет? Сердце заколотилось. Поразмыслив, я заговорила с тетей:

— А… Бабушка как будто не очень хорошо себя чувствует, да?

Не в силах сдержаться, тетя Юкино рассмеялась.

Пока я стояла растерянная, тетя, выкладывая мушмулу на блюдо, сказала:

— Прости, что рассмеялась. Не беспокойся, это просто редкий дневной сон. Со здоровьем у нее полный порядок, а кости лет на двадцать моложе ее самой. Вот насколько она здоровая.

Тетя Юкино села за стол. Я последовала ее примеру. Она взяла одну мушмулу и ловким движением очистила ее.

— Госпожа Тадзу всю ночь не могла уснуть от радости, что ты приедешь. С самого утра постоянно смотрела на часы, звонила на станцию, чтобы уточнить, по расписанию ли прибудет поезд. Если снаружи доносился звук, то она смотрела в окно, чтобы проверить, не ты ли это пришла. А для обеда она составила целое меню.

Я уже догадалась. На обед приготовили только мои любимые блюда. Те идеально тонкие кинси тамаго точно приготовила сама бабушка. Тетя передала мне очищенную мушмулу:

— Однако стоило тебе приехать, как она сразу начала язвить. Я даже удивилась.

Я взяла мушмулу. Она была сочная, и, положив ее в рот, я ощутила приятную сладость и свежесть. Мне даже показалось, что этот вкус очень напоминает саму тетю.

— Госпожа Тадзу хороший человек. Она постоянно говорит о тебе.

— Разве что одни гадости, — ответила я, чтобы скрыть смущение. Тетя чуть склонила голову набок:

— Гадости? Госпожа не говорит о людях, которые ей не нравятся. Она либо любит, либо ей все равно.

Я посмотрела на нее. Тетя искренне улыбнулась:

— Каждый вечер она смотрит прогноз погоды по всей стране. И приговаривает, нет ли дождя в Токио, не холодно ли там. Если сообщается о землетрясении в столичном регионе, даже если всего в один или два балла, то она ходит по комнате, пока точно не удостоверится, что все хорошо. Спроси ее.

Я с трудом могла представить бабушку такой. На стол упало несколько теплых слезинок.

Бабушку я… и ненавижу, и люблю, и не выношу, и обожаю, и хочу отвернуться от нее, и хочу пожалеть. Непонятные чувства. Ничего не могу с этим поделать.

Мне стало больно и захотелось уйти из-за одолевающих противоречий.

И все же я очень переживала и хотела, чтобы она была здорова.

Козодой, который стал звездой, тихо сияет и сейчас. Пребывая в покое.

Но я не звезда. Я живу. На этой земле. Поэтому меня могут ранить чьи-то слова, так же как и я могу ранить кого-то. Но если я всеми силами буду стараться жить, то, наверное, смогу сделать так, чтобы каждый сиял хотя бы немного. Может быть, это и сделает меня «нормальной».

Тетя Юкино почистила еще одну мушмулу и протянула мне. Я чуть покачала головой:

— Я сама почищу. Спасибо.

Тетя с улыбкой кивнула и съела фрукт сама.

Я уже собиралась вернуться к себе в комнату, как остановилась у двери. Из приоткрытого прохода виднелась спина бабушки. В руках она держала камисибай. «Матасабуро — парень ветров». Улыбаясь, она ласково поглаживала обложку книги. В произведениях Миядзавы Кэндзи обычно один главный герой. Он слабый, безобразный, глупый и совсем неидеальный. Все его герои смешные и немного печальные, но с невинной и богатой душой. Получая благословение, испытывая страх, мы сталкиваемся с эмоциями, которые не можем контролировать. Поэтому я очень люблю миры Миядзавы Кэндзи.

Глядя на бабушку, я невольно усмехнулась. И, выдохнув, открыла дверь полностью.

— Бабушка, опять ты без спроса ко мне входишь! Не трогай мои вещи без разрешения!

Бабушка обернулась и убрала руки с камисибай.

— Я не трогаю. Просто смотрю.

— А вот и неправда.

Да, именно это я давно хотела сказать. Хотела поссориться. Не молчать. Не позволять делать из себя дурочку.

Я велела ей сесть на кровать. Недоверчиво посмотрев на меня, она все-таки пересела.

На коробку, что стояла напротив кровати, я водрузила маленькую доску. Поверх поставила рамку для камисибай и приготовила сцену.

Бабушка, я выросла. Я больше не та маленькая плаксивая девочка. Я зарабатываю деньги и оплачиваю аренду, еду и электроэнергию. Грущу, когда что-то не получается на работе, сильно влюбляюсь, но твердо стою на ногах. Я научилась бороться с тараканами, вкусно готовить таро[16] и переживать ночи, когда меня охватывает беспокойство.

— Смотри.

Я могу быть кем угодно. Ехать куда угодно. Могу быть крабом и сидеть в пруду, превратиться в слона и помочь другу, обернуться птицей и лететь по небу, стать лошадью и скакать по земле.

Колотушка зазвучала: «Тук-тук, тук-тук».

— Давай-давай, Матасабуро, парень ветров. Сдувай зеленые орехи, сдувай кислую айву.

Бабушка, словно маленькая девочка, завороженно наблюдала за представлением. Я заметила, как сияли ее глаза. Будто маленькие звезды на ночном небе.

— Дуй, дуй, дуй!

Я повышала голос и увлекала бабушку в историю. Став юношей, который родился в день бури и превратился в ветер.