Позывные разведчика - «Коршун»

НЕУДАВШАЯСЯ ЗАСАДА

Полковник гестапо Гейнц рывком открыл дверь. Небрежно бросив фуражку и перчатки на стоявшую у стены табуретку, он вынул платок и, вытерев мокрое от пота лицо, посмотрел на вытянувшихся перед ним офицеров. На столе лежала развернутая карта, на которой преобладала зеленая расцветка леса.　

— Черт знает что такое! — бушевал полковник. — Сидим разрабатываем операции, а у нас в тылу свободно разгуливают советские разведчики. Пять дней назад они схватили обер-лейтенанта Шварца. Не успела часть обосноваться, а уже офицер в руках у русских. Когда это кончится, когда?! — устало опустился на скамейку. — Я вас спрашиваю! Чего молчите?　

Полковник взглянул на оберста Дитриха, гауптмана Мольтке и командира передислоцировавшейся части Блокмюллера.　

— Как только прибывает пополнение, так снова у нас вытягивают «языка»! За линией фронта о нас все известно. По всей вероятности, и сегодня ночью их разведчики выйдут на охоту. Ждать их надо где-то в этом районе, — маленький толстый палец полковника обвел на карте зеленый участок.　

— Оберет Дитрих, усильте караул и сделайте на ночь засаду по всей границе леса. Учтите, русские пробираются только в темноте и без сигналов. По имеющимся данным, на нашем участке действует вот эта группа, — полковник вынул из бокового кармана газету.　

На второй странице была фотография разведчиков, в центре которых сидел командир Василий Фисатиди.　

— Это вам для опознания, — полковник достал из стола увеличенный портрет советского разведчика, скопированный с газетного снимка. С фотографии глянуло молодое лицо старшего лейтенанта. Из-под сдвинутой набок пилотки выглядывала прядь черных волос. На груди офицера три ордена и медаль. Руки разведчика на снимке за фиксированы так, как будто он приготовился мертвой хваткой взять «языка».　

— Есть приказ командования, — медленно произнёс полковник. — За голову этого разведчика храбрецов ждёт награда 25 тысяч марок, за живого — 50 тысяч, и счастливчик награждается имперским крестом.　

Офицеры склонились над снимком.　

— Задача ясна? Действуйте! — Полковник встал, и снова все вытянулись перед ним.　

…В землянке разведчиков тихо, только слышно как тикают старинные стенные часы с кукушкой, которые недавно «починил» сержант Павленко, после чего кукушка перестала отсчитывать время. Небольшое оконце завешено куском шинельного сукна, так что и днем в землянке полный мрак.　

— Ну и служба у вас, как на курорте, — вваливаясь в землянку, говорит Амзе Омаршаев, — ни подъемов, ни тревог, ни атак. Как совы: днем спят, ночью летают. Хватит спать, уже солнце на вечер повернуло, пятнадцать минут первого. Подъем, братцы! — громко крикнул Амзе, открывая занавеску, и тут в него кто-то кинул из угла плащ-палатку, которая сразу же накрыла его. — Ой-бой, она фрицем до сих пор пахнет…　

— Это у нас историческая палатка, — сказал, потягиваясь, обнажая ряд белых зубов, Петр Мирошниченко. — Десятка три уже закутывали в нее. Когда фронтовой корреспондент Илья Эренбург был у нас, мы ее показывали ему.　

В майке, с полотенцем на плече, расчесывая на ходу черные волосы, командир разведчиков Василий Фисатиди выскочил из землянки и через несколько минут вбежал облепленный снегом.　

Ну и погода сегодня — метель. У нас в Крыму в это время сухо, тепло, а здесь… Бр-рр… — поежился Василий.　

— Товарищ старший лейтенант, я за вами, — обратился к Фисатиди Амзе, — просят в штаб.　

Василий вернулся через несколько минут.　

— Ребята, готовьтесь, сегодня снова идем за «языком». — Посмотрел на часы. Добавил: — Через одиннадцать часов.　

Миновав в темноте линию фронта, разведчики еще проползли часа три и очутились в небольшом овраге на опушке леса. Низкорослый кустарник густой сетью окутая крутые склоны и надежно спрятал разведчиков. При лунном свете было видно, как чернели обрывистые бережки ручейка, змейкой спускавшегося вниз. Темным пятном выделялся лес.　

Только Василий собрался дать команду продолжать путь, как на бугре сначала послышалось тихое хлопанье лыж, и тут же все увидели цепочку лыжников в белых маскировочных халатах.　

«Один, второй, третий… — считали разведчики, — пятьдесят первый, пятьдесят второй…»　

«Что их выгнало в такую погоду? Они двигаются к лесу, значит, нам нужно в противоположном направлении», — размышлял командир. По условному сигналу разведчики поползли по склону через кустарник. Не успели они преодолеть полсотни метров, как ясно сквозь вой ветра услышали несколько отрывистых слов команды и увидели, как немцы цепочкой по опушке леса пересекали овраг. Хлопнуло несколько выстрелов, и скоро ночь наполнилась звуками беспорядочной стрельбы.　

Каждый из разведчиков знал, что если на их след наткнутся фашисты, то придется принять неравный бой. На каждого приходилось почти по девять фрицев. Уходить, только уходить. И разведчики небольшими перебежками удалялись от леса. Вот и кончился кустарник, и они очутились в открытом поле, у накатанной санями проселочной дороги. Василий взглянул на часы: возвращаться обратно нельзя — не успеют в темноте добраться. Остается одно — деревня Озерная, которая на карте обозначена короткой извилистой линией, рядом с железной дорогой. Но там полно немцев. Кругом поле, ни кустика, ни оврага, значит, путь один — в деревню, прямо в логово врага!　

Шепотом командир передал решение, спустился в неглубокую канаву и быстро двинулся вдоль дороги. Уж если считать везенья, то им везло много раз — вовремя свернули круто влево, по канаве. Там, где минут пять назад прошли разведчики, проехал вражеский патруль на лыжах; благополучно обошли часовых на окраине деревни, под самым носом у замерзших фрицев проскользнули смельчаки вдоль огорода, на котором еще раскачивались толстые палки подсолнухов. Двое часовых, закутанных в шубы, в огромных валенках ход или у крайнего дома, прижимая к груди автоматы.　

Времени до рассвета оставалось мало. Пробираясь по окраине, Василий всматривался в дома, определяя, где расквартированы фрицы. Около одного дома сарай был вынесен в глубину огорода. И сразу созрел план — дневать в этом сарае.　

По протоптанной дорожке, остановив остальных, Василий быстро пополз к сараю. Внутри сарая была солома. «Повезло», — подумал он и дал сигнал поднятой рукой — быстро ко мне. Только успели разведчики зарыться в солому, как ожила деревня. Кругом послышались голоса, затарахтели повозки, загрохотали вдали танки. Голоса врагов слышались очень отчетливо. Василий, прислонившись к дощатой стене, через щель увидел с десяток солдат, которые снимали лыжи и, оббив на пороге снег, заходили в дом. «Это, наверно, они прочесывали овраг», — подумал Фисатиди. С каждой минутой становилось светлее. Вот вышли на крыльцо трое немцев и, поливая водой из чайника, стали умываться.　

Солома лежала в сарае давно, и пыль забивала нос и рот. Василий долго сдерживал себя, чтобы не чихнуть, и, закрыв лицо полушубком, уже приготовился было, как услышал чужую песню. Он посмотрел в щель. К сараю шел высокий солдат в тяжелых эрзац-валенках из соломы, громко напевая песню. Руки невольно потянулись к пистолету и гранате.　

Вот еще не хватало! Василий почувствовал, как всколыхнулась солома, это его друзья приготовили оружие. Разведчики затаили дыхание, готовые каждую минуту пустить в ход оружие. Высокий фриц, напевая, открыл дверь, набрал немного соломы и быстро направился обратно. Вскоре из трубы повалил дым. То и дело хлопала дверь дома: заходили и уходили солдаты. Потом подъехала машина, и десять немцев с автоматами залезли в кузов. Василий заметил среди них того высокого, который приходил за соломой. Вокруг машины бегал кривоногий, в шинели до пят командир.　

— Шнель, шнель! — подталкивал он солдат. Когда последний выскочил из дома, кривоногий залез в кабину, и машина тронулась вдоль деревни.　

Время тянется медленно. Разведчики ведут наблюдение.　

Два раза днем подъезжала машина без солдат, и только вечером, когда стало смеркаться, слова затопали на крыльце солдатские сапоги. Захлопали двери, и тонкая струйка дыма поползла из трубы. Смеркалось. Уже трудно было различать предметы во дворе. Вот Василий увидел, как длинный солдат, насвистывая песенку, опять пошел к сараю. Невольно Василию вспомнилась картина детства. Его сосед и друг Костя не отличался храбростью, и, когда возвращались по домам поздно вечером, было слышно, как Костя шел по двору дома, громко напевая. Как-то спросил его Василий:　

— Что ты все поешь по вечерам?　

— По темному двору идти страшно, поэтому я и пою. Вроде бы мне не так боязно, — признался Костя.　

«Вот и фриц, наверное, поет для храбрости», — подумал Василий.　

Сапоги немца протопали совсем рядом, и через несколько секунд солдат открыл дверь в сарай. На этот раз он хотел взять большую охапку соломы, нагнулся, раскинул руки и… с хрипом повалился на пол.　

Сильные руки Петра Мирошниченко сдавили тисками шею солдата. Ловким приемом он свалил немца с ног.　

Пленнику сразу заткнули заготовленным кляпом рот, связали руки, обрядили в маскировочный халат и всем отрядом двинулись в обратный путь. «Язык» оказался послушным. Впереди и сзади его контролировали веревками.　

Когда нужно, он послушно ложился и полз вместе с разведчиками по снегу.　

Поздно ночью разведчики прибыли в расположение своей части, сдав пленного дежурному по штабу. Уже в землянке Василий Фисатиди спросил своего друга:　

— Как ты так быстро справился с ним?　

— А что мне оставалось делать? — улыбаясь, рассказывал Мирошниченко. — Он же решил меня полностью демаскировать и даже рукой ухватился за мое плечо! Тут уже медлить было нельзя…　

На допросе пленный рассказал, что гитлеровское командование намеревалось в короткий срок перегруппировать силы, подтянуть тылы, сосредоточить на этом участке фронта механизированные части и обрушиться на оборонительную линию советских войск. Но вражеский план был уже раскрыт.　

Пленный также рассказал, что взвод вот уже несколько дней организовывал засады для захвата разведчиков. Он и сам постоянно мечтал получить обещанную награду за голову командира разведчиков Василия Фисатиди: ведь в награждение был обещан и кратковременный отпуск домой. Немец до последнего времени не терял надежды побывать в своем Дельменхорсте, но вот сам попал в плен.