Пообещайте мне любовь

Глава 1

Порой любовь как ночь темна,

И адской мукою она

Стать может вместо рая,

Стать может вместо рая.

Бывает так — в недобрый час,

Лишь для того, чтоб мучить нас,

Она нас выбирает,

Любовь нас выбирает.

Бывает так — в толпе людской,

Чтоб стать проклятьем и тоской,

Она нас выбирает,

Любовь нас выбирает.

Но, если скажут вдруг:

«Хочешь, сам любовь выбирай свою!»,

Я, поглядев вокруг,

Знаю, взял бы вновь

Ту же самую.

Мюзикл «31 июня»

— Эрик, ты уверен?

— Да, мама.

Эрику невозможно было отказать, это не получалось ни у кого в доме. Обаяние его отца, помноженное на солнечный характер самого мальчишки, действовало безотказно. Иногда, глядя на него, Анита думала, что таким был и Крис в юности, когда он еще не узнал все страшные стороны жизни.

На счастье родителям и остальным, Эрик никогда не пользовался своим обаянием в корыстных целях; скорее всего, он даже не понимал своего воздействия на окружающих. И мальчик, кажется, влюбился в одну из госпожей Девяносто седьмого Дома.

— Солнце, ты хорошо подумал? — Анита взъерошила волосы своего старшего. — Ведь здесь браки устраивают родители, точнее, мать. Ты же эту девушку и не знаешь толком, ну и что, что она несколько раз к нам приезжала?

— Мам, ну, она такая… Она мне, правда, нравится! И я ей нравлюсь, и, вообще, я же только в гости съезжу!

«Ну, еще бы ты ей не нравился! — подумала Анита. — Ты же сын Старшей госпожи не самого заштатного Дома, ты красив и похож на инопланетника, за которыми они все гоняются, только характер у тебя венговского парня»

Эрик

Мама за меня переживает, а что такого страшного? Эта госпожа… она особенная, не такая, как все. И относиться она ко мне будет по-особенному, я знаю! Да, я слышал, как меня за глаза называли «избалованный щенок», но мнение той госпожи меня не волнует: кто она такая — просто одна из служанок! А для госпожи Стейфайнии я буду самым лучшим, идеальным, буду делать все, что она захочет! Я хочу такую же семью, как у моей мамы. И даже второй муж нам не помешает, вон, как мама любит Эмиля, а папа никогда не то, чтобы не обидел его, он даже грубого слова никому не позволит о нем сказать! И я знаю, что Эль безумно любит их обоих и нас, всех детей. И я за него порву любого! И у меня так же в новой семье будет.

Эрик уже понимал, что он очень ошибся. Госпожа Стейфайния, которая была такой ласковой, внимательной, так красиво ухаживала за ним в мамином доме — она изменилась. Он не мог понять, что она хочет: она явно злилась, в красивых глазах плескалось еле сдерживаемое раздражение, а потом и настоящая ярость, от которой ему было почти физически больно. Он не понимал, что делает не так, и от этого паниковал еще больше.

Оказывается, жизнь в родном доме совсем не подготовила его к таким вот перепадам настроения женщины, даже любимой. Кажется, бывшей любимой. Ему также было понятно, что он не будет на полном серьезе стоять перед женой на коленях, с плохо скрытым ужасом рассматривая игрушки в ее руках. Да, он знал, что дома и отец, и Эмиль выказывали маме уважение не только на людях, но и наедине. И он не удивился бы, если бы застал кого-нибудь из них перед мамой на коленях, но это было другое… Это были и их игры, и любовь, и благодарность и — очень редко! — действительно заслуженное наказание.

А здесь и сейчас он не мог переступить через себя, через свою гордость. С ужасом он поймал себя на мысли, что эта женщина пока не заслужила его уважение. Так думать нельзя, но…

На самом деле он и стоял на коленях, и подчинялся желаниям своей возможной новой госпожи… и понимал, что такое происходит только один раз. Как только она его отпустит, он позвонит маме. Мама никогда его не ругала за неправильные решения, он знал, что и сейчас она точно не скажет злорадное: «Я же говорила, а ты не послушал!».

Нет, он сам, первый, извинится и попросит у нее прощения за то, что дурак, что расстроит ее своим рассказом, за то, что подставил ее своим поведением: хочу — не хочу, еду к будущей жене — не еду…

А госпожа прекрасно понимала, что новый наложник, практически уже ее муж — где-то не с ней, думает о своем. И энтузиазма в его глазах она не видела. Красивый зверек, очень красивый, которым она планировала хвастаться перед всеми подругами, вот только характер его надо подправить, конечно, но в этом и есть самое удовольствие — в ломке. И этот красивый молодой мужчина от нее ускользал… Где это видано, чтобы приказы госпожи выполнялись машинально, она не чувствовала его отклика, восторга от того, что ему уделяют внимание? Может, пора уже начинать воспитывать понемногу?

Госпожа так на него посмотрела, что Эрик опустился на колени и пополз, как полагается… Он все еще надеялся, что она засмеется и скажет что-то вроде: «Встань, наедине ты можешь не опускаться на колени!». Но госпожа Стейфайния посмотрела на него удовлетворенно и велела снять рубашку.

Эрику даже в голову не пришло надеть традиционную гаремную, с запАхом, поэтому он расстегивал пуговицы, а госпожа еле заметно кривила губы, сдерживая гнев.

Теперь перед ней стоит наложник, обнаженный до пояса, и она проводит длинными ухоженными ногтями по его коже, надавливая посильнее. Это должно осчастливить любого мужчину, но Эрик почему-то не чувствует никакого восторга и возбуждения. Что-то его понятие эротических игр включает другое… В Доме никто не знал, но отец как-то отвез его в Венгсити, в бордель, и Эрик, преодолевая смущение, выбрал девушку… Конечно, все это было с ведома и, более того, по инициативе его мамы, и сестра была в курсе, очень веселилась при этом, и Эмиль знал. А его отец долго отбивался в этом заведении от предложения пригласить и для него красивую девушку, причем деньги, которые он должен был бы заплатить, кажется, не играли совершенно никакой роли. Ну да, Эрик знал, что папа вызывает интерес женщин до сих пор, но никогда не видел этого воочию.

А тогда он смотрел и завидовал — как легко и непринужденно тот общается с женщинами, как отказывает им так, что они все равно чувствуют себя польщенными — смотрел, гордился отцом и тем, что они с мамой так доверяют и любят друг друга, что она спокойно отпускает его в это заведение, и ей даже в голову не придет сомневаться в его верности.

Он сам тогда, конечно, не знал, куда деваться от смущения, но девушка все прекрасно понимала, хотя вначале она приняла его за инопланетника и очень удивилась, узнав, что он рожден на Венге.

Вообще-то родители этим хотели дать ему выбор — ты можешь улететь на Землю, как — это уж их проблема, и жить там. Попробуй сейчас традиционные земные отношения, чтобы было, с чем сравнивать.

Конечно, любому понравится, когда тебе делают приятно, причем с искренним желанием, но все-таки Эрик родился и прожил жизнь здесь. Отношения между родителями его восхищали, Эмиля он любил, как второго отца, поэтому другая планета его совершенно не прельщала. Ведь в большинстве Домов госпожа заботится о мужьях и наложниках, а мужчины ее искренне любят; главное, чтобы ему дали сделать собственный выбор, и в его семье все будет хорошо!

Госпожа Стейфайния посмотрела на полосы от ногтей, проступившие на смуглой коже будущего мужа, потеребила острыми ноготками его соски. Взяла приготовленный зажим, нацепила на сосок — мужчина вздрогнул от неожиданности, посмотрел ей в лицо изумленными глазами. Он уже заработал наказание, и, плюс к этому — совсем не умеет терпеть, да еще и глаза поднимает без позволения. Она практически не играла с этим экзотическим парнем у него дома, но не думала, что все так запущено. Впрочем… это же весело будет — ломать инопланетника, который здесь совершенно легально! А с мужем можно делать все, что угодно, только не калечить. Хи, зажимы в разных интересных местах, на нежной коже, никого еще не покалечили, а правила безопасности она знает, свое имущество сильно портить не будет.

А потом пусть в гареме его поставят на место, потому что его дерзость, конечно… да Стефи даже и не припомнит мужчины, который вел бы себя подобным образом.

В своей комнате она его точно оставлять не будет — не заслужил, пусть Старший поступает с ним так, чтобы утром ее ждал более покорный будущий муж.

Эрику, сдерживавшемуся из последних сил, вовсе не показали его комнату, где он собирался чуть-чуть прийти в себя, отдышаться и позвонить маме. Его отправили в гарем, знакомиться и «устраиваться на ночь». Он начинал понимать, что еще ничего не закончилось, все только начинается.

Демонстративно проигнорировать приказ госпожи он мог, наверное… просто успеть набрать домашний номер, который стоял у него в быстром наборе, и попросить его забрать отсюда. Он был уверен, что мама заберет его тут же, как только получит известие. Но так подставить ее он не мог. Никакого наказания он не боялся, наоборот, он боялся, что мать будет защищать его перед всеми, и это будет стоить ей очень больших проблем с Советом. Все-таки правила поведения существуют, и они должны быть одинаковы для всех.

«Будь все проклято, меня сегодня ждет очень длинная ночь до того, как все закончится…»

Эрик, на волне злости на себя самого, дрался с удовольствием и достаточно хорошо. С мстительным удовольствием он въехал кому-то в нос и по закапавшей теплой крови понял, что попал. Ему было наплевать, какие следы останутся у него на лице и, тем более, как он разрисует нападавших.

«Дерешься, как девчонка», — вспомнил он один из континентальных фильмов. До совсем подлых приемов он не дошел, но…

Это продолжалось до тех пор, пока один из мужчин по знаку Старшего не набросил ему на голову покрывало, которым его затем и спеленали. Замотанного с головой в какую-то тяжелую тряпку Эрика бросили на пол, двое давили ему на плечи, держа руки, кто-то снимал штаны. Дома Эрика никто никогда не трогал — попробовал бы кто-нибудь хотя бы посмотреть не так на сына Старшей госпожи, брата наследницы и сына Старшего по гарему!

Так что сейчас он получил по-полной, малодушно радуясь, что никто его лица не видит, и даже если бы он что-то говорил или кричал, не услышали бы тоже.

Сколько их всего было — он не понял, точнее, потом уже не считал. Раньше он слышал рассказы о подобном, но считал их чем-то вроде фильмов ужасов, которые любят снимать на Земле. А теперь оказалось, что все это правда, и так бывает тоже… Он бы, наверное, попробовал уговорить его не трогать, просить, обещать, но такой возможности ему не дали, да и, помнится, в тех рассказах никаких уговоров не было, просто была прописка. Пожалуй, он все-таки порадовался, что покрывало не давало ему видеть их довольные лица — а какими они еще должны быть? — и они не могли видеть его. Вроде бы тогда это и не с ним было.

«Как… как эти мелкие такое терпят? Ведь, получается, это правда — новый гарем — новая прописка… мне двадцать четыре, и я чувствую, что сейчас сдохну… или надо привыкать к этому с малькового возраста… мерзость какая…» — проклятая тряпка мешала двигаться, отбиваться, дышать, но почему-то не дала потерять сознание хотя бы от нехватки кислорода. А в голову мысли лезли совершенно ненормальные — какое ему сейчас дело до судьбы мальков, меняющих гаремы? Его собственная задница должна волновать.

Наверное, калечить его они не собирались — госпожа ведь собиралась вызвать его завтра утром, поэтому по-своему позаботились перед изнасилованием — щедро шлепнули смазки. Но к дикому, совершенно нереальному унижению все равно добавилась такая же дикая боль — он не собирался признаваться, что это его первый раз в таком положении. Наверное, это знание доставило бы его насильникам дополнительное удовольствие — так что хотя бы этого он их лишил. А у него… да, вот такой первый раз.

Тряпку с него сдернули и поток кондиционированного воздуха обдул мокрое и разгоряченное лицо. Руки тоже отпустили. Эрик пытался проморгаться от пелены в глазах, дышал и не чувствовал ничего. Кажется, он даже как говорить, забыл. Кажется, он в этом гареме и не говорил ничего, не успел как-то…

Из мутной пелены перед его лицом появилось чье-то лицо: блондин, с характерными сросшимися бровями… впрочем, они все здесь такие, похожие. Эрик хотел как-то дернуться, отодвинуться, а потом передумал. Он просто смотрел.

— Слушайте, мы не перестарались? — озабоченно спросил склонившийся над ним. — Ну, кажется, дышит. А вдруг госпожа завтра передумает и нас накажет?

— Да, вроде бы, следов и нет… Когда еще инопланетника отымеешь? А он же, похоже, будущий муж, так что прописка должна быть. Может, завтра госпожа, и правда, запретит его трогать?

— Так, разошлись все, развлечения закончились, — послышался еще один голос. — А ты, — обратился он уже к Эрику и, наверное, это и был Старший по гарему, раз он командовал, — вон там, в углу, душ, приводи себя в порядок. Ляжешь здесь, пока тебе не велели комнату выделить.

Наверное, действительно было поздно, потому что гаремники быстро разошлись, а, может быть, они не хотели оставаться здесь — мало ли, вдруг игрушку испортили слишком сильно и накажут того, кто первым на глаза хозяйке попадется.

Эрик немного полежал, собираясь с силами, причем именно в этот момент проклятое сознание решило, что можно бы его покинуть, нет, чтобы раньше… но ему удалось привести себя в чувство и по стенке дойти до дущевой кабинки. Там он стоял то ли под теплыми, то ли под холодными струями, стараясь отмыться. Он намыливался каким-то гелем, в первый момент чуть не закричав он боли, когда вода и мыло попали на израненную кожу. Потом как будто подействовало обезболивающее — видимо, он просто притерпелся к боли.

Выбравшись из душа, он понял, что так, голым, и пойдет в свой угол, где виднелась кучка одежды. К счастью, в гаремном зале действительно никого не было. Он с трудом натянул на влажное тело рубашку и штаны, которые даже не порвали, и только тут вспомнил о браслете с часами-мобильником. К счастью, модель была водоотталкивающая, поэтому выдержала купание. Она даже броски и удары в драке выдержала, хорошо, что в его доме на таких вещах не экономили.

Эрик посмотрел на мобильник и понял, что прямо сейчас он не будет звонить в свой дом. Посреди ночи, чтобы всех поднять в мамином доме и чтобы все знали, в каком он состоянии… Нет, он позвонит утром, главное, не заснуть сейчас и проследить, чтобы никто сюда не вошел — иначе придется сразу набирать номер.