Последний раунд

Глава 6

Как я и подозревал, диверсию на участке с поджогом крана устроил также Горобец, хотя тот поначалу и отнекивался. А самое главное — в погребе его халупы на окраине городка была обнаружена холщовая сумка, хранившая следы крови. Как выяснила экспертиза, человеческой, а группа совпадала с группой крови нашей Тани. Уже перед самым отъездом мы узнали, что Горобец сознался в убийстве и показал место в своём огороде, где закопал голову девушки.

Зачем убил? Просто попалась она ему вечером навстречу, и оказалась Таня очень похожа на его бывшую, к которой Богдан Маркиянович отнюдь не питал нежных чувств. Оглушил девушку, стащил в овраг, придушил и ссильничал. Так мало того, после этого сходил домой за топориком с сумкой, отрубил убитой голову и утащил с собой. Зачем — так и не смог внятно объяснить. Как бы там ни было, впереди негодяя ждали суд и, надеюсь, высшая мера.

Перед отъездом в Пензу к нам в барак заявился майор госбезопасности, и попросил пензенских и курских, чтобы до суда, о котором «ваш товарищ Захар Шелест обязательно будет извещён», лишнего нигде не болтали. Дело может быть резонансным, и распускать слухи о том, что на Украине завёлся жестокий убийца, ни к чему. Однако обошлось без расписок, общавшийся с нами подполковник понадеялся на наши сознательность и благоразумие.

Так что даже дома я ни словом не обмолвился о происшествии. Хотя, если честно, так и подмывало рассказать, как я героически спас десятки жизней своих товарищей, обезвредив матёрого преступника.

А вот Цымбалюк схлопотал от руководства института выговор за случай с Татьяной. Мол, не хрен было по танцулькам народ распускать, ещё и сам туда же… На будущее обещали ужесточить работу со стройотрядами.

Суд над Горобцом, что естественно, состоялся уже после нашего возвращения в Пензу. Недели через две. Мои показания снова понадобились, но их уже снял местный следователь и отправил во Львов. А так бы я не преминул лишний раз повидаться с Оксаной. Как я позже узнал, таки да, Горобцу присудили «вышку». Причём процесс был закрытым, как я и предполагал, и никто его освещать не собирался. Мне же от лица Львовского УВД на следующий день после суда выписали целую грамоту за помощь в поимке опасного преступника. Вручали в нашем УВД. Жаль, что без прессы, я бы не отказался увидеть свою физиономию в какой-нибудь из пензенских газет. А то и в центральной, лучше всего в «Комсомолке».

Зато появился в нашей студенческой стенгазете. Сначала 1 сентября как победитель неофициального соцсоревнования — таковое проходило в каждом из стройотрядов. В нашем отряде победителем оказался не кто иной, как я, что даже для меня оказалось немного неожиданным. Когда же мне вручили грамоту, то я снова стал героем институтской стенгазеты, на этот раз как задержавший опасного преступника. Причём даже с некоторыми деталями, впрочем, касавшихся только несостоявшегося поджога — о причастности бандеровца к смерти Тани не было написано ни строчки.

Дома я показал родителям грамоту, после чего мне пришлось всё рассказать. И про то, что Горобец оказался убийцей нашей Татьяны, тоже. Единственное, о чём я умолчал — о своём видении. Ни к чему им подозревать единственного сына в неладах с психикой.

Вообще, конечно, в институте новость о страшной гибели нашей одногруппницы вызвала настоящий шок. Портрет Татьяны в чёрной рамочке висел в фойе с неделю после начала занятий, и каждый раз, проходя мимо, я чувствовал, как что-то сжимается в груди. Я так и не избавился от ощущения вины, своей причастности к смерти Тани. Раз в той реальности я никуда не поехал, и она осталась жива, а в этой поехал — и девушка была убита, значит, дело во мне. И какие я себе ни пытался найти оправдания, в том числе то, что я же поймал её убийцу — всё впустую. Хорошо хоть во сне Кучеренко мне не являлась.

А вот мы всей группой появились на её могиле. Уже после того, как была проведена эксгумация и в гроб положили-таки найденную у Горобца голову Тани. Постояли, повздыхали, положили цветы, потом небольшой компанией в «Каса-Маре» посидели, выпили за упокой.

Ах да, я же ещё и заработал кое-что в командировке. Домой я привёз после всех вычетов чистыми 1280 рублей. Даже спецовку прихватил, за неё же ведь тоже мы сами платили. Ну а что, в хозяйстве пригодится. А так на что вообще потратить заработанное — я пока раздумывал. Покупка мотоцикла казалась мне уже баловством, неоправданной тратой денег. Пусть и мог себе позволить даже чехословацкие «Jawa» или «Cezet», стоившие от 950 до 1050 ₽ Правда, в Пензе такое чудо можно было купить только с рук на том же ухтинском развале, за новым пришлось бы телепаться в Москву. У нас в «Спорттоварах» можно было приобрести только лёгкий «Минск» за 330 рублей или «Иж-Планета-Спорт», по цене сравнимый с чехословацкими мотоциклами.

Опять же, где хранить технику? Гаража у нас не было, подвал маленький, забит всяким хламом, не во дворе же оставлять… И уж тем более не таскать же мотоцикл каждый раз в квартиру на третий этаж! Несмотря на габаритную прихожую, места для телодвижений останется впритык. Родители уж точно будут не в восторге.

Часть заработанных денег я им и отдал — а именно триста рублей. Предки были приятно удивлены, и тратить их на себя не собирались. И даже для дома ничего покупать не планировали. Мама предлагала мне и их положить на мою сберкнижку следом за остальными деньгами, но я сказал, что может положить на свою — это им от меня подарок.

— Всё равно потратим на тебя, — упёрлась мама.

Деньги Татьяны, что успела заработать, перечислили её родным переводом. Часть из них, как я услышал от Цымбалюка, родители планировали потратить на памятник дочери.

А тем временем вместе с учебным возобновился и тренированный процесс. Даже раньше учебного — в зале я появился через день после возвращения из командировки. Иваныч мне сразу принялся проедать плешь, что во второй половине сентября маячит первенство «Буревестника», а посему я должен подойти к нему во всеоружии. Мне и в самом деле хотелось выступить достойно, избежать этого глупого рассечения, полученного после неудачного столкновения головами в клинче.

Тренироваться теперь приходилось, как я уже говорил, параллельно с учёбой. Впрочем, на получение знаний я особо много времени не тратил, многое помнилось ещё с прошлой жизни, необходимо было только эти воспоминания обновить.

Забывался я только в боксёрском зале, полностью отдаваясь тренировочному процессу. Лупил по тому же мешку так, словно бы передо мной был эта падаль Горобец. В спаррингах Шевцов уже начал меня побаиваться — настолько яростно я шёл в атаку. А Иваныч постоянно вынужден был меня придерживать, упирая на то, что бокс — это не мордобой, а уж тем более советская школа бокса всегда опиралась на игровой стиль. Каковой у меня в общем-то раньше и присутствовал, однако после летней паузы куда-то подевался.

Только ближе к первенству «Буревестника» эта буря ненависти то ли к себе, то ли к маньяку-бандеровцу, то ли к обоим сразу поутихла, и я стал всё чаще слышать от тренера слова одобрения. В общем, в Куйбышев я отправился более-менее подготовленным.

Компанию мне составил Иваныч, которому предстояло выполнять обязанности моего секунданта. А Пензу вообще я один представлял на этом турнире, более достойных боксёров-студентов у нас не нашлось. По этому случаю меня напутствовали лично декан нашего факультета и заведующий кафедрой физического воспитания, пожелав выступить достойно, не уронить, так сказать, честь института и всего пензенского студенчества. Дал обещание приложить все силы и мастерство, дабы не посрамить оказанное мне доверие.

Да и, кроме шуток, я отнюдь не собирался отбывать в Куйбышеве номер. Хотелось попасть на Всесоюзный финал, и там доказать, что мы тут не лаптем щи хлебаем. И если на этот раз так же дойду до финала, то уж постараюсь избегать травмоопасных клинчей.

Добирались до Куйбышева на рейсовом автобусе. В пути узнал из разговоров попутчиков, что, оказывается, 11 сентября умер Хрущёв. Мол, писали короткой строкой в какой-то газете. И правда, где-то в эти сроки бывшего генсека и не стало. А удостоился всего нескольких строчек… Вот что значит попасть в опалу. Ну хорошо хоть в 64-м не расстреляли, как случалось в прежние времена, своей смертью помер, занимаясь огородом.

Временным пристанищем спортсменов и их тренеров стала гостиница «Волга», в которую мы заселились вечером по прибытии. Как удалось выяснить позже, с этой гостиницей была связана одна прелюбопытная история, случившаяся всего два года назад. Всё дело в том, что переживавшим в то время романтичный период Кобзону и Гурченко не давали заселиться в один номер — тогда были такие правила. Артистка заплакала, а влиятельный певец позвонил директору филармонии Марку Блюмину и пригрозил отменить гастроли. Чтобы город смог услышать любимого певца, Марк Викторович пригласил пару к себе, а уже на другой день утром в здании филармонии их зарегистрировали. И после свадебного ужина в кругу куйбышевских знакомых они отправились в «Волгу».

Вот если бы нас с Иванычем ещё и в этот номер заселили… Но нет, тот номер как бы «люкс», для более важных гостей. Нас поселили в комнату попроще. Но хотя бы с отхожим местом и душем. Однако без телевизора.

Закинув вещи в номер, отправились на жеребьёвку, проходившую в небольшом, но уютном спортзале «Юность», где боксёрам и предстояло выяснять отношения. В моей весовой категории до 81 кг было восемь участников. И этот самый Игорь Булгаков присутствовал в списке. Местный, кстати, помню, как за него болели на трибунах спортзала. Глядя на этот список после жеребьёвки, я постепенно вспоминал и фамилии, и даже некоторые лица, благо что парни отирались тут же.

Перед ужином Иваныч отправил меня на пробежку. Сделал пять кругов вокруг гостиницы, потом на заднем дворе провёл бой с тенью, а затем поработали на «лапах», которые мы прихватили из Пензы вместе с «парадными» и тренировочными перчатками. Понятно, что и тренировочный костюм был в багаже вместе с кедами. Выступать-то я буду в боксёрках, простеньких, не каких-нибудь адидасовских, но боксёрках, чёрных трусах и красной майке. Даже если угол и был синим, как у меня в четвертьфинальном бою — цвет твой экипировки к этому никакого отношения не имел. Кто что с собой привёз — в том и выходил. Большинство просто в чёрных майках. Хотя по прошлой жизни помнил, что некоторые позволяли себе привозить на турниры и два комплекта трусов с майками.

В четвертьфинале мне предстояло биться с Вадимом Мальковым из Саранска. В той жизни я с ним разобрался уже во втором раунде — парень оказался слегка, как бы сказать, деревянным. Это я помнил. И память меня не подвела — на ринге происходило всё то ж самое, что и в тот раз. Правда, если тогда я дотянул до третьего раунда, то теперь всё завершил уже в первом. Опять же, не без помощи улучшенной реакции, появившейся после «воскрешения». Как бы там ни было, я снова оказался сильнее.

М-да, не славна пока Мордовия боксёрами, Олег Маскаев если и родился, то совсем ещё мелкий[1]. Причём родился Маскаев в Казахстане, однако всегда гордился тем, что по национальности он мокша, то есть мордвин. Отец его родом из Мордовии, а мама — что интересно — из нашей, Пензенской области, это я точно помнил.

Ну да не суть, в полуфинале меня снова ждал Олег Игнатов из Горького. Этот игровик, по манере похож на меня, и тогда мне с ним пришлось повозиться. Как и в этот раз. Все три раунда отбоксировали, а выиграть мне помог нокдаун, в который я отправил соперника в самом начале заключительной трёхминутки. Хотя, думаю, и без него преимущество было на моей стороне. Мог сам себя оценить, что был чуть быстрее и чуть точнее, да и у дары более акцентированными. Иначе не случился бы тот нокдаун.

Полуфинальный бой нашего будущего соперника мы с Иванычем смотрели с трибуны. Калюжный всё что-то записывал в блокнотик, хотя я и так помнил, что собой представляет этот однофамилец автора «Мастера и Маргариты». Ударник, рассчитывающий в основном на точное, выверенное попадание, при этом хорошо работающий на ногах. Но в целом ничего выдающегося. И в той жизни я мог его одолеть, если бы не проклятое рассечение.

— В красный угол ринга приглашается представитель Пензенской области Захар Шелест. Захар является обладателем I взрослого разряда. В этом году стал чемпионом Пензенской области.

Ринг-анонсер представлял собой скверно выглядевшего очкарика в застиранном костюме, который объявлял спортсменов и результаты боёв, сидя за отдельным, маленьким столиком. И голос, и манеры были явно не Майкла Баффера[2]. Впрочем, в советских реалиях о подобном можно было только мечтать.

Моё появление на ринге был встречное свистом и обидными выкриками. Всё-таки противостоять мне будет любимчик местной публики, и на меня сразу решили оказать этакое психологическое воздействие. Я про себя только усмехнулся.

Зато выход Булгакова зрители приветствовали аплодисментами и одобрительным гулом. Мой оппонент, немного рисуясь, приложил правую перчатку к левой стороне груди и начал кланяться. То ли судьям, то ли публике, то ли всем вместе. Я в это время легонько подпрыгивал на месте, не давая себе подостыть. Так-то мы и перед боем слегка размялись с Иванычем, но то было уже минут десять назад, а нужно продолжать держать себя в тонусе, чем я в данный момент и занимался

Рефери нас уже поджидал в центре ринга. Забавный толстячок, чем-то похожий на актёра Евгения Леонова, одетый в белую сорочку с короткими рукавами, в чёрные, широкие брюки и лакированные полуботинки. На короткой и толстой шее поверх воротничка красовалась красная бабочка.

— Ниже пояса, по затылку и открытой стороной перчатки не бьём, — выдал сакраментальное рефери. — Боксёры готовы? Перчатки пожали… Бокс!

Я не форсировал события, а вот соперник, подгоняемый болельщиками, попытался меня сразу же смять, загнав в угол мощными хуками и апперкотами. Я перекрылся, все его удары приходились мне по локтям и в перчатки, не нанося никакого урона. Когда же Булгаков решил взять небольшую паузу, я тут же провёл свою атаку. И парочка ударов точно достигла цели, слегка поубавив зрительский пыл.

Так весь первый раунд и провели: я давал сопернику проводить затяжные атаки, а сам выцеливая его в контратаках.

— Нормально, по очкам должен вести, — подбодрил меня в перерыве Иваныч, обмахивая влажным полотенцем. — Только теперь попробуй сам проявить инициативу. А то он уже привык к твоим контратакам, а ты его возьми и огорошь.

Ладно, огорошим, согласился мысленно я, по команде рефери шагая к центру ринга. Правда, соперник рванул на меня раньше, чем я на него. Однако я успел сделать шаг вправо от его левого прямой и пробить боковым в челюсть. Не сказать, что удар получился смачным, скорее, немного смазанным, но соперник его прочувствовал. А я, воспользовавшись секундным его замешательством, тут же начал его самого теснить к канатам, нанося мощные удары один за другим. Корпус, голова, корпус, голова…

Тут-то его и повело. А я, понимая, что это шанс закончить бой досрочно, пошёл ва-банк. Атака длилась до тех пор, пока соперник не опустился на одно колено, а рефери не отогнал меня в угол, открывая счёт.

Вот же блин… Я-то хотел закончить с этим сейчас, а похоже, придётся продолжить бой с оклемавшимся, пусть и не до конца, претендентом на золотую медаль. И на кубок, его тоже вручают победителю.

Небольшая передышка пошла Булгакову на пользу. Он встряхнул головой, даже похлестал себя по ней перчатками, словно приводя что-то внутри черепной коробки в порядок. Ну ладно, я сейчас тоже по ней постучу.

Признаться, та затяжная атака меня малость вымотала, но, если бы соперник не встал ан колено, у меня ещё хватило бы сил провести с десяток-другой крепких ударов. И сейчас я собирался этот самый десяток-другой вколотить в своего оппонента.

Примерно полминуты спустя всё было кончено. Второй нокдаун, после которого секундант Булгакова выбросил на ринг полотенце, оказался решающим. Публика недовольно свистела, однако я расслышал и одобрительные выкрики. Всё-таки народ тут собрался разбирающийся в боксе, и многие оценили мои усилия по достоинству. Когда рефери поднял мою руку, одобрительных выкриков стало ещё больше, и я не преминул поклониться публике на все четыре стороны ринга, хотя трибуны располагались только с двух сторон, напротив друг друга.

Домой я вернулся в приподнятом настроении: с золотой медалью, Кубком, грамотой и путёвкой на финальный турнир в Москву через два месяца. Можно сказать, предновогодний. С гордостью продемонстрировал трофеи родителям, а они мне в ответ вручили дожидавшееся меня письмо.

— Из Львова, — подсказала мама, отдавая запечатанный конверт.

Похоже, первое письмо от Оксаны в ответ на два моих предыдущих. Взял я в его в руки с трепетом, гадая, что же она мне написала. Родителям я про Оксану ничего не рассказывал, считая это личным, тем более наше будущее с Оксаной было писано вилами на воде. И, как оказалось, не напрасно.

«Захар, прости, что сразу не ответила. Всё думала, как тебе объяснить то, что со мной произошло. Вот наконец решилась… Захар, судьба распорядилась так, что я полюбила другого. Всё случилось внезапно…»

Читая эти строки, я ощутил себя героем какой-то дешёвой пьески. Стало тошно, я скрежетнул зубами. А потом медленно порвал наполненное горечью утраты письмо на мелкие клочки. Ну да, утраты, я ж мысленно уже даже начал было строить наше с Оксаной будущее, а оно вон как повернулось. Мечтатель, ёпта…

Хорошо, что читал я письмо в своей комнате, и моя реакция не стала достоянием моей семьи. Хотя моё резко испортившееся настроение от родителей не укрылось. Но отце с мамой не приставали с расспросами, понимая, что я человек взрослый, и со своими проблемами справлюсь сам. А если уж совсем подопрёт, то не постесняюсь обратиться к ним за помощью или советом.

В институте меня встречали как героя. В фойе меня встретил мой же портрет на видном месте, с соответствующей пояснительной подписью. Перед второй парой в аудиторию ввалился декан, пригласил на кафедру, и давай меня, смущённого, поздравлять на глазах у одногруппников. Ещё и заставил вкратце рассказать о соревновании, хотя я парням более-менее подробно поведал о поездке ещё перед первой парой.

— Вот, ребята, гордитесь, что учитесь вместе с чемпионом, — на прощание изрёк декан. — Берите с Захара пример, и тоже реализуйте себя не только в профессии, но и в спорте, и в творчестве. Благо что кружков и секций в институте хватает, на любой, как говорится, вкус.

На этом плюшки не закончились. Пригласил к себе в кабинет секретарь комсомольской организации института, аспирант Михаил Сидоров, где обнаружилась ещё и его заместитель Ольга Слуцкая — бойкая дивчина в милых конопушках на носу и щеках, чью внешность немного портили лишь слегка оттопыренные уши, которые она всячески маскировала под волосами. После того, как я занял предложенный стул, Сидоров, сложив перед собой на столе руки в замок, заявил:

— Шелест, ты в этом году проявил себя с самой лучшей стороны. И поработал на строительстве газопровода отлично, и преступника задержал, ещё и важные соревнования выиграл, защитив честь нашего ВУЗа. Мы тут решили назначить тебя комсоргом курса, поскольку прежний, как ты знаешь, закончил учёбу, а назначенный новым комсоргом студент Краснопольский… хм… Скажем так, недавно себя скомпрометировал, и потому не может более выполнять обязанности комсорга.

Это да, Юрка Краснопольский из параллельной группы знатно накосячил, умудрившись в прошлую субботу на свадьбе товарища ввязаться в драку, в которой сам же и пострадал — лежал сейчас в больнице со сломанной рукой. А нечего кидаться на дзюдоиста, способного взять тебя на болевой. Да ещё по причине принятого на грудь не особо контролировавшего силу проведения приёма. Так что, когда Юра заорал благим матом, мгновенно трезвея от дикой боли — рука уже была сломана в запястье.

А тут, получается, без меня — меня женили… Я покосился на висевший над головой Сидорова портрет Ильича, смотревшего на меня с одобрительным прищуром. Мол, не тушуйся, студент.

— Так у нас Цымбалюк же есть, активист во всех отношениях и комсорг группы, — сделал я попытку отмазаться. — Логично его назначить, нет?

— Нет, — нахмурился Сидоров и тут же вполголоса добавил. — Это инициатива руководства института, так что сам должен понимать.

И он многозначительно поднял указательный палец, нацеливая его в давно требовавший побелки потолок.

Вот даже как! С чего бы это в ректорате или где там решили продвинуть меня по комсомольской лестнице… Хотя, если верить словам Сидорова, причиной тому мои трудовые, правозащитные и спортивные подвиги.

Как же мне не хотелось ввязываться в эти комсомольские дебри… Мне учёбы и тренировок хватает, а тут ещё эта общественная нагрузка. Но если и впрямь команда была дана свыше — тут особо в позу не встанешь.

— И что будет входить в мои обязанности? — обречённо поинтересовался я.

— Как и у всех комсоргов — выполнять комсомольские поручения и присутствовать на собраниях. Ну так что?

И уставился на меня аки удав на кролика. Я взгляд его стоически выдержал, однако вынужден был сказать:

— Согласен.

— Вот и славно! — расплылся в улыбке председатель. — Завтра после четвёртой пары проведём собрание курса, на котором и представим тебя как нового комсорга. Оля, озаботься объявлением, чтобы с утра уже висело рядом со стенгазетой. Только тему собрания не упоминай, пусть это станет небольшим сюрпризом.

— А если моя кандидатура кому-то не понравится?

— Комсорг выбирается не тайным или явным голосованием, а решением комитета комсомола, — веско заявил Сидоров. — Поставим студентов перед фактом, а уж нравится кому-то или нет… В общем, по этому поводу не переживай.

Я и не переживал. Даже был бы рад, проведи комитет голосование среди студентов, и пролети моя кандидатура мимо этой не самой привлекательной для меня должности. Я же не планирую в будущем стать аппаратчиком и номенклатурой, мне все эти карьерные лестницы даром не нужны. Но вот, похоже, придётся остаток последнего курса тянуть на себе обязанности комсорга.

Собрание прошло как по маслу. Это со слов Сидорова, довольно потиравшего ладошки после того, как до студентов была доведена информация о новом комсорге курса. Я же, сидя за столом на сцене актового зала, чувствовал, как мои щёки пылают румянцем. С чего бы, вроде, эка невидаль — какой-то комсорг… Но вот, сидел и смущался, словно девица на выданье.

Кстати, о девицах… С некоторых пор я стал замечать на себе заинтересованные взгляды Инги Табаковой. После смерти Тани она осталась единственной девушкой на курсе, и словно бы ещё больше расцвела. Даже не знаю, как это связано, ведь Таня ей и так внешне проигрывала.

И буквально через пару дней после того, как меня назначили комсоргом, перед очередной парой села рядом со мной.

— Захар, а ты не хочешь дать мне какой-нибудь комсомольское поручение?

И так посмотрела на меня невинно из-под длинных, пушистых ресниц, что я малость прифигел.

— А какое именно… Кхм, — откашлялся я. — Какое именно поручение ты хочешь?

— Так это тебе лучше знать, — обволакивающим голосом произнесла она. — Загрузи меня по полной.

И ненавязчиво так положила свою ладонь поверх моей. Меня словно током шибануло, а внизу живота начал наливаться тугой ком, отчего я невольно поёрзал на месте. Тут же поймал направленный в нашу сторону взгляд Сани Иванова, чьи очки его явно запотели. У него ещё и рот приоткрылся, не хватало только свисающей с губы ниточки слюны. Это наблюдение меня насмешило и как-то резко вывело из состояния ступора.

— Ах ты ж искусительница, — укоризненно покачал я головой, убирая свою ладонь из-под её ладони. — И не стыдно с комсоргом курса заигрывать? Я вот в наказание тебе возьму и назначу зубрить доклад Леонида Ильича Брежнева на последнем пленуме ЦК КПСС, а потом зачитывать на комсомольском собрании.

— Только не это! — с деланным испугом громко прошептала она, делая брови домиком. — Лучше заставь меня сделать тебе массаж пяток.

Тут уж у меня брови поползли вверх. Но ответить я ничего не успел, так как в аудиторию вошёл преподаватель по металлургии, а Виктор Сергеевич был стариком желчным, и не терпел, когда на его занятиях студенты позволяли себе всякие вольности. Невоздержанный на язык или действия оболтус мог потом долго сдавать очередную сессию.

После занятий Инга не успокоилась, попросила проводить её до дома. Знала, зараза, что нам практически в одну сторону, только я жил на пару кварталов дальше, а она — в заселённой лишь в этом году новостройке — длинной 9-этажке, на первом этаже которого располагались магазины «Малыш» и «Электрон». Через несколько лет напротив этого здания появится цветомузыкальный фонтан, пока же на его месте располагался небольшой базарчик с деревянными ларьками.

— А как же твой Толик? — спросил я. — Он же вроде тебя чуть ил не каждый день встречает.

— Нет больше Толика, — вздохнула Инга.

— В смысле?

— Был — да сплыл. Ну так что, проводишь девушку?

— Да идём, мне не жалко, всё одно по пути.

Мы и пошли. Шли не спеша, торопиться нам было некуда, мне точно, так как тренировка только завтра. Она ещё и под руку меня взяла, а у меня не хватило решимости возразить. Да и, с другой стороны, девушки в данный момент у меня нет, могу гулять под руку с кем хочу. Тем более что и Инга, с её слов, тоже теперь свободная женщина. Так и сказала словами Верочки из ещё неснятого «Служебного романа»: «Я теперь женщина свободная…»

— Может, зайдём? — спросила она, когда мы подходили к кафе «Снежок», располагавшегося на углу Московской и Кураева, буквально в сотне метров от торца её дома.

— Да можно, — пожал я плечами.

После четырёх пар есть хотелось так, что в животе уже урчало, поход в студенческий буфет между парами положение спас не сильно. Хотя и в этом кафе нормально поесть было нереально, но уж ладно, дома нормально поужинаю.

Заказали по кофе и парочке бутербродов с сыром и колбасой, а потом ещё взяли по креманке мороженого. Три шарика пломбира были политы вишнёвым вареньем, и я с большим трудом сдерживал себя, чтобы уничтожать лакомство размеренно, даже с некоторой ленцой, а не схомячить всё в течение максимум минуты. Естественно, я как джентльмен оплатил это пиршество из своего кармана.

По ходу дела ещё приходилось поддерживать беседу. Вопросы всё больше Инга накидывала. И мои тренировки её интересовали, и командировку в Броды вспомнили (хоть и вскользь, но темы убийства Тани избежать не удалось)…

— Ребята говорили, вы там заработали по тысяче с лишним, — неожиданно сказала она как бы между прочим, ковыряясь ложечкой в мороженом. — Смирнов вон мотоцикл купил. А ты вроде бы тоже хотел, нет?

— Когда-то хотел, а потом подумал, что не нужен он мне.

И объяснил, что хранить технику негде, зимой тоже особо не покатаешься, в общем, овчинка выделки не стоит. А Смирнов живёт в частном секторе, ему в этом плане легче. Я закинул удочку насчёт Толика что у них там случилось?

— Лучше не спрашивай, — скривилась Инга. — Пусть эта история останется покрытой мраком тайны.

Наконец пришли к выводу, что посидели — и хватит. Я-то думал, что на том и расстанемся, и дальше я двинусь по направлению к своему дому, да не тут-то было.

— Захар, может, зайдёшь ко мне? — неожиданно и с совершенно невинным видом предложила моя спутница.

Я чуть было не ляпнул: «Зачем?» Вслух же сказал:

— Что, теперь уже на чашечку кофе?

— А кстати, у нас дома есть настоящий бразильский. Пробовал когда-нибудь?

М-да, милочка, если я тебе расскажу, какие напитки я пробовал… Правда, это ещё в той, уже прожитой жизни. А в этой да, пробовать настоящего бразильского кофе не доводилось.

— Хочешь угостить? — хмыкнул я.

— Почему бы и нет? Тем более дома никого нет, мама раньше семи вечера не приходит, а папа так и вовсе на работе допоздна засиживается. Это я на случай, если ты их стесняешься. И ещё пласты новые послушаем, у тебя таких точно нет.

И хитро так на меня поглядела, улыбнувшись самыми кончиками губ. Губы у Инги, к слову, были красивые, чуть припухлые, с такими и к косметологу в моём будущем не имело смысла ходить, колоть всякую гадость.

— Ну если пласты, говоришь, — протянул я.

Пять минут спустя мы уже поднимались на лифте на 7-й этаж 9-этажного здания на Московской-40. Семейство Табаковых обитало в 2-комнатной квартире, и я не без удовлетворения отметил, что моя «сталинская» двушка выглядит попрестижнее в плане метража и высоты потолков. Впрочем, если вспомнить, что до этого Табаковы проживали в коммуналке, и только благодаря папиному статусу переселились в эту новостройку… В общем, грех на судьбу жаловаться.

Кофе меня Инга угостила сваренным в турке и впрямь бразильским, из жестяной банки, и не та гадость под названием «Pele», появившаяся в конце Перестройки. Этот был именно натуральный кофе, выращенный, если верить надписи мелкими буковками, в регионе Суль де Минас. И вкус, признаться, у него был отменный. Это я смог оценить, даже не будучи большим гурманом по этой части.

А я, пока она варила этот самый кофе, мог ознакомиться с коллекцией её виниловых пластинок. По словам Инги, у неё папа меломан, но, правда, больше предпочитает советскую классику, а вот для дочки достаёт диски с зарубежными исполнителями, и порой даже импортные, которые ему привозит брат, имеющий статус выездного. Сам-то папенька, я так понял, трудится в такой сфере, что выезд за границу, тем паче в капстраны, заказан на годы вперёд.

Не без пиетета я перебирал конверты с пластинками. С вызывающими уважение «Creedence Clearwater Revival», «Led Zeppelin» и «The Beatles» соседствовали сомнительные «Christie» (привет танцверанде в Бродах) и «Aphrodite’s Child». Ну хоть до откровенной попсы не скатилась. Хотя, во-первых, нынешняя импортная попса сто очков даст отечественной, которая ещё не успела, кстати, опошлиться до каких-нибудь «Ласковых маев», а во-вторых, она девушка, и по определению лёгкая, ненавязчивая музыка должна быть ей ближе жёстких гитарных риффов Джимми Пейджа. Инга по моей просьбе поставила «Led Zeppelin II» — лучший, на мой взгляд, у цеппелинов — и зазвучала «Whole Lotta Love». Под неё-то Табакова и села на подлокотник занятого мною кресла, причём села так легко и естественно, словно бы проделывала подобное неоднократно в присутствии мужчин и считала это само собой разумеющимся. Под третий сингл альбома «Thank You» мы уже целовались, а под идущий следом «Heartbreaker» моя рука уже сжимала упругую девичью грудь с моментально затвердевшим соском.

Когда первая сторона пластинки закончилась, мы, тяжело дыша, лежали на диване в чём мать родила, если не считать носков на моих ногах. Такой вот «музыкальной» получилась моя первая интимная близость в этой новой жизни. И да, моя партнёрша не была девственницей. Что, впрочем, меня совершенно не удивило. На Руси в таком возрасте уже по трое детишек имели. Нынче, конечно, не те времена, однако ж даже закомплексованные советские девушки обычно к 20 годам уже знали, что такое любить по-взрослому.

— Всё, собирайся, — смахнув с покрытого бисеринками пота лба прядь волос, скомандовала Инга. — Скоро мама придёт, нужно ещё всё прибрать до её прихода, чтобы не догадалась, что у нас были гости.

— Она у тебя такая строгая? — не без иронии поинтересовался я, не спеша убирать руку с так понравившейся груди со всё ещё торчащим соском.

— Строгая, не строгая… Не хочется, чтобы она после твоего ухода устраивала мне допрос. А мамуля, уж поверь, способна гестаповца за пояс заткнуть в этом плане. Папа хоть и начальник у нас на работе, но дома ходит чуть ли не по струнке.

Она звонко рассмеялась, я не удержался, и тоже улыбнулся. А потом начал собираться. Гостям, как говорится, радуются дважды. Первый раз — когда они приходят, и второй — когда уходят.

На следующий день в институте Инга даже и виду не подавала, что у нас с ней что-то было. Ишь ты, конспираторша… А так-то мне понравилось, в постели девица просто огонь! Видно, со своим Толиком время зря не теряли. А может, и до Толика кто-то у неё был.

Учёба и тренировки шли своим чередом. На день рождения Тани в октябре мы ещё раз всей группой, включая Ингу, съездили к ней на кладбище. Памятник — вертикальная гранитная плита с именем и датами прихода в этот мир и ухода из него — уже стоял. Те летние события уже начали было стираться из памяти, но сейчас, на могиле, в груди вновь всколыхнулось, в горле встал ком. И ещё пару дней ходил под впечатлением. Ведь не был в молодом возрасте столь впечатлительным. Не иначе моя старческая сентиментальность лезет из подсознания. А с другой стороны, только в отношении смерти одногруппницы эта сентиментальность и проявляется, в той-то жизни Таня спокойно доучилась, так что и не было такого повода для переживаний.

И ещё время от времени в памяти всплывал тот необъяснимый феномен, когда, коснувшись ленточки-закладки, я увидел овраг и лежавшую на его дне мёртвую Таню. Больше пока ничего подобного со мной не происходило, ну так и вещи умерших людей вроде бы не попадались под руку. Исподволь хотелось как-то убедиться, случайность это была или… Хм, в мистику я не верил, но само моё переселение в себя молодого свидетельствовало, что на этой планете чудеса порой всё же имеют место быть. Может быть, и Иисус превращал воду в вино и гулял по воде, уж теперь-то я бы этому факту не удивился.

Инга две недели спустя снова заманила меня к себе. На этот раз мы устроили любовные игрища под «Abbey Road», а оргазма синхронно достигли на песне «Oh! Darling». Получилось даже где-то символично. Причём это был первый оргазм, так как на одном мы не угомонились, и после чашечки кофе снова приступили к делу. Повторный случился под композицию «Because» со второй стороны пластинки.

— Сегодня ты был хорош, — сдержанно похвалила меня Инга, целуя уже в коридоре перед моим отбытием восвояси.

— А в прошлый не очень? — хмыкнул я.

— И в прошлый был хорош, — улыбнулась Инга. — Но сегодня превзошёл самого себя.

О том, что в тот самый прошлый раз мне второго шанса проявить себя просто не предоставили, спроваживая побыстрее от греха — то бишь мамы — подальше, я скромно напоминать не стал.

Между тем я не забывал и о своих обязанностях комсорга. Взносы вовремя собери, стенгазету выпусти, политинформацию проведи… А после ноябрьских пришлось разбирать случай с сокурсником. На третьем он женился на девушке из пединститута, родился ребенок. Вроде всё хорошо, но парень увлекся какой-то студенткой с младшего курса, с которой на картошке познакомился. Связь стала известна жене, та написала заявление в комитет комсомола с требованием, чтобы с её мужем разобрались. Пришлось собирать комсоргов групп, приглашать парня на заседание. Пропесочили, конечно, выговор объявили. Постановили, чтобы в семью возвращался. Вернулся, но, думаю, сделал он это лишь ради того, чтобы из института не вылететь. А по его окончании наверняка вернётся к своей молоденькой пассии, с которой тоже пришлось мне провести беседу, только неофициально. Сердцу, как говорится, не прикажешь.

Перед октябрьскими праздниками Иваныч объявил, что с сегодняшнего дня мы начинает подготовку к декабрьскому первенству ВДСО «Буревестник». Наша задача — если и не победить, то выступить достойно. Но лучше стремиться к самым высоким целям, иначе и смысла нет выходить на ринг. Для спортсмена должно существовать лишь первое место, все остальные — это проигрыш. Это я и сам знал, но в ответ только покивал, мол, полностью согласен, Михаил Иванович.

Я и сам хотел выступить так, чтобы потом не было стыдно вспоминать. Может быть, это мой единственный шанс на светлое боксёрское будущее. Как ни крути, а победители первенства в своих весовых категориях получат право выступить на чемпионате СССР. Правда, если до этого дойдёт, я уже закончу учёбу, так как турнир пройдёт в июне — сроки его проведения стали известны буквально на днях.И получается,что тогда я буду представлять не «Буревестник», а «Трудовые резервы»? Поскольку к тому времени должен уже работать на «Пензхиммаше», в должности мастера участка, где и проходил стажировку. Но есть шанс выступить и за «Буревестник», если я поступлю в аспирантуру. В той жизни мне делалось такое предложение, но я решил, что с меня и пяти лет в институте достаточно. А в этой как поступить?

Иваныч высказался однозначно:

— Если на «Буревестнике» станешь первым, то я сам пойду к Сапожкову[3], чтобы тебя взяли в аспирантуру. Доселе наши студенты ещё никогда на Союзе не выступали, пора создавать прецедент.

— А если не выиграю «Буревестник»?

— Тут уж сам смотри. К ректору я точно не пойду.

Знал бы я, как оно повернётся по итогам турнира… Но в тот момент я продолжал терзать себя сомнениями и размышлениями о своём как спортивном, так и профессиональном будущем.

Немного отвлёк меня от тяжёлых мыслей мой день рождения, пришедшийся на 3 декабря. От родителей получил в подарок зимнюю куртку. Вернее, я сам её купил на подаренные деньги — мне торжественно вручили 100 рублей. Подозреваю, из тех, что я отдал предкам из полученных за работу в Бродах, поскольку мама тогда сразу заявила, что на себя с отцом они их тратить не будут.

Куртку присмотрел на всё том же развале в Ухтинке, так секция одежды ЦУМа меня ничем не порадовала. И купил я с рук не что иное, как лётную кожаную куртку коричневого цвета на молнии, с отстёгивающимся (опять же на молнии) воротником. Отдал за почти не ношенную, по словам продавца, куртку 70 рублей. Она и впрямь была в неплохом, а скорее даже в идеальном состоянии, даже потёртостей не обнаружил.

Инга, нужно отдать ей должное, тоже не оставила меня без подарка. Подарила не что-нибудь, а тот самый диск «Led Zeppelin II», под который у нас с ней первый раз и случилось. Ну и себя подарила, не без этого, причём так старалась, что по итогу был выжат, словно лимон.

Ну а так мы с ребятами из группы — ближним, так сказать, кругом, в который вошла и Инга — посидели в кафе «Парус», популярным среди студентов за счёт своей демократичности. На посиделки пришлось потратить ещё часть из оставшихся денег с покупки куртки.

Первенство «Буревестника» проходило с 21 до 26 декабря включительно, начиная с ⅛ финала. Бои каждый день, перед воскресным финалом даётся выходной день — то бишь субботу можно провести в своё удовольствие.

К турниру я обзавёлся и синей майкой, всё-таки уровень соревнований достаточно серьёзный. Выехали с Иванычем в воскресенье вечером 171-м поездом «Пенза — Москва». Да, не «Сура», но зато в купе. Нашими попутчиками оказалась семейная пара — ровесники моего тренера. Причём глава семьи, представившийся директором автоколонны Борисом Васильевичем, оказался большим поклонником футбола и бокса, поскольку занимался этими видами спорта ещё в школе, так что им быль о чём поговорить с Калюжным. Кстати, ехали они с женой в Москву по печальному поводу — на похороны брата супруги.

С соседями по купе мы по прибытии утром вторника простились на перроне.

— Давай, паря, не подведи Пензу, — напутствуя меня, пробасил Борис Васильевич. — Жаль, что мы в столице не задержимся, сегодня вечером сразу после поминок уже обратно, а то бы, задержись мы тут на пару дней, сходил на первый твой бой, поддержал.

С Казанского вокзала мы на метро добрались до станции «Университет», а оттуда пешочком дотопали до гостиницы «Университетская», куда заселялись участники турнира и их тренеры. Выбор очевиден, поскольку первенство «Буревестника» будет проходить в спорткомплексе МГУ, расположенном на Ленинских горах, позади высотки университета.

— Номер 112, — дала нам ключи дежурная, ознакомившись с нашими паспортами. — Выселение 27-го в 8 утра.

То есть в следующий понедельник. А может и раньше выселяться придётся, если вылечу на предварительной стадии. Чего, конечно, не хотелось бы. А если доберусь до финала, то в субботу можно будет прогуляться по столице. В этой реальности бывать в Москве ещё не доводилось, если не считать маршрута с вокзала до гостиницы и здесь, вокруг МГУ.

Забросив в наш двухместный номер немудрёные пожитки, отправились в спорткомплекс МГУ, проходить регистрацию. Спорткомплекс располагался тоже в шаговой доступности, на Ленинских горнах, строение 1, позади высотки университета.

Это было приземистое здание с колоннами, напоминавшими античные, построенное ещё, как сообщали цифровой барельеф под крышей, в 1950-м году. Ну да, помпезная сталинская архитектура имела место быть. И она нравилась мне куда больше хрущёвских утилитарных построек.

Регистрация участников проходила прямо в фойе. Здесь же мы получили талоны на питание. Не в ресторане гостиницы, куда заселились, а в столовой МГУ. И питаться там можно было три раза в день, так как столовая начинала работу с 8 утра и заканчивала в 9 вечера. Пока выдали на первые два дня, давать так же будут с каждым последующим этапом, преодолённым спортсменом и его тренером.

Ну мы, не будь дураками, по ходу дела закупились в ближайшем магазине «Докторской» колбасой и «Пошехонским» сыром с запасом на несколько дней. Продукты можно было оприходовать в холодильник на этаже, который реально запирался на замок и ключ находился у горничной. Так мы и поступили, хотя Иваныч предлагал поступить по старинке — завернуть наши запасы в вощёную бумагу и вывесить в авоське за окно.

Был ещё у нас собой кипятильник, хоть при въезде нас и оповестили, что пользоваться нагревательными приборами в гостинице запрещено. Якобы идёт незапланированный перерасход электроэнергии, ну и для проводки такие приборы небезопасны, может загореться. Мы с самым честным видом заявили, что никаких кипятильников у нас с собой не имеется. А сами в тот же вечер, решив на ночь глядя попить чайку, нагло им воспользовались.

Бои ⅛ финала начинаются завтра днём, а закончатся послезавтра вечером. Моя весовая категория — до 81 кг, полутяж. И первым моим соперником на стадии ⅛ финала станет некто Рашид Абдрахманов — студент Пржевальского пединститута. Я так догадываюсь, кафедры физического воспитания, слабо верилось, что обладатель 1 взрослого разряда — будущий учитель географии или ботаники. Где вообще находится такой институт — тоже не представлял. Подсказал тренер, успевший выяснить это у кого-то из отдалённо знакомых на регистрации. Оказалось, в Караколе Иссык-Кульской области.

Иванычу тут же через каких-то своих знакомых удалось выяснить, что мой завтрашний соперник — полновесный ударник. Причём способен работать не только в левосторонней, но и в правосторонней стойках, хотя стойку левши использует редко.

Остальные участники этой стадии в моём весе меня пока интересовали мало, тем более знакомых фамилий я в висевших тут же на стене списках не увидел. Хотя, кто знает, вдруг в этой реальности кто-то из этих ребят возьмёт, да и выстрелит, хотя бы на чемпионате Европы. Впрочем, я и чемпионов-то мира не всех помнил по памяти, так что и впрямь, вдруг среди этих студентов без всякого моего вмешательства в историю будущие победители достаточно крупных международных турниров. Как минимум матчевой встречи СССР — США или СССР — Куба. С этими сборными, точно помню, мы уже встречались и ещё будем встречаться.

После небольшой экскурсии по спорткомплексу удалось выяснить, что здесь имеются три зала, в том числе приличных размеров универсальный, где по случаю турнира установили дополнительную трибуну на 500 мест. Итого за соревнованиями смогут наблюдать 1300 поклонников бокса.

Наконец регистрация и взвешивание. На весах потянул на 79,700. Нормально… Затем отправились обедать. Столовых в госуниверситете было несколько, в том числе какая-то профессорская. Наша располагалась на 2-м этаже сектора «А». Тут уже стояли десятка полтора боксёров и их наставников с подносами у раздачи, приготовив талончики.

Не сказать, что этим обедом, в отличие от довольного Иваныча, я наелся. Из той же полевой кухни под Бродами кормили не в пример сытнее, хоть и за собственный счёт. Хорошо, по пути в столовую я заприметил буфет, после обеда ещё и там подкрепился парой сочников со стаканом какао.

— Это что ж, и вечером сюда на ужин тащиться, — почесал затылок Калюжный. — Не, я не скажу, что далеко, но тем не менее…

— Да ладно, Михал Иваныч, погода отличная, лёгкий морозец, снежок… Лепота! Чего бы не прогуляться на свежем воздухе?

— Прогуляемся, — со вздохом кивнул тренер.

На следующий день после обеда с вещами отправились в спорткомплекс. Мой выход на ринг ближе к вечеру. И размяться успеем, и некоторые бои посмотреть. Ужинать, как заметил коуч, придётся после боя. Вот ведь у человека проблема, хмыкнул я про себя.

— Попробуй с ним поиграть, пытайся проваливать, — напутствовал меня перед боем с Адбрахмановым Иваныч. — Ну а там по ходу дела разберёшься.

Разобрался… Правда, пришлось провозиться все три раунда, но просто потому, что «борода» у соперника оказалась на редкость крепкой. Обычного соперника я уже пару раз отправил бы в нокаут, а этот отделался лишь нокдауном в третьем раунде. Представления о защите киргиз, судя по всему, не имел ни малейшего. Зато бил мощно. Но не так быстро, чтобы я не успевал совершать нырки и уклоны, отвечая сериями из двух, а иногда и трёх ударов. Уклон влево — левым в печень, правым снизу в челюсть, и левым боковой в висок. Несколько раз эта серия проходила, вызывая у забивших трибуны зрителей одобрительный гул. Всё-таки публика здесь собралась, неплохо разбиравшаяся в боксе. В том числе и ректор МГУ Иван Георгиевич Петровский, занявший место в маленькой ложе-балкончике, откуда поблёскивал стёклами очков и звездой Героя Соцтруда на груди. На открытии турнира он обратился с приветственным словом к участникам, пожелав честных поединков и победы сильнейшим.

Лицо Абдрахманова с гематомой под левым глазом выглядело печальным, когда прозвучал гонг, возвещающий об окончании третьего раунда. Таким же осталось и после объявленного ринг-анонсером вердикта.

— Ещё встретимся как-нибудь, — буркнул мой уже бывший соперник, протягивая для рукопожатия забинтованную кисть.

Ну а что, может, и пересечёмся. В отличие от прошлой жизни, я пока заканчивать с боксом не собирался.

Согласно турнирной сетке моим соперником в четвертьфинале стал гомельский боксёр Виктор Борисевич. Он дрался через бой после нас, и за этим поединком мы наблюдали вместе с Иванычем. Поединок получился равным, а победу Борисевичу принесло рассечение брови соперника, по причине чего тот не смог продолжать поединок.

Назавтра, как и перед первым своим боем, я испытывал только лёгкое волнение. Нет такого спортсмена, чтобы не волновался перед стартом. Соревнование — это азарт, а если ещё тебе может прилететь по физиономии и в печень… Это уже азарт, помноженный на опасность, и здесь уже волноваться приходится не только за исход противостояния, но и за собственное здоровье.

Борисевич выглядел куда более взволнованным, чем я, хоть и пытался это скрыть, поглядывая на меня с таким видом, будто я для него не более чем мелкая помеха на пути к финалу. Ну или как минимум полуфиналу. Ну-ну, мысленно усмехнулся я, сейчас и проверим, кто для кого помеха.

К чести соперника, начал тот бойко. Не полез напролом, однако, но начал накидывать в мою голову серии. Одну, вторую… Всё больше по перчаткам, но один удар слева хорошо так пришёлся мне в ухо. Тут я малость вызверился, и провёл ответную затяжную серию из пяти или шести ударов, чередуя их в корпус и голову соперника. Эффект оказался неплохим, брат-белорус задышал тяжело, а левая сторона его лица приобрела какой-то бордовый оттенок.

В конце раунда мы сошлись в клинче, потолкались, после чего рефери отправил нас по углам.

— Нечего резину тянуть, — наставительно произнёс Иваныч, вынимая из моего рта капу и ополаскивая её над оцинкованным ведром. — Мог всё ещё в первом раунде закончить, я же вижу, что он тебе не соперник. Постарайся до третьего не доводить.

Я и постарался. От моего напора с первых секунд раунда Борисевич немного ошалел. Попытался было отвечать, но я его просто смял. Закончилось всё избиением в углу ринга, когда рефери не оставалось ничего другого, как остановить бой, тем самым фиксируя мою победу техническим нокаутом. Я ещё заметил, как судья в ринге с укором поглядел в сторону секунданта моего соперника, как бы досадуя, почему тот не выбросил полотенце. И правильно поглядел, в таких случаях, когда бой принимает одностороннее движение, превращаясь в избиение одним боксёром другим, возможно всё, что угодно, вплоть до инвалидности.

Иваныч выглядел довольным, поскольку его установку я выполнил на все сто, не став доводить дело до решающего раунда, где один случайно пропущенный удар мог стоить заслуженной победы. Всё-таки бил откормленный на белорусской картошке соперник увесисто.

Бой моего соперника по полуфиналу состоялся раньше, за этим поединком наблюдал Калюжный. В полуфинале мне предстояло биться со студентом Хабаровского государственного института физической культуры. Олег Кушнир, 21 год, мой ровесник. Долговязый, руки длинные, и в этом было его главное преимущество. Не знаю, как первый бой, а свой четвертьфинал, по словам Иваныча, тот провёл уверенно, осыпая соперника ударами с дистанции. Три раунда, правда, провозился, однако его победа у судей не вызвала никакого сомнения.

— Не давай ему накидывать с дистанции. Сразу же сближайся, загоняй в угол, к канатам, не стесняйся клинчевать.

Я и сам понимал, что на дистанции у меня против хабаровчанина мало шансов. Кстати, победителя прошлогоднего первенства «Буревестника», КМС, участником чемпионата СССР этого года… Так что парень явно не пальцем деланный. Но и мы не лыком шиты, если уж на то пошло. Не сложись в прошлой жизни обстоятельства таким образом, что с боксом пришлось завязать, ещё неизвестно, каких высот мне бы удалось достичь. Во всяком случае, Иваныч по той жизни как-то обмолвился, что видит во мне перспективного боксёра, если только я не буду Ваньку валять. Но вот не сложилось. Зато, может быть, теперь сложится.

Бам, бам, бам… Ух ты, а удары-то у парня не только увесистые, но ещё и резкие. Ну так, повторюсь, чемпионами спортобществ так просто не становятся. Пришлось выполнять установку Иваныча — сокращать дистанцию с ударами, и уже на ближней пытаться соперника перерубить. Тут же на себе прочувствовал локоть хабаровчанина, которым тот саданул меня в челюсть. Не знаю, преднамеренно или случайно, но рефери, получается, удара не заметил. А сколько рассечений случаются, когда локоть соперника влетает тебе к примеру, в надбровную дугу… Некоторые хитрованы так вообще этот удар маскируют в череде разрешённых, рассчитывая, что рефери не заметит. Вот сейчас, например, и не заметил.

Ну да ладно, не стоит по этому поводу рефлексировать. Впереди ещё почти два раунда, в течение которых мне предстоит гнуть свою линию. То есть сокращать дистанцию и не гнушаться работать в клинче, вместо полновесных ударов используя тычки. Концовка первого раунда так и прошла, а вот второй Кушнир начал осторожно. Как только я шёл на резкое сближение, он тут же старался разорвать дистанцию, чтобы потом немного приблизиться на удобное для удара расстояние.

Раунд прошёл почти без ударов. Я так и не придумал, как мне загнать оппонента в угол или к канатам, слишком уж хорошо тот работал на ногах. И, невзирая на свист трибун и даже устное предупреждение рефери, уклонялся от драки, если таковая грозила перейти в ближний бой. А разочек неплохо так меня встретил на отходе, заставив немного погрустнеть.

— Захар, попробуй резче с ним сближаться, — посоветовал в перерыве Иваныч. — Он предугадывает твои движения, видит, что ты готовишь атаку, и успевает отойти. Сделай вид, что не собираешься атаковать, а сам резко атакуй. Включи в себе актёра.

Легко сказать — включи в себе актёра. Где я и где театр… Но пришлось изыскивать в себе, так сказать, резервы.

С первой попытки обдурить Кушнира не удалось — тот не купился на мой финт. А вот со второй получилось. Не успел соперник сделать шаг назад, и моя двойка пришлась точно в голову. Тут-то он слегка и поплыл. Я же, не теряя ни мгновения, провёл ещё одну атаку, и от финальной развязки Кушнир смог спастись лишь в клинче.

Так и вязал меня в углу дальше, причём вязал достаточно ловко, хотя несколько ударов в мне удалось донести до цели. В том числе неплохой такой апперкот, после которого у соперника ноги чуть подогнулись в коленях. На его счастье, почти сразу прозвучал гонг, возвещающий об окончании второго раунда.

В третьем я не стал тянуть резину. Раз соперник «плывёт» — нужно заканчивать. Хотя, конечно, за ту минуту, что над ним колдовал его тренер-секундант, Кушнир более-менее пришёл в себя, но не настолько, чтобы оказать достойное сопротивление. На исходе первой минуты боя рефери остановил схватку за явным преимуществом одного из боксёров. Думаю, не нужно уточнять, кого именно.

— Один шаг остался, один шажочек, — возбуждённо бухтел Иваныч после боя. — Да и соперник не сильнее этого Кушнира. Надо, Захар, надо брать финал.

Это я и сам понимал. В этом плане настраивать меня лишний раз не надо было. На кону стояли звание КМС и возможность принять участие в чемпионате страны. А мой соперник по финалу — студент тартуского университета Маркус Тамм.

Эстонец олицетворял собой эталон арийской расы. Хорошо сложён, волевой подбородок, голубоглаз и почти блондин. Краем глаза зацепил его полуфинальный бой с парнем из Днепропетровска. Тамм выглядел увереннее, но я бы не сказал, что на голову сильнее своего соперника. И к тому же такой же перворазрядник, как и я, не имел в прошлом больших побед.

День отдыха перед финалом я посвятил прогулке по предновогодней, празднично наряженной столице. Не так нарядной, конечно, как при Собянине, но ощущение праздника витало в морозном воздухе.

В этой реальности в Москве ещё бывать не доводилось, было интересно сравнить с аналогом будущего. Вот не знаю, то ли ностальгия так действовала, но показался город мне приятнее себя же образца XXI века. Такой патриархальный, без всяких извращений типа Москва-Сити, в котором, по инфе в интернете (сам там не бывал), никто и не живёт, а только для понтов скупают квартиры. Скажем, вечером вынести мусор, проживая на каком-нибудь 60-м этаже — та ещё задачка. Особенно если один из двух лифтов находится на техобслуживании. А ещё ветер, и башня «дышит» и качается, как живая. Нет уж, меня лично моя «сталинка» вполне устраивает.

Прогулялся по Красной площади, правда, в Мавзолей из-за очередных профилактических работ попасть не удалось. Ну да в прошлой жизни разочек довелось заглянуть. Тем более там от настоящего Ильича и так мало что осталось. Да и вообще…. Я поддерживал идею, что мёртвые должны лежать в земле, а не быть выставленными на всеобщее обозрение. Хотя бы из уважения к этим самым мертвецам. Уж сам Ульянов-Ленин вряд ли хотел для себя такого посмертного будущего.

В ЦУМ заглянул, маме прикупил духи «Рижская сирень», отцу — одеколон «Саша». Ему как-то дарили как раз «Сашу» на работе женщины на день рождения, так он на полгода его растянул, позволяя себе им по пользоваться чуть ли не по капле, и то не каждый день. Взял сразу два флакона — пусть порадуется. Себе брать не стал, я домой из Львова прихватил три флакона одеколона «Карпаты», в хвойно-цветочный аромат которого влюбился с первого взгляда. Вернее, нюха. Ну и про Ингу не забыл. Она же мне подарила крутой диск, а тут Новый год на носу, не вернусь же я без подарка.

Парфюмерных пристрастий своей новой пассии я не знал, какими духами пользуется — как-то не интересовался, а по запаху определить было трудно. Я же не герой ещё неснятого фильма «Опасный возраст», где Родимцев-старший в исполнении Юозаса Будрайтиса работал парфюмером-дегустатором. Хотя в квартире Тумановых и видел на трюмо всякие флакончики, в том числе импортные, но они скорее всего принадлежали матери Инги — Любови Михайловне.

Набор косметики? Хм, так-то она не сильно ею пользуется, да и косметика тут, в ЦУМе, мягко говоря, не фонтан. Пудры, крема, помады ядовитых оттенков, тушь-плевательница… Нет, нужно что-то другое. Может, колечко золотое? Ага, сразу обручальное, которое ещё и к тому же только можно купить в салоне для новобрачных по пригласительному билету с купоном из ЗАГСа.

Обед в столовой МГУ я пропустил, о чём не сильно жалел. Отобедал в пельменной в проезде Художественного театра, который в моём будущем назывался Камергерским переулком. МХАТ находился буквально в двух шагах от этого заведения общепита.

В этой самой пельменной за одним из столиков я приметил не кого иного, как Роберта Рождественского. Не узнать его было невозможно, слишком уж запоминающеюся лицо. Ещё и эта бородавка у левого глаза… Сидел себе спокойно, под чтение «Литературной газеты» не спеша употреблял пельмени с маслом. А ещё перед ним стояла пустая стопочка, видимо, из-под водки. Что интересно, и на него никто вроде как не обращал внимания, хотя многие посетители пельменной наверняка узнали в этом едоке знаменитого поэта. А тот доел, расплатился и ушёл. Как и не было.

Отобедав, я побродил по книжному развалу, располагавшемуся рядом с пельменной.

А ещё тут же располагалась книжная толкучка, чем я и воспользовался, прикупив «Лунный камень» Уилки Коллинза. В той жизни, так уж вышло, до этой книги так и не добрался, хотя с кратким содержанием был знаком. Теперь вот решил, воспользовавшись случаем, ознакомиться поближе.

Книга в тёмно-бордовой обложке с золотыми буквами была выпущена аж в 1956 году «Лениздатом», однако пребывал в неплохом состоянии. Продавала её пожилая женщина, призналась, что муж умер, а она понемногу распродаёт его библиотеку, та как пенсии на жизнь не хватает. В общем, сторговались на 5 рублях. Уж на хлеб с молоком ей точно хватит, ещё и на пельмени останется.

Тут мой взгляд упал на красочный настенный календарь на следующий год. Причём японский, судя по иероглифам и характерному рисунку, изображавшему птичку на ветке цветущей сакуры. Календарь продавал парень примерно моего возраста. А что, думаю, такому подарку Инга будет рада, подумал я, подходя поближе.

— Сколько просишь?

— Пятёрку, — нагло заявил парень.

— Да ему трояк красная цена, — поднял я брови.

— Да? Ну попробуй достань. В «Доме книги» вон за час разобрали, куче народу не хватило. Чуть ли не до драки доходило. Так что пятёрка, меньше не уступлю. Я тут десять минут стою, уже несколько человек интересовались, один обещал сбегать за деньгами и вернуться.

Тут он, понятно, приврал, но календарь и впрямь был хорошо. Со вздохом я отсчитал пять рублёвых бумажек, парнишка даже завернул календарь в плотную бумагу, чтобы тот не испачкался.

Если на финал я настраивался относительно спокойно, с утра продолжая почитывать начатого ещё вечером Коллинза, то Иваныч попросту не находил себе места.

— Захар, такой шанс некоторым раз в жизни выпадает, я тебя умоляю — ты только не просри его.

Такие выражения Калюжный позволял себе лишь в моменты большого волнения. Я тренера понимал, доселе среди его подопечных больших чемпионов не наблюдало. И то, работает-то со студентами, те за время учёбы не каждый раз и по взрослым-то выступить успевают. А за нашу победу на «Буревестнике» пусть он и не получит звание Заслуженного тренера СССР, но какую-то категорию ему повысят однозначно. А это, как ни крути, ещё и материальный стимул.

— Приложу все силы и умение, Михал Иваныч, — глядя на него полными преданности глазами, с самым серьёзным видом выдал я. — Комсомолец Шелест не посрамит своего наставника и свою альма-матер.

— Да ну тебя, — махнул рукой Калюжный. — Я с ним серьёзно, а он ёрничает. Сам должен понимать, что за тебя же, балбеса, в первую очередь переживаю.

Шутки шутками, но я и впрямь собирался если не умереть на ринге ради столь эпохальной для нас с Иванычем победы, то как минимум выложиться по полной. С таким настроем и выходил на бой — последний и решительный.

Нашим с прибалтом боем открывалась вечерняя программа соревнований. У меня сегодня синий угол, моего соперника объявляли первым. Тамм выглядел не менее уверенным в себе, чем я, если даже не больше, сохраняя на лице арийскую невозмутимость.

Учитывая, что эстонец смотрелся неплохо в основном на моей же излюбленной средней дистанции, но при этом не так хорошо двигался на ногах, мы с Иванычем решили, что лучшей тактикой на бой будет переиграть соперника на движении. Как тут не вспомнить крылатое выражение Мохаммеда Али: «Порхать — как бабочка, и жалить — как пчела».

— Бокс! — дал команду долговязый рефери, рубанувший воздух ребром ладони так, будто разбивающий стопку черепицы каратист.

Неожиданно… Это я в том плане, что мой оппонент с ходу решил показать, кто в доме — то бишь в ринге — хозяин. Пошёл вперёд, выбрасывая удары в голову и оттесняя меня к канатам. Ну уж нет, друг ты мой, Тамм тебе не тут, нас голыми руками не возьмёшь… Ну ладно, не голыми, в перчатках, только суть от этого не меняется.

Отличная реакция спасла и в этот раз. Я ушёл в сторону, не забывая кинуть полукрюк в печень. Не очень акцентированно получилось, но прибалт поморщился. Правда, и мне малость прилетело — левое ухо явно «температурило» по отношению к правому.

Тамм предпринял ещё одну попытку озадачить меня серией ударов, но на этот раз я был готов. Сразу разорвал дистанцию, а когда увидел на лице эстонца гримасу досады и понял, что тот в данный момент занят переживанием над не достигшей цели атаки, сам резко шагнул вперёд. Поработал по уровням, начав с джеба левой в корпус, потом кинув уже кросс[4] правой в голову, и ещё разочек…

Ага, прочувствовал! То-то задора в глазах поубавилось. Больше до окончания раунда мы друг на друга не кидались, работали на средней и дальней дистанциях. Вроде бы у меня получалось доставать почаще, чем у моего соперника.

Начало второго раунда стало продолжением концовки первого. Всё такой же размеренный, неторопливый обмен ударами на дистанции, словно бы перед нами стояла задача как можно меньше навредить друг другу. Заполнившие до отказа трибуны зрители даже начали недовольно посвистывать.

— По очкам, думаю, ведёшь, но не так заметно, как хотелось бы, — комментировал бой во втором перерыве Иваныч. — Нужно прибавлять, кто знает, что там у судей на уме. Да и соперник твой, скорее всего, добавит.

Тут он оказался прав, Тамм добавил. И хорошо так добавил, так что тут, как говорится, нашла коса на камень. Я тоже варежкой не щёлкал, накидывал в ответ, но поневоле приходилось пятиться, ожидая, когда соперник подустанет и возьмёт паузу. А в клинче у канатов эстонец помимо всего прочего плечом мне и в подбородок поддел. Грязный приём, причём рефери этого не заметил, иначе сделал бы сопернику предупреждение.

Но после этого своего натиска Маркус где-то минуту спустя. Тут уж не стал зевать, силы-то оставались, вот и устроил пляски с бубном. И по бубну тоже — после очередной моей атаки левый глаз Тамма начал заплывать.

Ну что, друг мой ситный, съел? Я не выдержал, решив немного похулиганить, и подмигнул Тамму.

Ничего себе! Вот уж никак не ожидал от доселе невозмутимого прибалта столь огненной реакции… Глаза его моментально налились кровью, он прорычал что-то нечленораздельное и попёр на меня, словно «Тигр» в колонне панцерваффе на позиции красноармейцев. Этим я и воспользовался, выбросив в точнёхонько в челюсть кросс правой.

Тамм словно наткнулся на невидимую стену. Колени его дрогнули, однако на ногах он удержался. Не давая сопернику опомниться, я с подшагом нанёс смачный апперкот. Этого оказалось достаточно, чтобы эстонец кулём свалился на канвас.

На несколько секунд мне оказалось, что я оглох. Оказалось, это зрители в едином порыве осмысливали увиденное, чтобы тут же взорваться криками и аплодисментами. Всё-таки нокаут не в каждом бою увидишь, да ещё такой качественный, полноценный, а не какой-нибудь технический.

Пока я стоял в нейтральном углу под счёт склонившегося над слабо шевелившимся прибалтом рефери, слышал, как Иваныч кричит:

— Да! Да!

А потом на ринге появилась женщина-врач, которая смоченной в нашатыре ваткой приводила несчастного Тамма в чувство. Я тоже подошёл, похлопал ошалело смотревшего куда-то в пространство соперника по плечу, сказал что-то ободряющее. Надеюсь, обошлось без сотрясения мозга.

Наконец эстонец пришёл в себя, и смог встать на центр ринга для церемонии объявления победителя. Вот странно, особой радости, когда рефери поднял мою руку, я почему-то не испытывал. Вроде бы столько шёл к этой победе, так готовился, не жалея ни себя, ни спарринг-партнёров, и победил красиво, без подглядывания в судейские записки, а всё равно в душе испытывал чувство какой-то неудовлетворённости.

После каждого финального боя проводилось награждение. Правда, без участия бронзовых призёров и без подиумов. Прямо на ринг вышел какой-то представитель Министерства образования СССР, золотую медаль мне на шею повесил и вручил грамоту за I место. Моему сопернику достался тот же самый набор, только медаль серебряная, и в грамоте прописано II место.

— Наконец-то среди моих воспитанников будет КМС, — радовался Иваныч сразу после награждения, тоже получивший грамоту как тренер чемпиона. — А ты чего такой вялый? Устал?

— Не без этого, — хмыкнул я. — А вообще спасибо вам, Михаил Иваныч!

— Это за что? —опешил слегка тот.

— Ну как за что? За то, что помогли мне стать лучшим боксёром страны среди студентов.

— А-а, ты про это, — расцвёл тот в улыбке. — Ну тогда и тебе от меня спасибо за то, что мне достался такой талантливый парень. А я всегда говорил, что толк из тебя получится, если филонить не будешь.

— Так я вроде никогда и не филонил…

— Вот и продолжай в том же духе. А главное — не загордись. Бог даст — выступим и на чемпионате страны в следующем году.

Хм, а ведь чемпионат СССР станет отборочным к Олимпийским Играм в Мюнхене, которые пройдут осенью следующего года, вспомнилось мне. Тем самым, которые войдут в историю из-за организованного членами палестинской организации «Чёрный сентябрь» теракта, в ходе которого погибли 11 израильских заложников.

Видно, что-то отразилось ан моём лице, поскольку Иваныч неожиданно хлопнул меня по плечу, выводя из состояния задумчивости:

— Э, брат, да ты совсем засмурнел. Давай-ка в гостиницу, примешь душ — и на боковую, чтобы до выписки из номера как следует выспался. Нам ещё весь день на вокзале торчать придётся в ожидании поезда.

— Согласен, поспать не помешало бы, — кивнул я. — Вот только что насчёт ужина? У меня кишка кишке бьёт по башке.

— М-да, не поспоришь, — хмыкнул тренер, — я и сам, честно сказать. Не отказался бы хорошо так перекусить. Вот только талоны-то закончились, на сегодняшний ужин организаторы почему-то не рассчитывали.

— Так можно заглянуть в ресторан при гостинице.

Иваныч поморщился:

— Дорого там выйдет…

— Михал Иваныч, поляна с меня. В честь победы. И как дань уважения воспитавшему меня тренера.

— Ну, если в этой проекции смотреть…

Он почесал затылок и с хитрым прищуром глянул на меня.

— Только учти, будем налегать на еду, а спиртное — только символически. Усёк?

— Усёк, — не сдержал я улыбки. — И сам не планировал напиваться.

[1] Олег Маскаев родился в 1969 году в городе Абай Карагандинской области. Чемпион мира по версии WBC (2006—2008) в тяжёлой весовой категории. Почетный гражданин и кавалер Ордена Славы Мордовии.

[2] Майкл Баффер — профессиональный конферансье в мире бокса и борцовских матчей. Он известен своей коронной фразой, которую произносит перед каждым боем: «Let’s get ready to rumble!» («Приготовимся к драке!»).

[3] Константин Андреевич Сапожков — ректор Пензенского политехнического института 1967–1976 гг.

[4] Джеб — удар в боксе передней рукой. С английского джеб переводится как «тычок». Кросс — удар дальней рукой, как правило, более акцентированный.