Последний раунд

Глава 1

— Шелест, эй, ты как? Живой?

Я с трудом открыл глаза, при этом машинально сделав вдох полной грудью. Странно, а почему в лёгких ничего не булькает и не жжёт? Они же должны быть заполнены водой…

Я ещё раз вздохнул, ещё… Ёперный театр, я что, живой⁈ Или…

Мутная картинка между тем медленно обретала чёткость. Взгляд сфокусировался над нависшим надо мной лицом.

— Иваныч? — выдавил я из себя.

Похоже, на тот свет попал, где обретается и мой бывший тренер по боксу Михаил Иванович Калюжный. Однофамилец актёра, чью фамилию я слышал, но фильмы с его участием вроде бы не смотрел. Или смотрел, но не обратил на него внимания. А тут Иваныч так и остался в том же возрасте, каким я его помнил — невысоким крепышом в возрасте под пятьдесят. Как такое могло быть⁈ Неужто и правда на том свете встретились?

— Я уж думал, нокаут. Похоже, всё-таки нокдаун, но не самый лёгкий. А то ведь после нокаута пришлось бы тебя на две недели вообще от тренировок отстранить. А от спаррингов вообще на месяц. И пропустил бы ты чемпионат области, где у тебя хороший шанс победить, и не поехал бы на «Буревестник»… Хотя ещё вон Игорь может выиграть. Да, Игорь?

— Угу, — буркнул парень с чёрными, видавшими виды боксёрскими перчатками на руках, чьё лицо тоже показалось мне смутно знакомым.

Рядом стояли ещё несколько парней, всем лет по 18–20 и, что самое удивительное, их лица тоже показались мне знакомыми. Ну точно, вот этот, что, похоже, отправил меня в нокдаун — Игорь Шевцов с электромеханического факультета, я с ним чаще всего спарринговал, так как мы были в одном весе. И остальных узнаю. Ромка Сидоров, Олег Ткаченко, Серёга Поленов по кличке Полено… Они что, на том свете тоже не постарели?

— Как ты умудрился удар-то зевнуть? Зачем руки опустил?

— Какой удар? — пробормотал я, одновременно разглядывая стоявших надо мной нескольких парней в чёрных трусах и майках разного цвета.

— Сколько пальцев? — спрашивает меня тем временем Иваныч, показывая два пальца.

— Два, — механически отвечаю я, по-прежнему пытаясь осмыслить увиденное.

— Угу… Встать сможешь или помочь?

Я не без труда приподнимаю голову. Оказывается, лежу в ринге, причём ринг находится в том же самом зале, где я занимался в студенческие годы. Вон и плакат с Попенченко[1] на стене. И на мне, похоже, тоже трусы и майка, а на руках боксёрские перчатки. В нос с запозданием бьёт запах пота, кожи, и ещё чего-то, присущего боксёрским залам. Так, что вообще происходит⁈

— Михал Иваныч, может, помочь ему? — спрашивает Олег Ткаченко.

— Не надо, я сам.

В конце концов, действительно надо встать и потом уже думать, что делать дальше. А то разлёгся, понимаешь… Правда, подняться удаётся не без труда. В голове лёгкий шум и небольшое головокружение, словно бы по ней как следует долбанули. И челюсть побаливает.

— Иди вон, присядь на скамейку… Так, Ткаченко и Поленов, надеваем перчатки, встаём в спарринг, — командует он Олегу с Серёгой и снова поворачивается ко мне. — Да-а, всё-таки Игорёша тебе не слабо засандалил. Нет, ну ты чего руки-то вдруг опустил? О чём задумался посреди спарринга? Застыл, как вкопанный, будто специально челюсть подставил.

Я остановился, немного не дойдя до скамейки. Оглядел зал, не такой уж и большой. Ринг с провисшими канатами и потёртым канвасом в центре, вдоль стен мешки, по которым работают студенты… Всё-таки зал находился на территории политеха, потому и тренировал Иваныч исключительно студентов. Да он и на ставке в институте находился как преподаватель физкультуры, а тренировал студентов на полставки после занятий. Вернее, получал полторы ставки как физрук. Между прочим, носит звание Мастера спорта, когда-то призовые места на чемпионате РСФСР занимал, и на Союзе был однажды в тройке, дойдя до полуфинала.

И кстати, на территории политеха есть ещё и обычный спортзал для игры в баскетбол, волейбол, мини-футбол и прочей физкультуры. А для бокса Иваныч выцыганил у руководства института пустующее помещение, которое оборудовал с помощью студентов и с небольшой финансовой помощью опять же от ректората политеха ещё лет 7–8 назад. То есть я, как и мои товарищи по секции, пришли практически на готовенькое.

— Иваныч, я на каком свете?

— Здрасьте, приехали, — всплёскивает тот руками. — Может, тебе врачу показаться? Сотрясение там, ещё что-то…

— Не, сотрясения нет, — мотаю я головой, — иначе подташнивало бы. Было небольшое головокружение, когда встал, но уже вроде прошло. Челюсть вот ещё побаливает. На том… то есть на вашем свете, разве может что-то болеть? Мы же бесплотные.

Иваныч подозрительно так на меня глядит.

— Шелест, ты сейчас что, подкалываешь надо мной?

Я молчу. В голове медленно формируется мысль о провале во времени. То есть моё тело могло сейчас находиться подо льдом Суры, а душа… А сознание, скажем так, переметнулось в прошлое, в моё молодое тело. Для него ведь не существует каких-то физических преград, как и временных рамок. Если, конечно, принять на веру, что душа/сознание запрятана в каждом живом существе, и способно после смерти путешествовать сквозь пространство и время само по себе.

— Шелест, я с кем разговариваю?

— Что? А, прости, Иваныч, что-то я задумался.

— Слишком много думать вредно… И вообще, с каких это пор ты со мной «ты»?

Хмурится, делает строгое лицо, но я-то знаю, что мужик он простой и не обидчивый.

— Извиняюсь, Михал Иваныч, что-то я и правда адресом, как говорится, ошибся. Сейчас посижу, в себя окончательно приду и, надеюсь, продолжу тренировку.

— Какая тебе тренировка⁈ Посидишь, потом в душ пойдёшь — и домой. А послезавтра приходи, если всё нормально будет. А лучше бы ты завтра всё-таки в диспансере врачу показался. Ты давай, приводи себя в норму, вам со Шевцовым на области боксировать, может, ещё и в финале встретитесь. И это… Бросай уже курить. Дыхалка у тебя неплохая, но рано или поздно табак даст о себе знать.

— Брошу, Михал Иваныч, — с чувством заверил я его. — Вот с сегодняшнего дня и брошу.

На ринге уже переминались Поленов с Ткаченко в ожидании команды к началу спарринга. А я, сидя на жёсткой, низкой лавке, продолжил размышлять о ситуации, в которую угодил. Похоже, ни в раю, ни в аду (если они вообще существуют) я не пригодился, и в отношении меня был использован третий вариант с подселением души/сознания в моё же молодое тело.

Но кем и зачем? Тут можно гадать до бесконечности. Есть ещё, конечно, мыслишка насчёт того, что меня-таки вытащили из Суры, и сейчас я нахожусь в коме, а всё вокруг — не более чем галлюцинация повреждённого кислородным голоданием мозга. Однако для галлюцинаций слишком уж всё правдоподобно, да и тело я своё чувствую на все сто процентов. Так что примем пока происходящее как данность и просто попытаемся в неё встроиться. А там… Там посмотрим.

Где находится душевая, я помнил. И свой шкафчик в раздевалке тоже. Причём шкафчики не запирались, хотя я помнил из этого своего прошлого, как у одного парня часы пропали. Вора так и не нашли, хотя подозрения пали на студента, который вскоре закончил с посещать секцию. Однако, как говорится, не пойман — не вор. И это, к счастью, был единственный случай.

А кстати, думал я, стоя под тёплыми струями душа, какой сегодня день, год, месяц? Судя по увиденному за окном пейзажу, поздняя весна или лето. Но летом мы секцию практически не посещали, у всех была практика, потом каникулы, многие в составе студенческих строительных отрядов уезжали на заработки. Опять же, Иваныч говорил про чемпионат области, а я, насколько помню, за время учёбы выступал на этих турнирах два года подряд — в 1970-м и 71-м. В 70-м стал третьим, а год спустя поднялся на высшую ступеньку пьедестала почёта. Турнир проходил вроде как в конце мая. А первенство «Буревестника» по Поволжью пройдёт в Куйбышеве уже в сентябре, и станет отборочным к Всесоюзному, декабрьскому турниру, который примет Москва. В той жизни, насколько помню, в Куйбышеве мне не повезло, споткнулся в финале, схватил рассечение. Так что в столицу отправился мой соперник, как же его, Булганин или Булгаков… Не знаю, как он там выступил, не было никакого желания следить за его успехами.

А я весной 72-го одержал победу на Всесоюзном турнире в Уфе, заработав звание «Кандидата в мастера спорта». У меня открывались неплохие перспективы уже в «Трудовых резервах», так как с учёбой я заканчивал и не мог далее представлять «Буревестник». Но мне и на новом месте работы нужно было как-то заявить о себе как об ответственном сотруднике, а не отпрашиваться каждый раз на сборы и турниры. Не говоря уже о том, что начал встречаться с Катей Переслегиной, с которой впоследствии сыграли свадьбу, да вскоре и разбежались.

Если бы не военная кафедра, то мог бы и отслужить, а там, глядишь, в ЦСКА переманили бы. Или в «Динамо», попади я в пограничные войска. Но как вышло — так вышло. С боксом в итоге пришлось завещаться, хотя впоследствии я не раз жалел о таком решении.

Что ж, выходит, сейчас на дворе весна 71 года. Но нужно будет этот вопрос на всякий случай ещё уточнить.

Насухо вытерся полотенцем, вернулся в раздевалку. Парни ещё тренировались, слышался звук ударов по мешкам, команды Иваныча. Полотенце, трусы, майку и видавшие виды кеды «Два мяча» покидал в небольшую спортивную сумку, туда же отправились свёрнутые рулончиками бинты и простенькая каучуковая капа[2] в футляре. В сумке помимо членского билета ДСО «Буревестник» с отметками о ежегодных взносах в размере 30 копеек обнаружились и часы, показывавшие 16 часов 42 минуты, а в окошечке календаря замерла цифра 11. Выходит, 11 мая 1971 года. Ещё бы понять, какой день недели.

Это была «Волна» производства Чистопольского часового завода — подарок родителей на моё поступление в ВУЗ. Взял их, глядя, как от деления к делению бодро скачет секундная стрелка. Почти четыре года идут минута в минуту, надо только лишь каждое утро их подводить. Да что там четыре года, они у меня потом ещё до 83-го шли, пока на Кубе не обменял их на электронные «Casio». Очень уж одному местному коллеге приглянулся советский хронометр, а мне — его японский. В нагрузку подарил мне ещё и упаковку элементов питания. К счастью, в Пензе такие же можно было достать, хотя предназначались они для калькуляторов, да и хватало их не настолько долго, как родных «таблеток».

Нашёлся и кошелёк, в котором я обнаружил 11 рублей и 35 копеек. На мороженое, как говорится, хватит. И не только на мороженое. В кошельке лежали и сцепленные колечком ключи: побольше — от квартиры, а маленький — от почтового ящика.

Стал одеваться… Расклешённые брюки чёрного цвета, белая рубашка с отложным воротником, ботинки на небольшой платформе и каблуке порядка 5 см. При моих 179 см роста не слишком нужная вещь, но такая вот была мода.

Ещё мода была на волосы до плеч, но отрастить их я не решался, так как на военной кафедре с этим было строго, хотя даже в комитете комсомола на причёски смотрели сквозь пальцы. С нашим подполковником не поспоришь… Да и в боксёрском зале пышная шевелюра создавала бы чисто технические неудобства. Не заплетать же дреды, в конце концов, в СССР даже и не знали ещё, что это за причёска такая.

Ещё в шкафчике висит лёгкая и короткая замшевая куртка коричневого цвета. Покупал её, как сейчас помню, год назад на блошином рынке в Ухтинке. Отдал сто двадцать рублей. 70 рублей отложил со стипендии, ещё полтинник отец подкинул. Даже смешно вспоминать, как гордился этой курткой. То есть всё ещё как бы горжусь.

Оделся, натянул на ноги ботинки, потоптался немного… Да ну на фиг! Пойду с парнями вагоны разгружать, но заработаю на нормальную обувь, без всяких платформ и каблуков. В идеале вообще было бы прикупить кроссовки. Но в начале 70-х в СССР свои не выпускали. Если память не изменяет, только в Кимрах. «Adidas» в СССР начнут клепать только перед московской Олимпиадой. В настоящих «адидасах» сейчас щеголяют, наверное, только спортсмены сборных СССР и отпрыски высокопоставленных чиновников. В памяти вспыли названия «Botas», «Tomis», «Romika»… Эти уже из 80-х, пока братья по соцлагерю нас своей продукцией не балуют. Во всяком случае, я такого не помнил, и на ногах у людей в первой половине 70-х точно ничего из вышеперечисленного не встречал.

Я вообще свои первые приличные кроссовки приобрёл после возвращения из Гвинеи, когда на инвалютные рубли в «Берёзке» купил самые настоящие западногерманские «адидасы». В СССР только начали выпускать по лицензии эти кроссовки с тремя легендарными полосками по бокам, а тут вот, пожалуйста, новенькие, в коробке, и как раз мой размер. Денег было жалко, но устоять я не смог.

Потом всем заводом народ ходил глядеть на мои кроссовки. Правда, я на работе переобувался в кондовые отечественные ботинки, но слух о моих «адидасах» всё равно облетел «Пензхиммаш», и те, кто помоложе и понимал толк в модной обуви, даже специально поджидали меня на проходной, чтобы расспросить, где и почём я приобрёл эти кроссовки.

На крайний случай можно и в кедах ходить. Те же «Два мяча» от китайских друзей стоили всего-то 4 рубля, если память не изменяет. Особенным шиком считалось достать белые кеды, но такие продавцы обычно откладывали для себя, а чаще для родни и хороших знакомых. Правда, и обычные «Два мяча» в Пензе прикупить было не так легко, завозили их в наши магазины, торгующие спортивными и туристическими товарами, не так часто, как это происходило в крупных городах. Я вот в своё время урвал, в них полгода уже занимаюсь. Были и боксёрки, но это для официальных выступлений. Да, не адидасовские, отечественные, коричневой кожи с белой полосой посередине. Всё же лучше, чем ничего.

С другой стороны, кеды постоянно носить не рекомендовалось. Стелька была не ортопедическая, так что могло светить плоскостопие. Да и не «дышали» они, а прелость ног — прямой путь к грибку. Но уж слишком неудобными были эти ботинки на платформе, так что в качестве пусть даже временной меры кеды могли бы сгодиться.

Перед тем, как уйти, заглянул в зал, от порога попрощался с тренером и парнями, после чего отправился на выход. Внутри меня зрело чувство, что всё это — самая настоящая реальность. И плевать, каким образом я умудрился в неё угодить. Буду вести себя адекватно новым обстоятельствам.

Выйдя на улицу, я первым делом отправил в урну початую пачку «Примы», найденную во внутреннем кармане куртки. Всё, с курением покончено раз и навсегда! Надеюсь, на это у меня хватит силы воли.

Как же приятно было ощущать молодое, подкачанное тело. Я уже и забыл, что это такое. Зажмурился на солнышке, вдохнул майский воздух полной грудью, и не спеша двинулся в сторону дома. Решил пройти на Лермонтова через Советскую площадь и Карла Маркса на Московскую, а там уже по прямой до площади Ленина, перейду Кирова — и буду дома.

Дом… В котором живу я и мои родители. Ещё не совсем старые, между прочим. Даже не могу себе этого представить. А ведь совсем скоро придётся увидеться с ними лицом к лицу. Правда, если день будний, то они ещё на работе. Мама трудится помощницей главбуха на «Фабрике игрушек», то есть она у нас интеллигенция. А отец у меня пролетарий, фрезеровщик 5 разряда в локомотивном депо. И самое главное, что оба сейчас живы и здоровы!

Я шёл, даже не обращая уже внимания на идиотские ботинки на моих ногах, и на моём лице блуждала глупая — наверное, со стороны так и казалось прохожим — улыбка. А мне было плевать! Пусть это сон, который рано или поздно закончится (хотя таких реалистичных снов не бывает), я всё равно буду наслаждаться каждым проведённым внутри этой иллюзии мгновением. А если это не сон, и мне дан шанс прожить оставшуюся жизнь заново… Спасибо Богу и всем причастным к этому причудливому повороту судьбы!

Советская площадь… Когда-то она была Соборной, и здесь стоял главный собор Пензы, да и всей губернии — Спасский кафедральный. Взорвали его в 1934 году, в позже здесь установили на высоком постаменте бюст автору «Капитала», а площадь стала носить название Советской. В моей реальности в XXI веке площади вернули старое название, и собор восстановили практически в том же виде.

А вот и кинотеатра «Родина». С одной афиши на меня смотрели Леонов, Крамаров, Вицин и… Как его… Точно, Раднэр Муратов! Над их головами красовалась синяя надпись «Джентльмены удачи».

Другая афиша приглашала посмотреть мексиканскую мелодраму «Дикое сердце». На плакате мужчина, смахивающий на Кларка Гейбла, обнимал стоявшую к нему спиной женщину, ещё одна женщина грустно стояла по колено в воде. На горизонте виднелся парусник, а в левом верхнем углу в квадрате красовалось лицо мужчины средних лет. Не видел этот фильм, во всяком случае, никаких воспоминаний, и вряд ли захочется на него сходить. Лучше в…надцатый раз посмотреть «Джентльмены удачи».

А здесь на углу, через дорогу от магазина, в народе именуемого «Будылин» — в честь купца Будылина, владевшего магазином до революции — обычно стоит жёлтая квасная бочка. Наверное, скоро поставят, обычно это происходит в конце мая.

Московская в эту эпоху — вполне обычная улица, отнюдь не пешеходная, какой стала на исходе века. Пыхтит навстречу в гору «ЛиАЗ» с табличкой «8», то есть по восьмому маршруту, битком набитый пассажирами, хотя час пик ещё не наступил. Ну а что, личный автотранспорт в эти годы для жителей СССР является не средством передвижения, а роскошью, так что обладать им могут единицы. Хотя на какой-нибудь «Запорожец» подкопить тысячи три в принципе реально.

И кстати, на этом участке Московской на проезжей части ещё лежит дореволюционная брусчатка, которую заменят на асфальт после развала Союза.

По левую руку кафе «Снежок», справа — здание областной филармонии. Неказистое, не сравнить с тем, что будет возведено при губернаторе Бочкарёве (там напротив ещё появится и здоровенный киноконцертный зал), но зато, насколько я помню, тут царит своего рода камерная, уютная атмосфера, да и буфет отличный.

В отличие от оставшегося за спиной кинотеатра, афиш тут не в пример больше. Пензенский русский народный хор под управлением «Заслуженного деятеля искусств РСФСР» Октября Гришина. Ансамбль современного бального танца «Сурские ритмы». 15 мая выступает пензенская ВИА «Искатели». Этих я помню, бывал на их концертах пару раз. Здорово они лабали западные хиты. Ольга Воронец 22 и 23 мая, выступает два дня кряду. А вот с 4 по 6 июня включительно в филармонии три дня подряд будет выступать ленинградский ВИА «Поющие гитары». Уже, правда, без Антонова, я помнил, что он в прошлом году перебрался в Москву. Тем не менее, почему бы не сходить?

Захожу в филармонию, почти сразу нахожу взглядом окошечко кассы.

— Добрый день! — обращаюсь к пожилой кассирше с собранными на затылке в клубок волосами с проседью. — На «Поющие гитары» есть билеты?

— Вам на какой день? —спрашивает она, глянув на меня поверх очков.

— М-м-м… А 4-е июня какой день?

— Пятница, — глянув куда-то в сторону, информирует меня кассирша.

— А поближе к сцене есть билеты?

— На 4-е только балкон. А 5-го есть на третий ряд, почти по центру.

— Давайте один. Сколько стоит?

— Три рубля.

Я протянул трёшку одной купюрой, взамен получил бумажный прямоугольник, с правого боку которого красовалась вертикальная надпись «контроль». Спрятал билет в кошелёк, чтобы не потерялся.

Ближе к площади Ленина, проходя мимо Ленинского райотдела милиции (вот же, милиция, а не полиция, аж слуху приятно), миновал афишную тумбу. И тоже хор профсоюзов, Воронец, «Поющие гитары»… А вот ещё анонс предстоящего футбольного матча между пензенским «Химмашевцем» и воронежским «Трудом». Класс «Б», 3-я зона РСФСР. И в моём будущем команда, сменившая по ходу ещё несколько названий вплоть до «Зенита», ни разу даже до 1-й лиги не доберётся. Не футбольный город, что уж там…

А вот хоккей в Пензе — это спортивная витрина. Одних только олимпийских чемпионов в «Дизелисте» воспитали числом семь. Не повезло братьям Голиковым, которые вместе со сборной СССР в финале Зимней Олимпиады-80 уступили американцам. А так было бы вообще девять олимпиоников.

Здание областной администрации то же самое, что и в будущем. Хотя какой администрации… Облисполком! И памятник Ленину стоит, родимый, где Ильич указывает правой рукой в светлое будущее.

Только вот насколько оно получилось светлым — ещё большой вопрос. Вроде бы после прихода ВВП во власть экономика более-менее нормализовалась, пошла в гору, пусть и маленькими шажочками. А потом майдан в Киеве, Крымнаш, Донбасс… И закончилось всё спецоперацией, которая могла завершиться реально за три дня, однако после того, как кое-кто поверил словам о переговорах (детский сад, штаны на лямках), у всех три с половиной года спустя такое ощущение, что эта СВО будет тянуться бесконечно, поставляя кладбищам обеих стран всё новых и новых «постояльцев». И, что самое страшное, головы кладут молодые, будущее и той, и этой страны.

Ну да ладно, в этом моём новом мире все республики живут дружно, по крайне мере русских пока ни в Средней Азии, ни в Прибалтике оккупантами не называют. И у руля страны добрый дедушка Брежнев. В данный момент Леонид Ильич ещё не такая развалина, таблетки, превращающие человека в послушную марионетку, появятся через несколько лет. Ну а дальше «гонки на лафетах» и просравший страну Меченый.

Так, хорош уже терзать себя тем, чего пока не произошло, тем более вот и мой дом, расположенный по адресу улица Кирова-69. Как раз между двумя такими же под 67-м и 71-м номерами. Каждый в 6 этажей, где первые этажи нежилые, отданы под магазины, а у нас ещё и филиал детской библиотеки.

Вот и знакомый двор, в котором соседка из второго подъезда Валентина, которая была старше меня на три года, выгуливала своего Серёжку. Карапузу сейчас, если не ошибаюсь, почти два года. А в тридцать, будучи капитаном-десантником, Сергей Малышко погибнет в Чечне, прикрывая с пулемётом и ещё парой ребят отход своих бойцов от превосходящих троекратно сил боевиков Хизира Хачукаева по прозвищу «Шейх».

— Привет! — увидев меня, поздоровалась Валя.

— Привет! — отозвался я после небольшой заминки.

— С тренировки? — она взглядом показала на мою сумку. — Когда уже чемпионом мира станешь?

— Дай срок, — хмыкнул я, понимая, что это пустые обещания.

Не без трепета я вошёл в подъезд, на двери которого ещё и в помине не было никакого домофона. Оп-па! Навстречу, крепко держась за перила, спускался не кто иной, как Георгий Алексеевич — он же просто дядя Жора — из 58-й квартиры. Как частенько, лыка не вяжущий. При этом

— О, Захар! — остановился он посреди лестничного пролёта, раскинув руки, и до меня дошла волна перегара. — Как дела в институте?

— Да ничё, дядь Жор, готовлюсь к сессии.

— Сдашь, — уверенно заявил тот и тут же заговорщицки понизил голос. — Слушай, Захарка, трёшки не будет до получки, а?

— На водку? Не, не дам.

— А рупь на мерзавчик[3] и сырок занюхать? — скорчил тот жалобную гримасу.

— И на мерзавчик не дам. О здоровье твоём забочусь, дядь Жор. Тем более билет вот купил на концерт, видал? В кармане только мелочь осталась.

И я продемонстрировал ему извлечённый из кармана билет на «Поющие гитары».

— Лучше бы пузырь взял, — с горечью пробормотал тот и, печально махнув рукой, продолжил мимо меня спуск к выходу из подъезда.

Как ни удивительно, но помрёт дядя Жора только в начале 90-х, будет ему идти уже восьмой десяток. Да и то не от какой-нибудь болезни или просто старости — замёрзнет зимой в сугробе. Может, поддерживать организм будет настойка боярышника, которую он начнёт активно потреблять в следующими году? В 72-м, как сейчас помню, Брежнев выпустил указ о борьбе с пьянством. По указу водку разрешалось продавать только с 11 утра и до 19 вечера, а продажу стаканами объемом по 100 грамм запретили. Это и привело алкоголиков всей страны в аптеки за лекарственными настойками.

Подниматься мне было не так далеко, всего лишь на третий этаж. И вот я стою перед обитой дерматином дверью с латунными цифрами 50. Не без трепета сунул в ключ в замочную скважину. Если ключ не провернётся — то дома кто-то есть. Нет, провернулся, что-то внутри замка щёлкнуло, и дверь под моим нажатием приоткрылась. Ни одна из дверей в нашем доме, да и практически в жилых помещениях всего СССР не открывалась наружу. Якобы в случае возникновения пожара пожарным гораздо легче выбить двери, открывающиеся внутрь, нежели те, которые открываются наружу. Впоследствии даже слышал истории, будто по домам ходила на приёмку комиссия и обязательно проверяла, в какую сторону входная дверь открывается. Ещё бытовала версия, что с довоенных времён так ставили двери, чтобы их было удобнее выбивать сотрудникам НКВД, когда нужно кого-то арестовать.

Переступил порог, осторожно, словно передвигаясь по минному полю, шагнул в просторную прихожую. На подставке высотой мне по пояс в свете плафона матово поблёскивает телефонный аппарат с дисковым набором. Эти три дома телефонизировали в 61-м, подключались все желающие, ну и мы не остались в стороне от технического прогресса.

На вешалке только мой модный болоньевый плащ, которому я почему-то предпочёл обычную тоненькую куртку. Может, потому что уже потеплело? Всё-таки в такую погоду в болонье ходить жарковато.

Вешаю куртку, из сумки достаю трусы и майку, отношу в ванную. Обычно я их после каждой тренировки стираю вручную, тогда как постирушки в стиральной и жутко гремящей всеми внутренними органами машинке «Вятка» мама устраивает по воскресеньям.

В стаканчике на полочке у зеркала три зубных щётки. Лежит помятый тюбик «Поморина». Из стаканчика торчит моя бритва, рядом помазок. Отец пару лет назад перешёл на электробритву, а я так и буду всю жизнь железками бриться. Понятно, приобретая с годами всё более крутые станки и лезвия. Пока же приходится драть кожу отечественным «Спутником».

И в рядок стоит и лежит мамина косметика. Баночка крема «Земляничный», ещё баночка — «Снежинка», тюбик крема для век и лица «Вечер»… Все названия я читать не стал хотелось поскорее осмотреть свою квартиру образца 1971 года. Да и неинтересна мне вся эта… как её… гигиеническая косметика.

Шагнул в зал… Как же всё знакомо! И этот стол, и стулья с мягкими сидушками, и сервант с хрустальной посудой, и репродукция картины Шишкина «Утро в сосновом лесу», и чёрно-белый телевизор «Весна». Радиола «Ригодна-стерео», на которой я регулярно сквозь шум помех ловил «вражеские голоса», чтобы послушать качественную зарубежную музыку. Там, правда, ещё и политику всякую транслировали, про то, как в СССР угнетают евреев, не разрешая им уезжать на историческую родину, и про гонения на правозащитников типа Сахарова и иже с ним. И фикус в углу у окна, с листьев которого, словно бы намазанных воском, мама каждые выходные вытирала пыль.

Ох уж этот ковёр, прикрывающий паркет… Помню, как мы с отцом таскали его выбивать на улицу во время каждой генеральной уборки. То ещё удовольствие. Ещё один ковёр над диваном, где спят родители.

А вот и моя небольшая, но уютная комната… Над панцирной кроватью висит простенький коврик с оленями, пришедшими на водопой[4]. На ощупь приятный такой, то ли бархатный, то ли плюшевый. Висит тут, сколько я себя помню. И олени на нём такие родные, каждому ещё и имя уже какое-то, помню, ещё в детсадовском возрасте дал, и историю им сочинил.

Отец мой, ушедший на фронт в 43-м, едва отметив 18-летие, рассказывал, что такие гобелены в СССР были трофейными, привезены из Германии. По их образцу и начали штамповать такие вот ширпотребовские коврики.

На письменном столе стоит моя фотокарточка в простенькой рамке. Стою в белой рубашке, сверху тёмный пиджак, ниже — такие же тёмные, отутюженные брюки. Помню, это я как раз на первый курс только зачислился, фотографировал отец — он у меня ещё и фотолюбитель. А в серванте в нижнем отделении должен лежать семейный фотоальбом. Надо глянуть, поностальгировать.

Но прежде выдвигаю ящик письменного стола и обнаруживаю там то, что и хотел увидеть — кляссер, в котором собраны около полутора сотен марок. И ещё денежная заначка — 18 рублей. Я её всегда тут хранил, как только у меня появился этот кляссер. Марки в нём по большей части обычные, стоящие на продажу копейки. Но есть несколько штук, за которые настоящие ценители филателии могут хорошо заплатить. Например, вот эта, с изображением дирижабля и надписью «Дирижаблестроение СССР» с номиналом 50 коп. Изначально вся партия должна была напечататься в коричневых тонах, однако по причине неизвестной ошибки 3000 марок были выпущены в аспидно-синем цвете, как и моя, за что получили в народе название «Аспидки».

Я этот альбом, если честно, нашёл случайно семь лет назад, решив проинспектировать предназначенный к сносу дом на Урицкого. А если ещё честнее, то шёл мимо и решил заскочить отлить, так как перед этим выпил полулитровую кружку кваса из бочки. Люблю я квас бочковой, вернее, любил, в том моём будущем такого уже не было. Так вот там-то, в одной из комнат, и увидел спокойно себе выглядывавший из-под тумбочки уголок кляссера. Вытащил, и понял, что, вероятно, стал обладателем настоящего сокровища. К филателии я до этого относился так себе, что-то даже пытался собирать, но это было несерьёзно. В общем, экспроприировав альбом с марками, я отправился в магазин «Марка» на улице Пушкина, где попросил сотрудника — немолодого очкастого дядечку — оценить мою коллекцию. Тот и указал мне на некоторые марки, достойные отдельного внимания. И даже предложил купить у меня парочку, но я, почувствовав в его хитром взгляде подвох, сказал, что как-нибудь в другой раз. И после этого как-то незаметно увлёкся филателией, увеличив свою коллекцию на десятка два приличных марок.

Ладно, пусть себе лежат и дальше, подумал я, закрывая кляссер и убирая его обратно в выдвижной ящик. И перехожу в зал, к семейному фотоальбому. И минут двадцать разглядываю чёрно-белые фото. Много моих фото времён учёбы в школе. И групповые, и одиночные. Некоторых одноклассников я ещё помнил по именам. Через десять лет после окончания школы встречались всем классом, вернее, кто смог прийти. Причём одного уже и в живых не было, погиб в автомобильной аварии.

Вот дедушка по отцовской линии — погиб в свои 53 года на фронте, под Кёнигсбергом. А вот дед по материнской линии. Этот жив-здоров и по сей день, в войну заведовал какими-то важными тыловыми складами на Урале. Мама-то, собственно, оттуда у нас родом. Это отец из местных, вернее, из Пензенской области, из Нижнеломовского района. В Пензу приехал в 1940-м поступать в ремесленное училище. Год отучился, а потом грянула война. Отцу как раз 16 исполнилось, но он пошёл проситься на фронт. Не взяли из-за возраста, отправили трудиться на велозавод, где вместо велосипедов срочно начали изготавливать снаряды. Но в 43-м всё-таки добился своего, отправился воевать. Закончил Великую Отечественную в Будапеште в звании старшины-артиллериста, вот и фото, где бравый Василий Архипович Шелест при ордене «Отечественной войны» II степени и медалях. Все награды отца хранились в небольшой деревянной шкатулке, доставал он их только на 9 мая, и шёл выпить в рюмочную за победу с такими же фронтовиками.

Как познакомились мои мать с отцом? На юге. Маме было девятнадцать, отцу двадцать три, оба по путёвкам приехали отдыхать в один и тот же санаторий. У отца же ещё ранение с войны было, дававшее о себе знать, вот ему путёвка и была положена. А маме, в то время студентке, её отец — мой дед — достал путёвку по своим каналам. Оба тогда были свободны, закрутился курортный роман, закончившийся свадьбой. Мама переехала к отцу, тогда ещё в коммуналку, а через год — 10 января 1950 года — и я появился на свет. Что мне больше всего запомнилось по коммунальной квартире — так это невообразимая смесь запахов.

В 1958-м были сданы под ключ три дома, построенные хоть и после смерти Сталина, но в народе называвшиеся «сталинками». В один из них мы и переехали. Квартиру получил отец. Мне было уже тогда 8 лет. И даже в том возрасте я понимал, что теперь мы будем жить в хоромах, что уж говорить про счастливых родителей…

Еще и в 62-м рядом на перекрёстке Кирова им Бакунина открылся универмаг, он же ЦУМ. Запомнилось, как мы всей семьёй впервые посетили это 2-этажное, показавшееся мне огромным здание, и как мне там в отделе игрушек купили

Прошёл на кухню. На подоконнике рядком выстроились пять баночек из-под майонеза, в каждой по луковице, выбросившей вверх зелёные стрелки. По привычке хотел нашарить взглядом микроволновку — не получилось. Вспомнил, что её и не должно было тут быть. Зато есть плита, хоть и допотопная по сравнению с плитой с электроподжигом, что осталась в будущем.

Так, в углу полведра картошки и корзинка с репчатым луком.

В холодильнике «Орск» внимание на себя обращают кастрюля с холодными макаронами, сосиски, завёрнутый в вощёную бумагу шмат сала, яйца, банка сметаны, бутылка кефира с зелёной крышечкой из фольги… Хочется всё это сразу съесть. В морозилке — пачка пельменей «Русские» в красно-белой упаковке из плотной бумаги, на которой читаю состав: говядина, свинина, мука пшеничная, яйцо, сахар, соль, перец чёрный, лук. И всё написано крупными буквами. А на упаковках будущего, чтобы прочитать состав, нужно вооружаться лупой. И столько всякой гадости увидишь, что и есть уже неохота. А вот эти наверняка слипшиеся пельмешки по 70 коп. за упаковку так и хотелось высыпать в кастрюлю с кипящей водой, сварить, бросить на горку дымящихся пельменей ложку сметаны, посыпать зелёным лучком из майонезных баночек… И всё это с наслаждением слопать!

У меня от таких мыслей рот моментально наполнился слюной. И я, не откладывая дело в долгий ящик, приступил к исполнению задуманного. Да, знаю, что после нокаутов показана лёгкая пища, дабы исключить всё, что могло бы повысить внутричерепное давление. Но тут удержаться было невозможно! Так что вся пачка отправилась в кастрюльку с подсоленной кипящей водой и плавающим в ней листиком лаврушки, а через двадцать минут я с наслаждением поглощал пельмени.

Потом поставил на плиту чайник, и заглянул в заварочный, оказавшийся пустым. Засыпал в него заварки из пачки со слоном, заварил, и по ходу дела заглянул в фанерную хлебницу.М-да, здесь нашлась только горбушка чёрного хлеба. Непорядок.

Чай попил с ванильными сухарями, а затем оделся и отправился в ближайшую булочную. Я ещё помню, где она находится, и иду в магазин с захваченной на кухне авоськой — сетчатой, сплетённых из суровых нитей сумкой.

Там покупаю за 14 копеек небольшую буханку «Бородинского», посыпанного сверху зёрнышками тмина, батон «Нарезной» за 22 копейки, и пару своих любимых «Сметанных» лепёшек по 13 копеек. Затем дошёл до бакалейного, где взял две пачки пельменей. Всё-таки надо восполнить съеденное, а лучше с запасом. После чего с чувством выполненного долга отправился домой.

Не успел отправить хлеб в хлебницу, а пельмени в морозилку, как в замке входной двери заворочался ключ. А потом раздался звонок. Ага, кто-то из моих с работы пришёл. Скорее всего мама, она обычно где-то на час раньше отца возвращается. Пока иду к двери, сердце в груди начинает учащённо биться, а по виску стекает капля пота.

— Привет, давно пришёл?

Мама как ни в чём ни бывало шагает в прихожую, протягивает хозяйственную сумку.

— Держи, сегодня курей удалось взять, положи пока в холодильник. В выходные, может, что-нибудь с ними сделаю.

Я стою с сумкой, и не могу двинуться с места. Смотрю на маму, чувствуя, как в носу начинает щипать, а картинка перед глазами отчего-то становится мутной.

— Захар, что случилось? — слышу встревоженный голос мамы, вешающей на крючок свой бежевый плащ. — У тебя в институте всё в порядке?

Я наконец стряхиваю с себя оцепенение, машу свободной рукой:

— Да это… В глаз что-то попало. Ты что будешь на ужин, пельмени или макароны с котлетой?

— Ой, я бы вообще картошечки жареной сейчас поела. Шла домой и представляла, как она румянится вместе со шкварками.

— Так я сейчас сделаю!

— Ты? Ты ж никогда не умел картошку даже почистить толком.

Ха, с моим-то опытом холостяцкой жизни я даже плов могу забабахать! Но пока обойдёмся жареной картошкой.

— Иди раздевайся, прими душ после работы, нанеси на распаренное лицо свою любимую маску, а как закончишь — картошка будет готова. И на отца сделаю, вам обоим хватит.

— Захар, что это с тобой? — с подозрением посмотрела на меня мама и приложила тыльную сторону ладони к моему лбу. — Вроде температуры нет.

— Ма-а-а-м… Я прекрасно себя чувствую, и хочу устроить тебе небольшой праздник. Всё, давай занимайся своими делами, а я на кухню.

Картошка со шкварками получилась такой аппетитной, что я снова почувствовал приступ голода. Пусть и не такой сильный, когда хомячил пельмени, но не удержался, чуть-чуть в картошке поковырялся, пока мама занималась гигиеническими процедурами. Всё-таки растущий организм, которому требуется постоянно восполнять расходуемую энергию.

Мама пришла на кухню в своём любимом халате и с чалмой из полотенца на голове. На столе уже стояла тарелка с горкой жареной картошки со шкварками, посыпанная зелёным лучком, и поставил чайник на плиту.

— Не наешься — добавка в сковороде, — сказал я, ставя на плиту чайник. — Там отцу ещё останется в любом случае.

— М-м-м, Захар, какая внуснятина! — прокомментировала мама, отправив в рот первую порцию картошки. — Ты когда этому успел научиться?

— Секрет фирмы, — хмыкнул я и, услышал дверной звонок, прокомментировал. — О, кажется, отец пришёл, пойду открою.

И правда отец. Ещё и пятидесяти нет… На этот раз, правда, у меня обошлось без щипания в носу и увлажнившихся глаз. Батя же, скинув свою брезентовую куртку, с порога принюхался:

— Картошкой вроде пахнет… Мать успела пожарить?

— А вот и нет, это Захар пожарил, чем меня несказанно и приятно удивил.

Это мама успела появиться в прихожей, подставляя щёку для поцелуя. И батя поцеловал. Такие вот у них были отношения до самой смерти отца. В юности это казалось мне возрасте телячьими нежностями, но со временем я мог только позавидовать таким проявлениям чувств.

Пока родители ужинали, я простирнул наконец свои тренировочные трусы с майкой, повесив их сушиться на балконе, а затем занялся чтением периодики, которую мы выписывали. А это были «Труд», «Комсомольская правда», «Пензенская правда» и журнал «Техника — молодёжи». Последний выписывался специально для меня уже 9 лет, по моей же просьбе, потому что в нём печатались фантастические произведения советских и зарубежных писателей. Ну и помимо прозы попадались интересные статейки. Хотя, конечно, листая сейчас свежий номер, я про себя только снисходительно ухмылялся.

Ближе к программе «Время» я переместился к телевизору, поближе к родителям. Мама под правильно поставленную речь Игоря Кириллова что-то вязала, сидя в кресле, отец, как обычно за ним водилось, негромко комментировал услышанное, напоминая мне персонажа скетч-шоу «Наша Russia» Сергея Юрьевича Белякова.

В итоге с пачкой папирос отправился дымить на балкон — в квартире на курение действовало негласное табу. О том, что я тоже покуривал, родители знали уже пару лет, после того, как мама нашла в кармане моей куртки початую пачку сигарет. Сначала родительница устроила скандал, апеллируя ещё и к отцу, мол, скажи своё веское слово, но тот махнул рукой:

— Парню уже 19 лет, имеет право. Я вон ещё в школе курить начал.

Так-то я тоже номинально в школе начал, ближе к выпускным экзаменам, но благоразумно промолчал.

А сейчас я тоже вышел на балкон, опёрся на перила, глядя на ползущий внизу вялый поток автотранспорта. Это не XXI век с его вечерними пробками. Сколько раз вот так я в прошлой жизни стоял на балконе, смоля сигарету, и наблюдая застывшую вереницу машин.

— Тоже покурить решил? — спросил отец, затягиваясь и выпуская струю дыма в вечернее небо.

— Не, я с сегодняшнего дня бросил.

— Да? — приподнял он кустистые брови, глянув на меня. — Это правильно, молодец! Ты у нас боксёр, а у боксёра дыхалка — первое дело.

— Не только поэтому.

— А что ещё?

— Дожить хочется до глубокой старости.

— Это что ж, из-за курения не дотянешь, что ли?

Я перевёл взгляд на противоположную сторону дороги. Слева торцом к нашему дому стояло здание облисполкома, справа высился «Мясной пассаж», куда мама частенько заглядывала, чтобы купить мяса, которое обычно продавали с костями в довесок. Наша квартира располагалась аккурат посередине этих двух строений.

— Вполне может быть, — сказал я, глядя перед собой. — У парня с нашего курса отца вчера схоронили. Рак лёгких. Врачи сказали, это потому, что выкуривал по две пачки в день. Прямо как ты. Так что и тебе бросить не мешало бы.

Эту историю с сокурсником и его несчастным отцом я выдумал буквально на ходу. Но батю, похоже, малость проняло.

— Во как…

Он сделал последнюю затяжку, плюнул на тлевший кончик папиросы, смял её в консервной банке, приспособленной вместо пепельницы. С бокового крыльца облисполкома выходили двое мужчин в костюмах, плащах и шляпах, с портфелями в руках, о чём-то между собой переговариваясь.

— Бросить, значит, говоришь? — задумчиво повторил отец, почёсывая заскорузлыми, пролетарскими пальцами начавшую к вечеру пробиваться щетину. — Честно сказать, и сам знаю, что курю много… Слишком много. Может, для начала хотя бы одну пачку в день выкуривать?

И посмотрел на меня, как бы ожидая ответа.

— Можно и так, — кивнул я. — А со временем совсем отказаться от табака. И каждый год проходить флюорографию.

— Ещё и флюорографию? — поморщился отец. — Не люблю я эти больницы…

— Почему сразу больницы? В поликлинике пройти можно. Зато будешь знать, что с твоими лёгкими всё в порядке.

— Или не в порядке…

— Сплюнь!

— Тьфу-тьфу… Ладно, пойдём, а то вон мать без нас заскучала. Да и спать пора, а то завтра не встану.

Я лёг попозже. Мне в институт, если память не изменяла, нужно было подтягиваться к 8.30, пешком в горку минут двадцать идти, так что мама меня обычно будит в 7 утра — сама она уходит в всегда в четверть восьмого. Часа мне хватает, чтобы сделать небольшую физическую разминку, принять душ, почистить зубы, позавтракать, выкурить сигаретку на балконе… Хотя нет, теперь уже не выкурю. Хотя вот прямо сейчас, если честно, ужасно хотелось.

Решил перебрать свои учебники и конспекты, немного освежить голову перед сном знаниями, которые мне понадобятся при сдаче сессии. Полистал «Курс теоретической механики»… Сейчас мы уже заканчиваем 4-й курс, но я начал читать по диагонали с самого начала. На удивление мозг легко впитывал сведения из книг и общих тетрадей, чему я был даже приятно удивлён. Лёг ровно в 11, и моментально провалился в глубокую, чернильную тьму.

[1] Валерий Попенченко — советский боксёр, чемпион Олимпийских игр 1964 года в Токио, двукратный чемпион Европы, шестикратный чемпион СССР. Трагически погиб в 1975 году.

[2] Защитное приспособление для зубов. Эффективность кап объясняется тем, что они поглощают и распределяют ударную силу по зубному ряду, снижая риск получения серьезного повреждения.

[3] Бутылёчки объёмом 0.1 и 0.125, носили название мерзавчик, чипурик, фуфырик.

[4] Точно такой же висел и над кроватью автора в его далёком советском детстве.