Последний мужчина Джоконды

Глава четвертая. Дома хорошо

Подходя к своему дому, первым, кого увидел Винченцо, был отец. Сильвано сидел на большом ящике посреди широкого двора и что–то чертил прутиком на земле, держа его в левой руке. Винченцо ускорил шаг. Подлетев к ошеломленному отцу, он схватил его в охапку и закружил в своих объятиях точно так же, как когда–то сам Сильвано кружил его, вернувшись с работы.

— Винченцо! Сынок! Задушишь! — завопил Перуджио–старший.

— Отец! Как я рад тебя видеть! — воскликнул Винченцо, отпуская отца.

Сильвано поморщился, явно от боли, и потер правое плечо.

— Что с твоей рукой? — насторожился сын.

— Ничего страшного, сынок. Ремень на молотилке лопнул, и меня хлестнуло концом по плечу. Не волнуйся. Все уже зажило. Побаливает иногда, вот как сейчас, но терпимо. Ты лучше скажи, когда ты приехал?

— Только что, — улыбнулся Винченцо, и отошел на шаг, чтобы получше рассмотреть отца. — Ты поседел, папа. Наверное, много работаешь? Братья помогают?

— Конечно, помогают. Даже Федерико. Этот, правда, больше ворон считает, да на девчонок засматривается, но, думаю, что скоро и он возьмется за ум. Антонио, наконец–то, решил жениться.

— Да–да! Знаю. Мне Конкордия написала в письме об этом. Говорит, что невеста у него просто сказочная красавица. Я именно и постарался подгадать с приездом, чтобы успеть на свадьбу. Антонио, наверное, горд собой и светится, как лампочка Эдисона.

— Это точно. И, знаешь, что этот шельмец придумал? Хочет на нашей земле поставить пару теплиц, чтобы выращивать овощи круглый год.

— А что такое «теплица»?

— Это такое сооружение из стекла, полностью закрытое. Внутри сохраняется тепло, да и солнце прогревает внутреннюю часть. Можно, еще и печку какую–нибудь поставить. И вот тебе урожай круглый год.

— Это он сам придумал? — восхитился Винченцо.

— Нет. Прочитал в какой–то книге или в журнале.

— Не знал, что этот дикарь умеет читать, — засмеялся сын.

Сильвано, понимая, что Винченцо пошутил, отвесил ему легкую символическую пощечину, и, погрозив пальцем, произнес наигранно сурово:

— Не смей так говорить о старшем брате, балбес городской, даже в шутку.

— Хорошо, отец. Я буду шутить над ним по–другому и не в твоем присутствии. И… Папа… — Винченцо стал серьезным и немного грустным. — Прости меня. Я знаю, что разочаровал тебя. Поверь, я этого не хотел.

— Ты счастлив, Винченцо? — вдруг спросил Сильвано, глядя на сына.

— Не совсем, — чуть подумав, ответил сын. — Я думал, что у меня получится стать художником, но не вышло. Я всего лишь декоратор.

Отец внезапно рассмеялся, обнял сына и прижался к нему небритой щекой.

— Мальчик мой! Как хорошо, что я снова вижу тебя. Но пойдем в дом. Там уже наверняка все встали.

Конкордия, услышав шум, сбежала вниз в одной ночной рубашке. Она растолкала братьев Антонио, Марка и Федерико, обогнула Сильвию, и с разбегу бросилась на шею Винченцо.

— О, Мадонна! — всплеснула руками мать. — Конкордия, в каком виде ты встречаешь брата! Немедленно отпусти его и пойди, оденься, как подобает добропорядочной девушке. А вы, великовозрастные бездельники, чего встали как соляные столбы? Прости, Господи! Винченцо, оболтус! Тебе следовало, для начала обнять мать, а потом уже всех остальных. И не забудь попросить у меня прощение за свои проступки, а не то я тебя поколочу своей новой скалкой, как раз и предназначенной для таких целей. Ну! Иди же сюда, мой мальчик.

Клаудия протянула руки к сыну, и тот поспешил обнять мать, попутно отмечая, седую прядь на правом виске и новые, уже закрепившиеся морщины на лице. Мать немного сутулилась, чего раньше за нею не наблюдалось и ладони, гладившие его лицо и волосы, стали более грубыми и шершавыми. Клаудия плакала, радостно улыбаясь, и все не могла оторвать глаз от сына.

— Какой ты стал важный, красивый. Сразу видно, что приехал из Парижа. Шляпа, пальто… — она коротко размахнулась и… влепила ему звонкую пощечину.

— Скажи мне, Винченцо. Скажи честно. Как получилось, что ты не сгорел со стыда и твои глаза не лопнули, оттого что обманул свою семью и уехал из Милана в Париж? Ты, словно вор, собрался потихоньку и сбежал от несчастного Фабрицио, который потом неделю не мог уснуть, не зная как сообщить мне, что ты пропал. Бедняга думал, что ты утонул в каком–нибудь местном пруду, или тебя убили разбойники.

— Мама, прости меня, пожалуйста! Прости! Прости! Прости! — он взял ее ладони в свои и целовал их после каждого своего слова. — Я же оставил Фабрицио письмо, где все написал.

— О, Мадонна! — вскричала мать, всплеснув руками так, что Винченцо показалось, будто она снова хочет его ударить. — Он оставил письмо! А разве ты не знал, что Фабрицио не умеет читать? А разве ты не знал, что прежде чем что–то подобное вытворять, ты должен был спросить разрешение у своей матери? А разве ты не знал, что я буду переживать за тебя? Я чуть ума не лишилась, пока не получила от тебя письмо спустя месяц из Парижа. Скажи мне, как ты мог так со мной поступить?

— Прости меня, мамочка! Я был тогда очень молод и глуп. Теперь бы я так не поступил.

— Ну!..

— Что?

— Скажи мне, что больше не уедешь никуда.

— Хватит тебе, Клаудия, — заступился за сына Сильвано. — Он уже взрослый человек, а ты все еще отчитываешь его как десятилетнего мальчишку.

— Нет, мама. Это я тебе обещать не могу. Я приехал на несколько дней и снова уеду. Прости, мамочка, но мое место там.

Клаудия вздохнула и погладила сына по голове.

— Я так и знала. Ну, хотя бы ты не выглядишь оголодавшим. Сильвия, не стой, иди и приготовь завтрак. Твой брат с дороги, его надо кормить. Да и остальным не мешало бы. А вы все, которые остальные, быстро бегите умываться. Потом наболтаетесь с этим путешественником.

— Подождите, — всполошился Винченцо, и, порывшись в вещах, извлек на свет аптечные круглые коробочки и зубные щетки. — Я привез для вас зубной порошок и щетки. Если будете чистить им зубы, то со временем они станут белыми, как жемчуг.

Марко, взяв в руки зубную щетку, повертел ее и спросил:

— А мы не сотрем ими зубы?

— Я же не стер, — ответил Винченцо и широко улыбнулся, давая возможность братьям полюбоваться белизной своих зубов.

Антонио хмыкнул, а Марко пихнул вернувшегося братца плечом и, улыбнувшись, проворчал:

— Пижон!..

Столы поставили прямо во дворе. Навесы не делали, понадеявшись на прогноз старика Рицци, который сказал, что его кости ему доложили, мол, дождя не будет. Соседки и тетушка–приживалка, единственная оставшаяся мамина тетка, во главе с Клаудией готовили и таскали на стол праздничную снедь. Антонио торжественно примерял белую новую рубашку, сшитую умелыми руками матери специально на свадьбу, и синий в мелкую клетку галстук Винченцо, а братья расставляли вокруг столов стулья, какие были в доме и наспех сколоченные лавки. Сестренки Сильвия и Конкордия отсутствовали, так как находились в доме невесты, будучи ее подружками. Сильвано бродил по двору и руководил работниками и сыновьями.

— Все, Сильвано, пора! — крикнула Клаудия, снимая фартук и передавая его своей тетушке, которая не собиралась идти в церковь Святого Марка на церемонию бракосочетания. — Антонио! Какой ты красивый сегодня! Жаль, что нельзя так каждый день одеваться. А почему ты без головного убора? Кто идет жениться без головного убора. Ну–ка, быстро надень кепку.

— Мама! — запротестовал Антонио. — Я же в галстуке.

— И что? Я сказала, надень кепку.

Старший сын вздохнул и натянул на лохматую голову кепку. Братья Винченцо и Марко покатились со смеха.

— Вот дьявол! — прошептал Антонио, бегло взглянув в зеркало, висевшее в гостиной.

— Что–что? — спросила мать.

— Ничего, мамочка, — поспешил ее успокоить Антонио и показал кулак братьям.

На трех экипажах семья Перуджио с гостями подъехала церкви. Там уже собрались остальные гости, родственники невесты и толпа праздных зевак, которых не приглашали на свадьбу, но, которым было интересно поглазеть.

Невеста вышла к алтарю, ведомая под руку отцом и сопровождаемая стайкой подружек, среди которых Винченцо увидел и своих сестренок. Падре прочел вначале небольшую добрую проповедь о важности института семьи и семейных уз, цитируя Святое писание, похвалил семью невесты и семью жениха за соблюдение традиций и почитание католической церкви, а затем обвенчал Антонио и Лидию, как звали невесту.

Свадебная кавалькада под смех и песни из церкви направилась к дому Перуджио. На земле в проеме ворот Клаудия положила на землю фарфоровую тарелку вверх дном, а Антонио, согласно традиции, разбил ее каблуком вдребезги, чем очень порадовал две семьи и гостей. И начался пир.

Трое далеко не профессиональных музыкантов, тоже жителей Деменци, пусть чуть–чуть и попадающих мимо нот из–за количества выпитого с утра вина, все же сумели сыграть вальс на аккордеоне, скрипке и мандолине, под который обязаны были станцевать молодожены. А потом на радость селянам вдарили веселую тарантеллу, без которой не обходится ни одно итальянское застолье.

Сельский мэр, повязанный официальной трехцветной лентой, торжественно поздравил молодоженов и всю деревню Деменци с появлением еще одной семьи, а потом под одобрительные вопли пирующих выпил залпом огромный бокал крепкого домашнего вина из погребов Сильвано.

Все пели, танцевали, выпивали и чествовали молодых. Винченцо вышел из–за стола, не в силах одолеть огромное количество яств и вина, и стоял, опираясь плечом о столб, поддерживающий навес над крыльцом. Улыбка не сходила с его лица, хотя весело ему почему–то не было, но нужно было умудриться не испортить веселье остальным. Странное чувство, когда вроде бы вернулся в родительский дом, но ощущаешь, что это уже не твой уголок. Он тебя уже не принимает, хотя все домашние тебе и рады, и даже счастливы, что ты здесь, рядом, а не за тридевять земель. Все вокруг вроде бы и твое, родное, но одновременно уже и чужое. И из этого осознания рождается ощущение ненужности и одиночества. Грустно. Да еще и свадьба, пусть и родного брата, за которого ты безмерно рад, все же прибавляет чувству одиночества дополнительные баллы. Но надо улыбаться.

Марко, подойдя вплотную, горячо зашептал прямо в ухо:

— Посмотри на подружек невесты. Там, справа, с нашей Конкордией стоит. Видишь?

Винченцо завертелся, выискивая взглядом то, о чем говорил брат.

— Да, не верти ты головой, как флюгер. Найди глазами Конкордию. Ну? Увидел?

Увидел. Рядом с сестренкой стояла девушка с распущенными светлыми волнистыми волосами. Голубое платье по щиколотку с закрытым воротом, и накинутый на плечи широкий шелковый шарф немного темнее платья. В тоненьких ручках девушка держала соломенную шляпку, увитую лентами. Девушка, не моргая, смотрела прямо на него.

— Ну, слепец, — уже не шепча, рыкнул Марко. — Видишь?

— Да, — ответил Винченцо. — Кто это?

— Кто? — изумился Марко. — Ты что, в своем Париже совсем одичал? Это же Франческа Тоцци. Не узнал? Кстати, старик Донато умер в прошлом году. Франческа осталась с матерью и братом. Иногда прибегает к нам поболтать с Конкордией и Сильвией. О тебе, спрашивала. Правда, не у меня, а у сестер.

Винченцо уже не слушал брата. Мыслями он был на плотине у старой мельницы,

и вспоминал, как они с маленькой большеглазой Франческой давали ту смешную клятву в верности друг другу. Вспомнив, он улыбнулся. И девушка, в которой невозможно было узнать ту малышку, требовавшую от него клятву, да еще желавшую скрепить ее кровью, тоже улыбнулась ему в ответ.

Франческа обернулась к Конкордии и что–то быстро–быстро сказала ей, а затем еще раз глянула в его сторону и быстро убежала со двора. Конкордия ошарашенно посмотрела ей в след, и, покачав головой, подошла к брату.

— Винченцо! — заявила она совсем даже не тихо, уперев кулаки в бока. — Франческа будет тебя ждать завтра на вашем месте в полдень. Она сама мне это только что сказала. Что за дела, братец, у тебя с моей подружкой?

Марко многозначительно кашлянул и пихнул в бок Винченцо.

— А ты молодец, братишка! — хмыкнул Марко и, демонстративно насвистывая какой–то развеселый мотивчик, удалился, прихватив с собой упирающуюся сестру.

Старая мельница оказалась еще более запущенной, чем раньше. Воды в запруде у плотины было еще меньше. Колесо уже не крутилось. Не смотря на середину дня и жару, никто не купался и не нырял, показывая свою мальчишескую удаль. Лишь ракита все так же молчаливо нависала над водой и предлагала свой ствол людям в качестве скамьи.

Винченцо, хоть и старался прийти пораньше, но все же оказался не первым. Место на стволе ракиты было уже занято. Франческой. Она сидела, прижав колени к груди руками, и смотрела на темную воду.

Шум падающей с плотины воды скрыл его шаги и поэтому, когда он позвал ее по имени, она подпрыгнула от неожиданности.

— Франческа, — повторил он, вскинув руки и давая ей понять всем своим видом, что совсем не хотел ее пугать.

Она постояла на раките несколько секунд, приходя в себя, а затем вдруг бросилась к нему и прижалась всем телом, обняв его с такой силой, словно боялась отпустить и потерять снова. Через пару минут, а, может, через вечность, она ослабила объятия и отпрыгнула от него, словно обжегшись. И тогда он смог рассмотреть ее получше.

Неужели это та самая маленькая девочка Франческа? Он не верил своим глазам. Та маленькая девочка с озорными глазищами и твердым характером, что когда–то любила рассматривать его рисунки и слушать истории, которые он пересказывал ей из прочтенных книг.

— Ты вернулся, — сказала она, то ли вопросительно, то ли утвердительно. — Ты вернулся, как обещал.

Вдруг в ее глазах появилась влага и сквозь слезы она спросила, почти выкрикнула:

— Надеюсь, ты не женился там на другой.

— Нет, — ответил он улыбаясь. — Не женился. Я же помню нашу клятву.

Франческа вытерла ладошками выступившие слезы и рассмеялась:

— Значит, помнишь? Дурацкая клятва, правда? А я думала, забыл. Ты ведь не писал мне ни разу.

— Если бы я тебе написал хоть раз, твой отец съел бы на завтрак нас обоих.

— Папа умер.

— Да, я знаю. Мне Марко сказал.

— Ты мог бы написать сестре с пометкой для меня.

— Я не знал, что вы так дружны. Она, кстати, вчера весь вечер пытала меня, какие у нас с тобой дела и на каком это нашем месте, о котором она не знает, у нас будет встреча.

— М-м! Благочестивая Конни.

— Что?

— Благочестивая Конни. Мы с подружками ее так называем. Чуть что, она сразу взывает нас к нравственности. Но оставим это. Как там?

— Где? — не понял он.

— В Париже.

— В Париже хорошо. Правда, прохладнее, чем у нас.

— Много девушек?

Винченцо смутился.

— Много.

— Ты заберешь меня с собой?

— Я… — смутился он еще больше. — Франческа!.. Ты серьезно?

— Конечно, я серьёзно.

Он вздохнул, глядя на нее исподлобья.

— Я не готов.

— Не готов? — переспросила она со страхом в голосе. — Что значит, не готов?

— Это значит, что я не могу…

— Ты не готов на мне жениться? Может у тебя есть еще кто–то?

— Нет–нет! У меня никого нет. Но я не готов сейчас жениться ни на тебе, ни на ком–то еще.

Она отстранилась и присела на ракиту.

— Прости, — произнесла Франческа спустя некоторое время почти бесцветным голосом. — Это все та дурацкая клятва… Я думала ты приехал, чтобы забрать меня с собой.

— Я приехал на свадьбу к брату. Я… Уж прости за откровенность, совершенно не думал, что встречу на свадьбе тебя. И клятва совсем даже не дурацкая. Пойми, пожалуйста. Жениться нужно не так. Романтика, конечно же, вещь прекрасная, но романтикой семью не прокормишь. Нужно быть готовым к семье.

— Ты говоришь совсем, как мои отец и брат.

— Они правы. Прости. Твой брат прав и отец был прав. Я не могу тебя привести в свою коморку и кормить, и одевать на те крохи, которые я зарабатываю сейчас.

— Раньше, когда мы клялись на этом самом месте, ты думал по–другому.

— Раньше и ты была другой. Маленькой девочкой со смешным носиком, а теперь передо мной красивая… Нет! Божественно красивая девушка, о которой, наверное, мечтает половина Ломбардии. Я хотел бы жениться на тебе, но не сейчас. Нет! Не то… Я опять не правильно сказал. Это, наверное, от волнения. Я не могу и мечтать, что ты станешь моей женой и согласишься когда–нибудь меня осчастливить. Но не посмею сейчас просить у тебя руки, потому что боюсь не сделать тебя счастливой. Пойми, пожалуйста, и прости. Думаю, что пару лет ожидания не будут нам в особую тягость. Это только укрепит нас в стремлении быть вместе. Нужно быть готовым к семье. Я не хочу тебя разочаровывать. Я хочу быть достойным тебя. К тому же это даст возможность нам еще лучше узнать друг друга.

— Значит, все останется по–старому? Ты опять уедешь, а я останусь ждать? А как же наша клятва?

— Нет, — твердо сказал Винченцо, видя, что клятва, данная в детстве, все–таки очень много значит для Франчески. — Мы сделаем по–другому. Я освобождаю тебя от той клятвы. Ты была маленькой девочкой, да и я был не очень взрослым. Теперь ты другая и я изменился. Я уеду через пару дней и пробуду в Париже еще немого. Несколько лет, возможно. Заработаю денег и вернусь. Если ты за это время выйдешь замуж, так тому и быть. Я конечно огорчусь, но… Раньше, признаюсь, я жил не задумываясь о том, что когда–нибудь обзаведусь семьей. Я жил… просто жил. Теперь у меня будет цель. Если же ты все же дождешься меня, то я попробую сделать тебя счастливой. Ты согласна?

Она вздохнула и, некоторое время молча смотрела на падающую с плотины воду, а затем, когда Винченцо уже перестал надеяться на ответ, сказала:

— Ты прав. Мы были другими. Я была маленькой девочкой и думала, что весь мир создан лишь для меня. А это не так. Облака плывут по небу не для меня, вода в реке не для меня, цветы в поле не для меня. Они для всех. И ты, пока не женишься на мне — не для меня. Удивительно. Я только что вдруг пересмотрела свои взгляды на мир, а он не перевернулся. Мы изменились, Винченцо. И ты, и я. Но я не хочу, чтобы эти изменения убили мою мечту. Я надеюсь, что все–таки останусь нужной тебе, и придет день, когда ты скажешь мне, что готов, наконец, жениться и отведешь меня к алтарю. А пока…

Она обернулась к нему и посмотрела прямо в глаза.

— А пока я буду ждать. Столько, сколько понадобится. Ты можешь ехать в Париж или еще куда–нибудь. Но не смей меня забывать.

Он улыбнулся и обнял ее.

— Нет, Франческа. Тебя невозможно забыть.

Вечером, когда свадебные столы уже убрали и во дворе остались лишь два стула, Винченцо сидел рядом с отцом, и слушал, как Сильвано играет на мандолине нехитрую мелодию. Звуки инструмента, теплый уютный вечер и ароматное полусладкое домашнее вино в высоком стакане располагали душу к неторопливой беседе.

Отец перестал играть, вздохнул и спросил у сына:

— У тебя есть мечта, сынок?

Винченцо улыбнулся.

— Когда–то я мечтал стать художником. Знаменитым на весь мир. Таким, чье имя не сходило бы со страниц газет. Я хотел, чтобы мои картины висели в музеях всего мира и люди бы, не переставая хвалили меня. Но вот прошли годы и я пересмотрел свои взгляды. Теперь у меня другая мечта. Я хочу заработать денег и жениться на Франческе.

— М-м! — протянул Сильвано. — Хорошая девушка. Отличный выбор. А она знает?

— Да, отец, — кивнул Винченцо. — Я говорил с нею сегодня. И она согласна.

— Это хорошо.

— А у тебя, папа, есть мечта?

— Я уже говорил тебе однажды, что мечтаю поставить у нас во дворе карусель с лошадками и прокатить на ней всю нашу семью.

— О, да! Я помню, — воскликнул сын. — И чтобы лошадки на карусели неслись по кругу и прыгали вверх вниз. Красивая мечта, папа.

Они замолчали на некоторое время, а потом Винченцо произнес твердым голосом:

— Я уеду завтра, отец. Но я вернусь. Через год, или два, или не знаю через сколько. Но обязательно вернусь и прокачу тебя на этой карусели. Что бы ни случилось, я вернусь.