Позывные разведчика - «Коршун»

НОВОГОДНЯЯ НОЧЬ

Положив небольшую вязанку хвороста на снег, Матрена Петровна приложила к уху ладонь и прислушивалась к далеким звукам артиллерийской канонады, доносившимся с востока порывами ветра. По ее морщинистым щекам текли слезы, которые она вытирала кончиком заплатанного несколькими цветными лоскутками платка.　

Матрена Петровна стояла, облокотившись на толстую суковатую палку, пока не начали мерзнуть ноги, обутые в старенькие валенки. И снова, взвалив вязанку на спину, она медленно шла по тропинке, опираясь на палку.

Уже между деревьями стали видны дома, когда ей встретились женщины-соседки с большими узлами на плечах.　

— Ой, Петровна, а мы к тебе заходили, — скороговоркой выпалила одна из них. — Мы все же решили уходить к змеиному болоту, в землянки. Сейчас страшно оставаться: немчура отступает, и уже у Филимоновых и Огуровых хаты подожгли. Собирайся, идем с нами.　

— Куда мне уходить, — тихо сказала Матрена, медленно двигая губами беззубого рта. — Уж что будет, дождусь своих. Бог даст — все благополучно обойдется.　

— Смотри, Петровна, проклятые никого не жалеют, убьют.　

— Кому я старая нужна, да и куда я от дома и от Кузьмича пойду, — сказала Матрена Петровна, — счастливого пути вам.　

Тропинка к дому вела через огород, мимо занесенного снегом холмика с крестом, сделанного из прогнивших толстых досок, где был похоронен ее муж — Фрол Кузьмич.　

Осенью, в первый год войны, десант гитлеровцев ворвался в деревушку. Сразу же она наполнилась выстрелами, криками и стонами. Многие жители готовились к отъезду, собрав необходимые вещи. Гитлеровцы заходили в дома и при виде узлов и чемоданов избивали всех, кто попадется. Несколько человек с мешками пробовали убежать в лес, но фашисты выпустили несколько автоматных очередей, и люди остались лежать на околице деревушки.　

Среди жителей нашелся и предатель, Семен Овсов, который выдал гитлеровцам руководителей колхоза, коммунистов и комсомольцев.　

Семен Овсов, одетый в синеватый потрепанный мундир с оловянными пуговицами, подаренный ему «за услуги» фашистами, сверкая маленькими глазами, засевшими глубоко подо лбом, семеня короткими ногами, обутыми в солдатские сапоги, бегал по деревне впереди группы фашистов. Немцы хватали всех, на кого указывал пальцем предатель.　

Ворвался Овсов и в домик на окраине. Матрена Петровна помнит эти минуты как сейчас. Она в то время скоблила сколоченный из толстых досок стол, поливая его горячей водой из чайника, а Фрол Кузьмич подшивал валенки, примостившись в углу на табуретке.　

Послышался громкий топот в сенях, и в комнату забежал Овсов в сопровождении десятка гитлеровских солдат. Он сразу бросился к Кузьмичу.　

— Вот он, бывший красный командир, организатор колхоза!　

Высокий гитлеровец схватил Кузьмича за руку, вырвал из рук шило и сильным ударом в лицо свалил на пол. Тут же фашисты схватили Кузьмича и поволокли на улицу. Матрена Петровна неподвижно стояла у стола с ножом в руках. Один из гитлеровцев, лицо которого было обезображено глубоким шрамом на щеке и губах, подошел к Матрене, вырвал из рук нож и чайник, толкнул ее к печке, бросил чайник в угол и вышел из дома.　

На следующий день у правления колхоза гитлеровцы быстро соорудили виселицы и согнали всех оставшихся жителей села. Около виселиц рядами стояли солдаты, направив на людей автоматы. Вытирая слезы, стояла в толпе Матрена. На крыльцо правления колхоза вышло несколько гитлеровцев, и тот, со шрамом на щеке, коверкая русские слова, зачитал приказ, в котором приговаривались к повешению восемь человек, среди них и Фрол Кузьмич.　

Под дулами автоматов приговоренные к смерти медленно спустились со ступенек и подошли к виселицам.　

Громкий стон послышался в толпе, когда всем восьми надевали веревки на шеи. Матрена Петровна видела, что у Кузьмича огромный синяк закрывал глаз, правая рука была перебита. А потом началось самое страшное…　

Трупы не разрешали снимать, около виселиц был поставлен часовой.　

Только на третий день Матрена Петровна, осторожно положив тело Кузьмича на салазки, привезла его домой и похоронила в углу огорода, под молодой яблонькой.　

Каждый раз, возвращаясь из леса с хворостом, она останавливалась на несколько минут у холмика, вытирая набегавшие слезы. Немало горя принес в каждый дом этот Иуда-Овсов, выслуживаясь перед новыми хозяевами. Он отбирал у крестьян муку, мясо, сено и дрова, пока не настигла его рука мстителя.　

Однажды нашли его в пустом доме с перерезанным горлом и с запиской на груди: «Собаке — собачья смерть».　

Гитлеровцы пытали многих жителей, стараясь узнать, кто же убил Овсова. Несколько человек расстреляли.　

В комендатуру вызывали и Матрену Петровну, но тут же отпустили. Что могла сделать эта худенькая старушка с откормленным предателем?　

…В последнее время, когда звуки войны стали долетать до деревушки и многие жители ушли в землянки, к болоту, Матрена Петровна редко выходила из дому.　

Прислонившись к окну, она долго глядела на заснеженную дорогу, по которой двигались на запад гитлеровские войска. По ночам ее будил грохот проходивших танков.　

Несколько раз отступающие немецкие солдаты заходили к Матрене в дом в поисках еды.　

Один гитлеровец, направив на хозяйку автомат, покопался в столе, выпил кружку воды и, зло пнув табуретку, сказал ей:　

— Плёхо, хозяйка, плёхо, кушать нет, хозяйка надо пук-пук, — и, покрутив стволом автомата перед самым лицом Матрены, ушел.　

Вечером перед Новым годом Матрена жарко истопила печь, сварила чугунок мерзлой картошки. Поужинав в темноте, она уже собиралась лечь спать. На крыльце затопали кованые сапоги. В дом вошли двое гитлеровцев.　

— Кто здесь есть? — грозно спросил на ломаном русском языке один из них, с полосками на погонах, обшаривая лучом фонарика комнату.　

— Я одна живу, — тихо сказала Матрена, щурясь от яркого света.　

— Ну, Генрих, останемся здесь до утра. Тут хорошо, тепло и всем места хватит.　

Они вышли и через несколько минут, обивая в сенях снег, ввалился десяток солдат.　

Матрена Петровна хотела уйти, когда солдаты, раздеваясь и потирая замерзшие ноги, расселись на скамейки и стулья. Но тот старший, что вошел первым, остановил ее.　

— Куда идешь? Ты должна хорошо встретить и угостить гостей, а ты уходишь от нас! — сверкнув глазами, закричал он и громко захохотал, широко открывая рот.　

Матрена Петровна села у печки.　

Один солдат, покопавшись в рюкзаке, достал несколько консервных банок, бутылки с узкими горлышками и небольшие квадратики хлеба. Затем, не обращая внимания на хозяйку, взял из буфета тарелки и стаканы. Там же он обнаружил керосиновую лампу без стекла, покачал ее под ободряющие голоса других, зажег и поставил на середину стола, выкрутив фитиль так, что черный дым струйкой потянулся, к потолку.　

Не один раз в этот вечер подумала Матрена Петровна, что зря не пошла с соседками в землянки. Солдаты словно не замечали ее присутствия. Они громко чавкали, разливали по стаканам водку и оживленно разговаривали. В разгар пиршества солдат, который уже лазил в буфете, подошел к Матрене Петровне, приставил близко к лицу ее фонарик, что-то сказал другим и захохотал. Затем неторопливо открыл заслонку, вынул из печи чугунок с картошкой и поставил его на стол. Горячая картошка вызвала бурный восторг у голодных гитлеровцев. Обжигаясь, они быстро расхватали ее.　

В этот вечер несколько раз дребезжали стекла от проходивших по дороге танков, и гитлеровцы сразу же умолкали, прислушиваясь к звукам.　

Вглядываясь в лица пришельцев, Матрена Петровна заметила, что у одного из них, старшего по званию, был глубокий шрам на щеке и губах. Она сразу вспомнила того, кто увел из дому Фрола Кузьмича и тогда зачитывал приказ немецкого командования. «Неужели это он?» — взволнованно подумала она. Острая боль сдавила сердце. «Это он, он, — повторяла она про себя, поглядывая на гитлеровца со шрамом. — Неужели я могла бы спутать убийцу Кузьмича? А если он, — лихорадочно работала мысль, — то, как я могу им отомстить? В сенях под кадушкой лежит топор, но что я смогу, старая, сделать с двенадцатью вооруженными солдатами? Да и как взять топор?»　

Мысли прервал громкий голос старшего из гитлеровцев. Он что-то отрывисто крикнул, стукнув кулаком по столу так, что зазвенели стаканы и тарелки. Солдаты встали из-за стола и стали раздеваться, а двое из них знаками позвали Матрену выйти на улицу. В сопровождении гитлеровцев она зашла в сарай. Они, обшарив светом фонарика все углы, набрали по охапке соломы и вернулись в дом, раскидав солому на полу. При свете фонарика в сарае Матрена Петровна увидела бидон с керосином. И сразу же мелькнула мысль поджечь дом. «Но как это сделать? Попробую несколько раз выходить из дома, то с помоями, то за водой и, может, смогу взять керосин».　

В доме ее перины и подушки уже лежали на печи. На них улеглись двое гитлеровцев, те, что первыми зашли в дом. Вскоре остальные улеглись на полу, кроме одного, худощавого, который, одеваясь, собирался идти на улицу охранять дом. Когда за ним хлопнула дверь, Матрена Петровна принялась тихо убирать со стола.　

Взяв ведро, она вышла во двор к колодцу. Часовой ходил возле крыльца и не обратил особого внимания на Матрену, которая, позванивая цепью, достала воды и понесла в дом.　

«Потом вынесу помои, — думала она, — и попробую взять из сарая керосин. А вдруг проснутся? И куда деваться самой? Поджечь и уйти самой нельзя — часовой рядом. Эх, старая, что придумала? А как бы поступил в этом случае Кузьмич? Он бы и сам погиб, а этих бы не выпустил!»　

И Матрена Петровна приняла решение. Она вымыла тарелки и стаканы, бросила в ведро пустые консервные банки и, накинув шубу, осторожно пошла к двери между спящими солдатами.　

Тонко скрипнула дверь, и Матрена, спустившись с крыльца, заметила, что часового не видно. Она вылила в сугроб помои и направилась к сараю. Вдруг чьи-то сильные руки вырвали из рук ведро и зажали ей крепко рот. Мгновенно мелькнуло: «Наверно, часовой догадался о моих замыслах».　

Матрена Петровна услышала шепот у самого уха, когда ее оттащили в темноту, к стене дома.　

— Тихо, мы советские. Кто в доме? Что они делают?　

— Солдаты там, фашисты, — тихо сказала она, — они спят, а на улице один часовой.　

— Часового уже нет, — шептал он ей.　

— Десять солдат раздетые спят на полу, двое — на печке.　

— А где у них оружие?　

— Около печки, как зайдешь в дом, налево. Небольшие автоматы лежат на скамейке, а два длинных ружья на полу, рядом с печкой.　

Матрена Петровна увидела, как расспрашивающий ее невысокого роста в белом маскировочном халате солдат махнул рукой, и от сарая к нему подбежало несколько человек.　

— Там в доме есть еще кто из твоих? — снова спросил он.　

— Нет, я одна жила. Старика изверги убили, а больше никого не было. Соседи в землянки в лесу попрятались. Я шла в сарай за керосином, чтобы запалить хату, да вот… — рассказывала она.　

— Все ясно. Дом тебе еще, бабуся, нужен будет. А сейчас беги без оглядки к соседям, чтобы остаться живой, да уходи подальше, — сказал он и шепнул стоявшим рядом двум бойцам: — Приготовьте оружие к бою!　

…Добрых два часа пришлось до этого момента советским разведчикам наблюдать за домом. Они видели, как заходили немцы в дом, как вышел часовой, и ходила за водой хозяйка.　

После того как Василий Фисатиди бесшумно снял часового, он остановил вышедшую из дому женщину. Потом, дав знак рукой, Фисатиди с бойцами осторожно вошел в сени. Тихонько скрипнула дверь в комнату, пахнуло домашним теплом. На столе, освещенном слабым светом прикрученной лампы, лежали куски, хлеба, огрызки картофельной шелухи. На полу, на соломе лежали гитлеровцы…　

Один из разведчиков сразу встал у стены, где стояло оружие. Василий включил электрический фонарик и громко крикнул:　

— Ауфштейн! Хенде хох! (Встать! Руки вверх!)　

В комнату вошли еще трое разведчиков. Гитлеровцы, тараща глаза, медленно поднимались с полу с поднятыми руками. Через минуту они уже шагали по тропинке к лесу.　

Пробираясь к линии фронта, отряд наткнулся на засаду. Укрывшись за снежными валами, немецкие автоматчики открыли стрельбу. Разведчики знали, что гитлеровцы создавали оборонительную линию из двухметровых снежных валов с амбразурами. Такой вал являлся серьезным препятствием, так как хорошо маскировал огневые точки и солдат.　

— Ложись! — скомандовал Фисатиди. Оставив четырех бойцов для прикрытия, разведчики поползли в сторону, сопровождая пленных.　

Звуки выстрелов раздавались уже далеко, когда группа с пленными миновала фронтовую полосу и добралась до расположения своей части.　

— Ребята, встречай гостей, — сказал Василий Фисатиди, открывая дверь в землянку. — Правда, гости без особого желания идут, да и одеты не по-праздничному.　

Посиневшие от холода, выбивающие зубами мелкую дробь, пленные сразу столпились около печурки.　

— Ну, ты, Вася, и сообразил, — шуткой ответили товарищи. — Строго соблюдал маскировку: оставил их только в нижнем белье. Хорош новогодний подарок. Мы ждали, что вы одного приведете, а тут их полвзвода.　

Пленных отвели в штаб. Удачно выполнив задание, вернулась группа прикрытия. Василий с бойцами собрались за столом. Появилась бутылка шампанского, фляжки, стаканы и скромная фронтовая закуска. После выстрела единственной бутылки шампанского Василий поднял свою кружку с разведенным спиртом и, взглянув на часы, которые показывали третий час ночи, сказал:　

— Хотя и с опозданием, но давайте выпьем!　

— За победу, за Новый год!　

Тихо, но дружно разведчики крикнула: «Ура!»　

…Через несколько дней под ударами наших войск на этом участке фронта была прорвана оборона противника.　

Продвигаясь вместе с дивизией на новые рубежи, разведчики побывали в деревушке, где в новогоднюю ночь захватили пленных. Все бойцы разведроты остановились у крайнего домика. Возле дома, опираясь на палку, стояла седая старушка.　

— Ну вот, бабуся, — подходя к ней, сказал Василий　

Фисатиди — и дом цел, и вы в полном здравии, и гитлеровцы отступают — все как по уставу. Ну, а мы — те разведчики, которые в ночь под Новый год забрали в вашем доме незваных гостей.　

Матрена Петровна со слезами на глазах обняла Василия:　

— Ох, мои родные. Возвращайтесь и вы домой с победой, пусть вас не тронет ни одна пуля.　

Долго еще стояла Матрена, провожая взглядом солдат, которые шли мимо нее на запад, навстречу новым боям.