Правила волшебной кухни – 4

Глава 11

Около пяти утра людской поток иссяк окончательно. Небо на востоке начало сереть, и скоро наше ночное бдение должно было подойти к концу. Джулия всё ещё стояла рядышком, и вид у кареглазки был измученный. Измотанный прямо вот до предела. А оно и понятно — отбарабанить смену в двадцать с лишним часов нелегко хотя бы просто физически, а отработать её тогда, когда всякие пульсирующие облака и потусторонний вой на соседней улице давят на психику, так вообще почти невозможно. Производственный подвиг, ни больше и ни меньше.

Однако я был рядом. Поддерживал её всё это время, и как мне кажется, с этой своей миссией отлично справился.

— Всё, — выдохнула Джулия, глядя в сторону грядущего рассвета. — Сомневаюсь, что кто-то ещё придёт. Можем начинать потихонечку замывать зал. И да, надо бы перебрать остатки с банкета — возможно, что-то получится пропустить повторно…

Она уже было дело двинулась в «Марину», но я её остановил. Потому что на самом деле гости ещё не закончились. Уже несколько минут я наблюдал то, что не могла видеть Джулия. От воды, от стен домов и из переулков к ресторану стягивались полупрозрачные тени. Блики, силуэты, сгустки света. Бесшумно скользя по воздуху, призраки направлялись к дверям «Марины».

— Не торопись, — я улыбнулся и приобнял кареглазку. — Хорошая ночь сегодня, тёплая, приятная. Давай ещё немного подышим воздухом, а? Внутри ещё насидимся за целый день.

— Ты издеваешься?

— Нет, — честно ответил я. — Я прошу. Пойдём. До лавочки! Слишком далеко отходить не будем, согласен, ночь сегодня действительно сильная…

Ничего-вообще-не-понимающая, но всё равно послушная Джулия кивнула и потопала со мной в сторону скамейки. Дальше мы присели и молча любовались тем, как постепенно гаснут звёзды, а небо тем временем становится всё светлее и светлее.

— Никогда бы не подумала, что буду вот так просто сидеть на скамейке ночью, — тихонечко сказала кареглазка.

— Ну как же? — хохотнул я. — Ты же в курсе всех правил Венеции, в книжках умных закладки оставляешь.

— Быть в курсе и лично поприсутствовать на поминках почётного гражданина города — это, знаешь ли, разные вещи. Это как читать про войну и быть на войне.

Краем глаза всё это время я следил за дверями «Марины». Полупрозрачные тени одна за другой проскальзывали внутрь. Лиц и даже силуэтов не разобрать, но я всем своим нутром чувствовал, что это те, кто не успел попрощаться с синьором Веньером при жизни. Его друзья, соратники, быть может родственники. Они заходили совсем не надолго — выходили уже через минуту, но при этом выглядели как-то… светлее, что ли? Как будто насыщеннее.

И вот, когда последний силуэт покинул ресторан и растаял в предрассветном воздухе, я встал и хлопнул в ладоши.

— Ну всё. Пойдём, теперь можно.

Вернувшись в «Марину» я уже ожидал то, что увижу, а вот Джулия ахнула.

— Артуро! Ты… посмотри!

Столы, которые буквально недавно ломились от еды, сейчас были практически пусты. Осталась лишь небольшая часть закусок, куски багета в хлебных корзинках, и скромные шлепки салата на дне огромных салатниц. Грязной посуды в стопках тарелок явно прибыло, и вместе с тем прибыло в вазе.

Теперь она была полна прямо вот доверху. Монеты, монеты, монеты, золотые и серебряные, одни совсем древние, другие как будто только-только из монетного двора. Джулия подошла к ней, взглянула внутрь и нахмурилась.

— Артуро! — крикнула она. — Ты только посмотри! — и запустила в вазу пятерню. — Этим монетам лет двести!

— Ну они же всё равно в ходу, верно?

— В ходу, но… как так-то⁈ Откуда они здесь взялись⁈ Эти монеты должны лежать в музеях или в частных коллекциях, а не в вазе для чаевых!

— Венеция, — пожал плечами я. — Что тут поделать?

Ну а дальше мы действительно начали убираться, потому что вот конкретно это за нас никакие призраки не сделают. Я включил свет, Джулия тем временем составила все остатки на один стол, а с другим начала собирать скатерти. Дверь мы нарочно оставили открытой, потому что традиция есть традиция, и город следит.

Никто не придёт с вероятностью почти сто процентов, но если что… короче говоря, из-под ножа доделаем. Либо просто отдадим на поминки то, что предназначается на завтрак. У домовых сегодня выходной не подразумевался, и Петрович всю ночь простоял на заготовках в совершенно штатном режиме. И даже справился чуть раньше. Отчитался о проделанной работе, затем помог своей домовушке с грязной посудой и полез на полку:

— Всё, Маринарыч, мы спать.

Тем временем уже окончательно рассвело, и Джулия тоже отвалилась. Ну а ещё бы.

— Не смей вставать к завтраку, — предупредил я её. — Сам справлюсь.

И спорить со мной никто не стал. Ну… оно и понятно. Девушка за вчера и сегодня умоталась по самое не балуй. Сам же я принял душ, потом закрыл глаза буквально на пару часиков, и вернулся в зал. Ведь гостей, если уж начистоту, мало интересует сколько спал повар и спал ли он вообще. И если кого-то нужно накормить, значит нужно.

Не дождавшись Конана-бармена, я полез самостоятельно заваривать себе кофе, и тут вдруг понял, что на стойке нет горочек золота, которые присылают мне каждое утро лепреконы. Обидно, конечно. И пусть я к этому золотишку уже накрепко привык, сегодня оно понятно.

Почему так произошло? Да потому что этой ночью «Джентльменский Клуб» не работал, поскольку ночь была особенной для окрестной нечисти. Про синьора Веньера я узнал не много, но понял что личность действительно была масштабная. Насколько я понял, человек всерьёз и не для галочки занимался благотворительностью, и даже когда на какое-то время покинул Венецию, всё равно продолжал поддерживать свои фонды. А таких людей в Венеции даже нечисть уважает.

— М-м-м-м! — занюхнул я дымящуюся порцию эспрессо. — Хорошо.

Влил его в любимую кружку, где уже было сахара и тёплого молока ровно столько, сколько я люблю, а потом опустил глаза в пол и вдруг увидел… пентаграмму. Я сейчас стоял прямо на ней. Сама пентаграмма была неаккуратная, как будто её рисовал ребёнок, а рядом с ней весь пол был исписан закорюками. Не русский, не итальянский, и точно не один из знакомых мне языков — больше на руны похоже.

Эти руны уходили за барную стойку в зал, и дальше-дальше-дальше между столиков, к дальней стене, по стене вверх и тут…

— Да ну нафиг! — я аж вскрикнул от неожиданности.

Древние руны упирались в картину Венецианки. Внизу прямо под ней валялся жирный чёрный маркер, но это не самое главное. Самое главное творилось на картине. Всё в том же пышном бальном платье, что и вчера, уважаемая Венецианка сидела всё в том же кресле и всё в той же позе, вот только в руках у неё появился хлыст. Ну и ещё улыбка вместо загадочной стала какой-то ехидной и самую малость плотоядной.

И ещё на картине теперь нарисована кукла. Клянусь, я пытался сдержать смех, но…

— Ах-ха-ха-ха-ха!

Одержимый оборванец застыл в такой позе, будто пытается выбраться из картины. Ну… как будто прижимается к стеклу с той стороны или тупо играет в мима. При этом на лице кукольного пацана застыл самый настоящий ужас и осознание того, что вот теперь-то он влип по-крупному.

— Ну что ты, хороняка, решил Венецианке усы пририсовать? — улыбнулся я. — Ох и дебил же ты малолетний. Ну ничего-ничего, посиди теперь и подумай, на кого фломастер поднял.

Зевнув, я обернулся и увидел, что Конан-бармен уже на месте и вовсю переделывает мой кофе, который я так и не успел хлебнуть.

— Утро доброе!

— Доброе, синьор Маринари!

— Я правильно понимаю, что ваши сегодня не работали? — спросил я, запрыгивая на барный стул со стороны зала.

— Конечно, синьор Маринари. Ночь особенная была.

— Ну да. А теперь за особенной ночью последует особенный день. День, в который мне очень хочется спать…

Утренняя смена прошла на удивление спокойно. Впрочем, оно логично. Туристы, не знающие о ночных событиях, заходили на завтрак крайне вяло, ну а местные вовсю отсыпались после тяжёлой ночи. Конан-бармен отстреливал редкий кофе, я колдовал на кухне, и всё шло своим чередом.

— Ну всё, вроде бы, — я взглянул на часы. — Одиннадцать. Сейчас пару часов вообще никого не будет.

Затем подумал, чем бы озадачить бармена, ведь неважно чем бармен занимался, лишь бы… занимался. В итоге сказал провести инвентарь посуды, который мы с самого момента открытия ни разу не проводили, и пошёл по своим делам.

Точнее — по делу. Одному. Шастая туда-сюда обратно по Дорсодуро, мне уже давно примелькался сиротский приют. Располагался он где-то на полпути между «Мариной» и пекарней синьоры Паолы, и именно туда я и направился. Не учёл лишь то, что у него, оказывается, очень странные часы посещения — с полудня до двух.

На всякий случай я подёргал дверную ручку в виде львиной головы, постучался, не дождался ответа и присел на ближайшую лавочку. С лавочки открывался чудесный вид на канал, и даже внешне она была похожа на мою медитативную лавочку рядом с рестораном, но всё равно… не то. Не так спокойно, что ли?

Затем в какой-то момент двери старого палаццо распахнулись, и на крыльцо вышел высокий мужчина с очень строгим и при этом очень умным лицом.

— Добрый день, синьор!

— Мы закрыты для посещений, — отрезал мужчина, прикуривая сигарету.

— А вы, простите, кто?

— Я директор этого заведения, Витторио Сальваторе, — голос у мужчины был неторопливый и обволакивающий.

— Раз вы директор, может сделаете для меня исключение? — спросил я, улыбаясь как можно дружелюбней. — Меня зовут Артуро Маринари, я владею парочкой заведений тут, неподалёку.

Ответом мне стал долгий, изучающий и самую малость лукавый взгляд.

— Синьор Маринари, — наконец сказал Витторио и затянулся так вкусно, насколько это слово вообще может быть применимо к сигарете. — Буду честен. Вы не производите впечатление человека, который хотел бы взять себе воспитанника. Вам самому немного лет, насколько я могу посудить. Так что… дайте-ка угадаю. Вы хотите взять себе подмастерье?

— Подмастерье?

Мужчина улыбнулся, а после в формате досужей лекции рассказал о том, что в Венеции существует старинная традиция — брать себе подмастерье из детского дома. Воспитанник в таком случае будет жить вместе с наставником (под присмотром опеки, конечно же), постигать азы профессии, посильно помогать в работе и упорхнёт, как только достигнет совершеннолетия. Или не упорхнёт…

— Смотря какие между ним и наставником сложились отношения, — закончил Витторио, затем элегантно затушил сигарету о подошву начищенных до блеска туфель, и одним щелчком отправил бычок в урну, которая стояла от нас метрах, не соврать, в пяти.

— Интересно, — сказал я. — Однако вы сами заметили, что мне мало лет. А потому и знаний у меня не сказать, чтобы достаточно, чтобы кому-то их передавать.

— Тогда зачем же вы здесь, синьор Маринари?

— Я хотел бы сделать пожертвование.

— Вот так просто? — Витторио нахмурился и ещё раз смерил меня взглядом. — Опять-таки боюсь ошибиться, но вы же не местный.

А я врать не стал. Сказал, что это действительно так, но пожертвование я сделать хочу всё равно.

— Город принял меня, город кормит меня и даёт мне возможность работать. Почему я в ответ не могу помочь тем, кто живёт в этом городе?

Синьор директор слушал меня не перебивая. Чувствовалось, что за этим его спокойствием стоит вовсе не безразличие, а огромная житейская мудрость. Ещё и глаза эти его… обычно «тонуть в глазах» — это красивая аллегория влюблённого парня по отношению к красивой девушке, но тут других слов просто не подобрать. Глядя в Витторио в глаза, мне казалось, что этот человек прожил уже как минимум двадцать жизней.

— Вы правы, синьор Маринари, — сказал он. — Я был несколько тороплив в своих суждениях. Прошу вас, пройдёмте внутрь, и я угощу вас кофе.

— Так может… я просто оставлю вам пожертвование и всё?

— Не спешите, синьор Маринари, — ответил директор, уже увлекая меня за собой в приют. — Зачем это? Жизнь штука скоротечная, и если всё время куда-то спешить, можно пропустить самое главное…

Р-р-раз, и мы уже у него в кабинете. Витторио заваривает кофе, а я сижу напротив раскрытого настежь окна, и мне прямо в лицо бьют лучи солнца. В этих же самых лучах кружится растревоженная пыль, а настенные часы тикают так медленно, как будто стрелки увязли в патоке.

— … вот вы сейчас, наверное, думаете о делах, — продолжил Витторио. — О поставках, о гостях, о сегодняшнем вечере и о завтрашнем дне. А о настоящем вы думаете? О том, что прямо сейчас, в это самое мгновение, сидите в старом палаццо и смотрите в окно? Разве это не стоит того, чтобы остановиться и прочувствовать момент сполна? Прошу…

Это синьор директор вручил мне чашечку кофе, а затем присел напротив.

— Знаете, чем дети отличаются от взрослых? — спросил он, устроившись поудобнее, и сам же ответил: — Умением жить здесь и сейчас. Ребёнок не думает о том, что будет, ему важен именно этот конкретный момент — игра, солнце, вкус мороженного. А взрослые тем временем постоянно куда-то бегут. Бегут, бегут, а потом в старости оглядываются назад и понимают, что они, в сущности, вовсе и не жили. Готовились жить, хотели жить, создавали условия для жизни, но… не срослось. Не повторяйте эту ошибку, синьор Маринари. Иногда нужно просто остановиться и выпить кофе.

Я кивнул, потому что… ну а что к этому ещё добавить? Да и оспаривать никакого желания. Дальше мы ещё немного поговорили о жизни, о Венеции, о детях и самую малость о том, кто я такой. Витторио вскользь поинтересовался откуда у меня деньги, но быстро понял, что эту тему поднимать я не хочу, и не стал настаивать.

Но действительно! Откуда деньги? Как бы забавно это не прозвучало, деньги взялись из вазы. Ровно девяносто процентов из того, что принесли вчера в «Марину» гости поминок, прямо сейчас лежало в небольшом мешочке у меня в рюкзаке. То есть… это были не ТЕ САМЫЕ деньги, поскольку высыпать на благотворительность мелочишку выглядит, на мой скромный взгляд, по-свински. Монетки мелкого номинала я оставил на размен и сдачу для всех моих заведений, а в приют принёс что-то посолидней.

Так вот… девяносто процентов. А оставшиеся десять процентов я высыпал в сундук — тот самый, с пустой бутылкой. Эти деньги будут первым взносом на оплату долга перед маркизом, ведь их уже действительно пора хотя бы начать собирать. Такая вот «десятина» наоборот, да.

Ну а за сами поминки мне и так уже вполне честно заплатили. Зарабатывать сверх меры на смерти и горе, пускай даже на таком знаковом и торжественном, мне казалось неправильным. Так что пусть будет так.

Допив кофе, я расстегнул рюкзак и передал Витторио мешочек. Останавливать меня он даже не подумал — взял, взвесил его на руке, сказал: «ого», — и тепло улыбнулся.

— Спасибо, синьор Маринари, — сказал он. — Но я всё равно не понимаю ваши мотивы. В наше время люди не часто жертвуют просто так. Организации присылают деньги — это да. Чтобы потом показать строку расходов вышестоящим органам и выбить себе какие-то преференции за то, что они такие хорошие. Знатные семьи жертвуют, чтобы поправить репутацию, и чтобы их имя лишний раз мелькнуло в газетах. А кто-то считает, что таким образом можно замолить былые грехи и автоматом получить индульгенцию на новые. Но все обязательно приходят с фотографами, а иногда и с журналистами. Но чтобы просто так…

Витторио покачал головой.

— Это редкость, синьор Маринари. Мы, конечно, не жалуемся. Нам хватает и деньги есть деньги, но… а позвольте сделать вам ответный подарок!

Директор встал, подошёл к старому резному шкафу, открыл его и буквально пару секунд порылся внутри.

— Вот, — Витторио положил передо мной маленький бархатный мешочек. — И не вздумайте отказываться, я настаиваю.

Затем он развернул мешочек, и я увидел заколку. Серебристую, в форме гондолы. Вроде бы простенькая на вид, но…

— Синьор Витторио, — сказал я. — Скажите, эта заколка случайно не стоит дороже, чем всё то золото, что я принёс?

Директор на такое аж рассмеялся.

— Да бросьте, синьор Маринари! — воскликнул он. — Она вряд ли вообще хоть что-то стоит. Это работа наших воспитанников. У нас есть маленькая мастерская, где мальчики учатся работать с металлом и деревом. Это их труд. Согласен, качественно, но никакой ценности кроме вложенной души в этой заколке нет.

— Что ж. В таком случае спасибо, — искренне сказал я и сунул заколку в карман.

Мы с Витторио сердечно попрощались, и я вышел на улицу. На душе было светло и спокойно — сегодня определённо хороший день. Я шёл по узким улочкам, вдыхал солёный воздух, слушал крики чаек и думал о том, что Венеция всё-таки удивительный город. Здесь даже благотворительность оборачивается чем-то большим, чем просто передача денег из рук в руки. То есть… здесь она становится частью какой-то древней и красивой игры, где каждый ход важен с эстетической точки зрения.

Вернувшись в «Марину», я застал Джулию в зале. Слегка сонная и растрёпанная, но уже при макияже, девушка пила кофе и взглядом зомби пялилась в телефон.

— О, Артуро, — увидев меня, кареглазка отвлеклась и поцеловала меня в щёку. — А ты где был?

Я же честно ответил где я был. Так и так, дескать, приют, директор Витторио, посидели, попили кофе, поговорили за жизнь.

— Ага, — кивнула Джулия. — Очень смешно.

— Не понимаю, что тут смешного.

— И всё-таки, где ты был?

— В смысле? Я ведь только что тебе ответил.

— Артуро, — вздохнула кареглазка, и засунула телефон в карман фартука. — Я обожаю твою фантазию, и люблю когда ты рассказываешь всякие весёлые небылицы, но… в этот раз ты вообще не туда свернул.

— То есть?

— То есть я урождённая венецианка, живу в Дорсодуро всю свою жизнь, и знаю историю города. В Венеции нет детских приютов вот уже лет как двести…

Тут я, конечно же, замер. Не верить Джулии нет ни единой причины, но… где же я в таком случае был? С кем разговаривал? Откуда заколка? И главное! Во время нашего разговора, синьор Витторио сам вернулся к теме и начал продавливать мне ученика. Не воспитанника с полным, так сказать, содержанием, а именно ученика. Я ещё сказал, что если в приюте появится ребёнок, который всерьёз загорится поварским делом, то я смогу пару дней в неделю пускать его к плите и учить всякому разному…

Хм-м… и зачем всё это было?

— Ха, — хохотнул я. — То есть я пообещал подумать над тем, чтобы взять на работу несуществующего паренька из несуществующего приюта?

— Чего? — не поняла Джулия.

— Да так, — отмахнулся я. — Не бери в голову, потом как-нибудь расскажу.

И чтобы отвлечь кареглазку, достал из кармана заколку.

— Вот, — сказал я. — Это тебе.

— Ой, какая прее-е-елесть! Маленькая гондолка! — Джулия тут же схватила вещицу, покрутила её в руках, а потом заколола прядь у виска. — Ну как?

— Тебе очень идёт, — искренне сказал я.

А про себя подумал, что ничего страшного или странного из-за этой заколки точно не произойдёт. Я ведь уже проверил её на предмет магии и ничегошеньки не нашёл. Просто красивая вещица. И к слову, о красивых вещицах.

Тут мой взгляд сам собой упал на картину с Венецианкой. А кукла у неё в плену выглядела теперь ещё хуже. Тряпочный оборванец отчаялся вырываться из картины, и теперь валялся на полу, прикрывая голову руками. А на заднице у куклы виднелась яркая красная полоска — явно что след от хлыста. Венецианка тем временем смотрела на зрителя, то бишь на меня, с очень самодовольной ухмылкой.

Я быстренько показал ей большой палец, мол, так и надо. А вот дальше… мне показалось или она действительно подмигнула мне в ответ?

— Хм-м-м…

— Артуро, ты странный.

— Нет, — ответил я, ещё раз чмокнул кареглазку и проследовал на рабочее место.

День прошёл спокойно. Вечер тоже. А что уж совсем ни в какие ворота, ещё и ночью ничего особенного не случилось. Гости, блюда, рабочая суета, никаких аномалий и никаких призраков.

А потом я пошел спать. Ну, заснуть сразу не удалось, потому что у Джулии внезапно проявился порыв страсти наполовину с нежностью. Странное сочетание, но… мне понравилось!