Правила волшебной кухни – 4

Глава 9

Интерлюдия. Прохор

Прохора учили убивать людей. Быстро, беспощадно, а что самое главное для культистов «Клинков Забвения» — бюджетно. Экономичное устранение жертвы было чуть ли не отдельной дисциплиной. Прохору рассказывали, что яд можно сделать из ягоды обычного картофеля, а лучшая заточка получается из ржавого гвоздя.

Экономия действительно была возведена в культ. Пайку периодически урезали, свечи выдавали по одной в месяц. По слухам, у Нафанаила Кузьмича всё было несколько иначе, но слухи внутри секты не поощрялись.

Прохор старался. Он вкладывал душу в тренировки и действительно хотел стать лучшим. Очень хотел. Отчасти потому, что лучшим давали так называемые «бонусы». Что это такое Прохор не знал, но само слово звучало очень сладко. Бонус манил его. Кто-то говорил, что это почти то же самое, что кусочек сливочного масла, который выдают за отличительные успехи во время тренировок, вот только ещё круче.

Что может быть круче? А чёрт его знает. И потому, глядя на «звёзд» секты — мрачных типов с отсутствующими взглядами, которые питались в отдельной столовой, Прохор представлял, что им каждому выдают целую пачку масла. А может быть ещё и сахар. И хлеб, который не нужно рассасывать прежде, чем съесть. От этих мыслей Прохор начинал с удвоенным усердием колотить кулаками по мешку с песком.

Но пока что с продвижением во внутренней иерархии не ладилось.

Возможно, проблема была в уникальном обонянии Прохора. Во всяком случае, все вокруг говорили, что оно у него именно такое. Казалось бы — несравненный плюс, но… Прохор чувствовал то, чего не должен был чувствовать, а именно — соблазнительный запах жаренной курочки из кельи Нафанаила Кузьмича.

Прохор часто спрашивал у лидера, а что это такое, и получал в ответ ненавистный взгляд. А потом приказ молчать и не придумывать себе всякого. Складывалось впечатление, что именно из-за этого Нафанаил Кузьмич и недолюбливает парня.

Может быть, ситуация поменялась, если бы Прохор тоже стал «звездой», но увы и ах, за всю свою жизнь он до сих пор так никого и не убил. Теория была крепка, а вот с практикой не ладилось. Ещё и эта миссия в Венеции, которая была первым боевым заданием Прохора, взяла да провалилась. Вместе с напарником, они должны были убить молодых Сазоновых — парня и его сестру. Прохор уже представлял, как по возвращению в лагерь получит свой «бонус», но что-то пошло не так…

Хотя если уж начистоту, то не так всё пошло ещё по пути в Венецию. Во время драки на теплоходе у Прохора были все шансы, чтобы «дебютировать», но внезапно для самого себя он понял, что не хочет отнимать у людей жизни. Мысль, мягко говоря, пугала, и мир переворачивался с ног на голову.

Но что же он в таком случае хочет? Как оказалось, пока что Прохор хочет просто вкусно есть и всё. Тот шведский стол с лайнера до сих пор снился ему ночами. Яркий, манкий, и недосягаемый. А ещё запрещённый! После того пира, что он устроил для себя и Феди, Прохор всю оставшуюся дорогу наказывал себя и голодал — чтобы не вводить тело в искушение, как завещал Нафанаил Кузьмич.

Что было дальше? Дальше, когда они с напарником всё-таки поймали Сазонову, Прохор должен был её прикончить. И тут понял, что снова не хочет убивать, причём теперь причина стала чуть ясней. Он не хотел убивать госпожу Анну, потому что она была красивая. Вообще не чета девкам из секты, которые не мылись по несколько недель кряду, и у которых из косметики была лишь сажа после чистки дымохода. А ещё Сазонова пахла. Ванилью, сдобой и цветочными духами — так пахло от Нафанаила Кузьмича, когда тот возвращался из города. Прохор просто не мог убить этот запах!

А потом появился её брат. И вот тут Прохор понял, что его обоняние — это проклятие. От парня пахло так, что Прохор толком не мог сосредоточиться на битве. Букет из дымка, томлёного мяса, карамелизированного лука, свежей зелени, чеснока, пресловутого сливочного масла и чего-то ещё. На фоне этого запаха шведский стол с теплохода казался жалкой пародией.

Дальше всё окончательно пошло не так. Девчонка освободилась, и охотники стали дичью. Прохор до сих пор не понимал, почему госпожа Анна не убила его, а вместо этого заперла в каком-то подвале.

Сказала, что почувствовал в парне что-то хорошее. Почувствовала в нём, как она сама выразилась, «невинность». Что очень странно и обидно, ведь свою невинность Прохор уже потерял пару лет назад на сеновале с Варькой Кривой.

— Я хочу дать тебе шанс, которое в своё время не дали мне, — сказала госпожа Анна.

И понеслись дни в плену. Странный итальянец по имени Рафаэль заботился о нём, а по вечерам даже приносил пирожные — эклеры, корзиночки и крохотные порции медовика. Итальянец называл их странным словом «просрочка», однако вкуснее Прохор ничего в жизни не пробовал. А ещё пирожные пахли. И госпожа Анна, когда его навещала, тоже завсегда вкусно пахла — в последней раз вот, например, жареной уткой. Прохор смотрел на неё и думал, что если есть на свете рай, то пахнет там точь-в-точь так же.

— Выбирай, — наконец сказала госпожа. — Первый вариант: я отпускаю тебя на волю, но ты первым же сообщением уезжаешь из Венеции. Хочешь домой, хочешь куда-нибудь ещё. Мне, в целом, без разницы. Вариант второй: ты остаёшься здесь, работаешь, ведёшь себя хорошо, слушаешься нас с братом и даже не помышляешь вернуться к прошлому.

— А третий вариант? — спросил Прохор, пытаясь найти подвох там, где его нет.

— Третий? — переспросила Сазонова. — Ну хорошо, вот тебе третий: ты отправляешься кормить рыб на дно канала.

На дно не хотелось категорически, а вот насчёт остального было над чем поразмыслить. Решать надо было быстро. Итак! Прохор прекрасно отдавал себе отчёт, что «на воле» не выживет. Значит, можно вернуться только домой, к ежедневным тренировкам, чёрствому хлебу, ожиданию «бонуса», Варьке и злому как чёрт Нафанаилу Кузьмичу. Но… зачем? Чтобы что? Чтобы его сперва хорошенько наказали, а потом снова отправили убивать людей? Так ведь он этого не хочет!

И Прохор выбрал работу. Сегодня у него был первый рабочий день. А прямо сейчас он стоял за стойкой понтон-бара и слушал, как Рафаэле Умбертович рассказывает ему про то, как правильно готовить кофе.

— Если будешь работать усердно, у тебя большое будущее, — говорил Рафаэле Умбертович. — Вот посмотри на меня! От простого бармена я прошёл путь до Регионального Руководителя Департамента Управления Операционной Деятельностью, Развитием, Стандартизации и Координации Сети Понтон-Баров. Звучит, да?

— Звучит, Рафаэле Умбертович.

— Умбер… прекрати меня так называть!

— Но я ведь по имени-отчеству, со всем уважением.

— Не надо!

А вот госпожу Анну это очень веселило. Кстати, она тоже была здесь, и тоже контролировала процесс. Но пока что из всего обучения Прохору запал тот чудесный момент, когда ему разрешили пообедать чем-то кроме «просрочки». Он выбрал сэндвич с прошутто и моцареллой на свежей чиабатте, и это было не просто вкусно. Это было настоящее откровение. Каждый следующий приём пищи как будто нарочно повышал планку.

— Вот так? — Прохор загнал холдер в пазы.

— Да, вот так. А теперь проливай…

Всё оказалось довольно просто. Сперва. Но потом одно зерно закончилось, Умбертович вскрыл пачку другого, чтобы засыпать кофемолку, и Прохор учуял разницу. То, прошлое, пахло шоколадом и орехами, а вот это, новое — цветами и какой-то неправильной, невкусной кислотой. Оно было каким-то пустым и будто бы ненастоящим. Прохор понял, что его долг сообщить об этом Умбертовичу.

— Гхым, — Рафаэле поднял бровь и принюхался. — А ведь действительно. Видимо, косяк поставщика…

После они вместе с госпожой Анной долго-долго смотрели Прохора, шептались на ушко о чём-то своём, и наконец Сазонова сказала:

— Пойдём. Мне нужно тебя кое с кем познакомить…

Я смотрел на сестру и думал о том, что же всё-таки сильно могут поменяться люди, если очень того заходят. Внешне — всё понятно. Аня в кои-то веки почувствовала себя девушкой, а не наёмным убийцей, и на этой почве расцвела что майская роза. Румянец появился, глазёнки блестят — ну красавица же.

А вот внутренние перемены были, на мой взгляд, куда занятней. Помимо подвижек в сторону доброго, умного, вечного, у неё появились ещё и новые увлечения. Как бы это так объяснить? В то время как другие дамочки заводят болонок и пуделей, моя сестра заводила себе с целью дрессуры мужчин.

И мало ей было бедняги Рафаэле, который смотрел на неё влюблённым преданным взглядом, и готового таскать ей тапки в зубах до конца дней. Так не же! Она притащила ещё один экземпляр. И этот экземпляр сейчас стоял у меня в баре, мялся и теребил край футболки.

— Это Прохор.

— Да я помню.

— Ему нужен шанс, — заявила Аня строго. — Он хороший, просто его никто не учил быть хорошим. Мне его жалко.

Жалко! Жалко⁈ Вот вам и перемена. Раньше слово «жалко» в лексиконе Анны Эдуардовны было накрепко связано с «попкой пчёлки», и отдельно не произносилось. А теперь вот, пожалуйста.

— Мы должны помочь мальчику.

«Мальчик» тем временем был старше самой Ани на пару лет. Крепкий, жилистый, с цепким, но слегонца затравленным взглядом. Обученный всем основным дисциплинам наёмный убийца, мать его ети. Однако со слов Ани убивать он не хочет, а хочет преимущественно есть — много, вкусно и регулярно.

— Ну и что мне с ним делать? — спросил я.

— Он показал себя хорошим барменом.

— Не лучше моего нынешнего, — ответил я погромче, чтобы Конан не напрягался. — Место занято. Пристрой его на один из понтонов, если ты так хочешь.

— Нет, я хочу чтобы он был рядом с тобой.

Да что ж такое-то⁈

— Проверь его. У мальчика нюх. Я таких раньше не встречала.

Нюх? Что ж, ладно, интересно. Услышав про это, я поманил Прохора за собой на кухню. Подвёл к стеллажу со специями, дал перенюхать несколько баночек, рассказал, что и как называется, а потом велел закрыть глаза.

Взял три специи наугад и дал ему понюхать первую.

— Что чувствуешь?

— Лекарство… сладкое… как эвкалипт, но не эвкалипт. Кардамон?

Я аж присвистнул.

— А это?

— Сено. Металл. Мёд. Йод. Это шафран!

Сперва описательно, а потом в самую точку. Ну да, шафран, он ведь действительно даёт йодистый оттенок. Но чтобы так чётко попасть в сено и металл — это действительно что-то из ряда вон.

— А это? — спросил я и даже расстроился, что рандомно схватил такую простую специю.

— Дым. Перец. Вкусно! — от вышедшего из-под контроля слюноотделения Прохор начал причмокивать. — Очень вкусно! Копчёная паприка!

Три из трёх.

— Анна Эдуардовна, голубушка, а ты уверена, что он человек? То есть… его, случайно, не селекцией выводили? Для охоты, так сказать?

— Дар, — улыбнулась Аня и развела руками.

И ведь реально дар. Настоящий, природный. Я своё обоняние развивал годам — тренировал и специально учился раскладывать запахи на составляющие. А этот парень родился с носом, способным улавливать то, что обычному человеку и не снилось. Ищейка, блин!

— Ладно, — сказал я. — Пускай помогает мне по кухне. А как придумаю чуть позже…

Первоначальная задумка просто — сделать универсала. В условиях того, что нагрузка на всю нашу сеть увеличивается с каждым днём, лишним оно не будет. Натаскаю парня по верхам, а потом буду использовать в качестве заплатки. Нужно сделать так, чтобы он смог заткнуть собой дыру и в «Марине», и в пекарне, и на понтонах.

— Пообедай пока, — сказал я Прохору. — А я сейчас с Анной Эдуардовной переговорю быстренько и вернусь…

А тема для разговора была, да притом серьёзная. Розовые ленточки, Петрович и тайна дедушки. Но вот беда:

— Я передумала вплетать ленточки. Вчера ночью мне приснился дед и сказал… что…

Аня замолчала.

— Ну?

— Не важно. Короче говоря, не нужно этого делать, — сестра резво засобиралась. — Прохора я тебе, значит, оставляю. Присмотри. А мне нужно срочно проветрить голову, всё, пока.

— Ань⁈

— Всё-всё-всё, я побежала!

Вот зараза…

Асассины, ага. Все из себя загадочные, появятся, шороху наведут, а потом дымовую шашку в ноги и сваливают по-английски. Ну а сестрица моя в последнее время загадочна в квадрате, и пускай она может за себя постоять… всё равно за неё беспокоюсь.

— Девушка, я же просил рислинг, — услышал я разговор за ближайшим столиком.

— Да, — ответила Джулия. — А в чём проблема?

— Проблема в том, что это не рислинг. Это пино гриджо, ну неужели вы думали, что я не различу?

— Прошу прощения, — кареглазка подхватила бокал. — Должно быть, это какая-то ошибка. У нас новенький бармен, и он вполне мог что-то перепутать. Подождите минутку, и я вернусь с тем, что вы заказывали.

И тут меня осенило. Можно натягивать сову на глобус и противиться очевидному, но повара из Прохора не выйдет. Точнее… быстро не выйдет. Мне придётся колупаться с ним лет пять, чтобы довести профессионализм парня до достойного уровня, а недостойный мне не сдался. Бармена лучше, чем Конан, не придумаешь — напитки он готовит просто потрясающие, а эпизод с рислингом не в счёт, ведь в запаре каждый может перепутать одну бутылку с белым вином и другую бутылку с белым вином.

А вот сомелье… годного сомелье у меня в команде нету.

— Прохор, за мной! — скомандовал я и отвёл парня вниз, в винный погреб. — Тебе спецзадание: будешь нюхать вина. Закрытое, понятное дело, не открывай. Вон там на столе стоят бутылки после дегустации, их и нюхай. Возьми блокнот и записывай, что чувствуешь.

— Угу, — кивнул Прохор и улыбнулся. — А попробовать можно?

— Нужно!

— Кла-а-а-ас, — протянул парень. — А то я ведь вино всего раз в жизни пробовал. Капельку. Когда посуду за Нафанаилом Кузьмичом мыл.

— Гхым… ну… задачу ты понял?

— Да!

Я оставил парню блокнот с ручкой, поднялся наверх отбить обеденную запару и вернулся примерно через час. К этому моменту Прохор уже закончил изучать все бутылки и теперь нюхал краники открытых бочек.

— Дай посмотреть, — попросил я.

«Бутылка № 1. Красное. Пахнет как неношеные сапоги, в которых хранили вишню».

«Бутылка № 2. Белое. Пахнет цветами и мокрой тряпкой. Но мокрой тряпкой в хорошем смысле, не той что мыли пол, а той что просто промокла под дождём. И ещё грушами».

«Бутылка № 3. Игристое. Пахнет праздником и воровством. Как будто украли ящик мандаринов и яблок, и радуются теперь. А ещё пахнет бабушкой. Хорошей бабушкой, доброй».

Я закрыл блокнот и посмотрел на Прохора с уважением. Парень гений. То есть… вот эти его формулировки никуда не годятся, и надо найти кого-то, кто научит подбирать его пафосные вкусные слова, но главное, что суть он сечёт просто идеально.

— Молодец, — сказал я. — Продолжай, — а сам пошёл в свою комнату.

Было у меня на сегодня ещё одно дельце, которое вполне можно назвать гештальтом. И надо бы его закрыть. Дело в том, что ни с того ни с сего Ужас Глубин решил поработать и достал мне со дна канала тот самый ключ, о котором говорила синьорина Женевра. Ключ от таинственного сундука в моей комнате.

Видимо, уважаемый водоворот подумал, что пожирание баржи с невкусным мусором было наказанием за лень, и решил исправляться. Разубеждать я его не стал, и в качестве поощрения уже покормил тортом.

Но не суть! К сундуку!

Поднявшись в комнату, я не стал оттягивать и сразу же вставил ключ в замочную скважину. Замок приятно щёлкнул, и тяжёлая крышка как будто бы сама немножечко отскочила. А подняв её я понял, что внутри… ничего.

Ну то есть почти ничего. На дне сундука лежала пустая бутылка, горлышко которой было наглухо залито тёмно-бордовым сургучом. Без печатей, этикет и других опознавательных знаков. А внутри действительно пустота, просто запечатанный воздух.

Я тряхнул бутылку, просмотрел её на свет, и удостоверился в том, что ничего не происходит. Магическое зрение, что подогнала мне Венеция, тоже ничего не обнаружило, вот только открывать мне её почему-то не хотелось. То есть вот совсем. Не из страха, а просто — не хотелось и всё.

А прислушиваться к собственным ощущением, насколько я знаю, залог здоровья и долголетия. Поэтому я положил бутылку обратно, запер сундук, а о своей находке рассказал Джулии. Урождённая венецианка, девушка на местном фольклоре съела множество собак, но про бутылки с запечатанным воздухом тоже ничего не знала.

Что ж… в таком случае, пускай в моей жизни останется место неизвестному. А сейчас пора работать.

День шёл своим чередом. Обед отбит, впереди небольшое затишье и ужин. В кои-то веки никаких авралов и косяков с продуктами — всё чинно, штатно, благородно. Было до некоторых пор…

— Артуро, там по поводу банкета, — заглянула на кухню кареглазка. — Сможешь принять?

— Ну конечно же смогу.

Я вышел, оглядел зал и заприметил за столиком у окна одинокую женщину в чёрном. Почтенная матрона лет шестидесяти, в строгом платье и маленькой шляпке, с которой на лицо ей спускался фатин. Синьора сидела прямо, сложив руки на коленях, и смотрела в никуда с каким-то спокойным, печальным достоинством.

Глаза при этом заплаканы, и всё понятно без слов.

— Добрый день, синьора, — я подошёл и слегка поклонился. — Артуро Маринари. Чем могу служить?

— Эрсилия Веньер, — представилась синьора и без расшаркиваний перешла к главному: — Я хотела бы организовать в вашем заведении поминки.

Ну да… Венеция — это ведь не только бесконечный карнавал и свадьбы. Жизнь такова, какова она есть и больше не какова, как говорят у меня на родине.

— Мой милый Жанфранко, — сказала женщина и в её голосе послышалась нежная грусть. — Он очень любил это место. Ещё мальчишкой бегал сюда, в те времена, когда «Мариной» владел дон Карлуччи. Говорил, что старый синьор всегда угощал его и местных ребятишек сладостями…

Мне на секунду аж страшно стало. Дон Карлуччи, который непонятно когда работал, непонятно когда закрылся, непонятно куда пропал и пропал ли вообще, угощал местных ребятишек сладостями. То есть смекаем, что временная аномалия явно имеет место быть, и почему-то мысли понесли меня к той фантазии, что «Марина» существует в петле, а и есть дон Карлуччи.

Но… не… несостыковок много. Да и потом фантастика в Венеции абсолютно не научная — это я уже уяснил.

— … да и потом, когда мы поженились, Джанфранко часто водил меня сюда. Говорил что именно здесь, за этим самым столиком понял, что Венеция — это не просто город, а живое существо, которое дышит вместе с тобой.

Она замолчала, погладив ладонью стол.

— Это была его последняя воля, синьор Маринари. Он просил, чтобы поминки прошли именно здесь. Не откажите.

И даже если бы я собирался отказать, то на этой ноте обязательно сломался бы. Ну как можно-то? Да и в целом — деловая этика. То хочу, это не хочу — так оно не работает. Ресторан для того и создан, чтобы обслуживать людей во всех их важных жизненных моментах, будь то радость или горе.

— Конечно же, синьора Эрсилия. Сделаю всё, что в моих силах, — кивнул я. — Когда планируется мероприятие?

— Сегодня, — спокойно ответила женщина. — Сразу же после звона колокола Сан-Марко.

Тут я малость опешил. После? То есть с наступлением аномального времени? Интересно… однако переспрашивать я не стал, неучтиво это как-то. Решил после уточнить у Джулии как именно проходят поминки в Дорсодуро.

— Как скажете, синьора, мы будем готовы. Что должно быть на столе?

— Я доверяю вам полностью, синьор Маринари.

— Отлично. А на сколько персон готовим?

— Не знаю, — пожала плечами синьора. — Давайте возьмём в расчёт три сотни человек.

— М-м-м, — и вот тут мне уже пришлось отработать. — Боюсь, «Марина» чисто физически не сможет вместить такое количество людей.

— Сможет, — отмахнулась Эрсилия. — Кто захочет, тот придёт. Джанфранко был уважаемым человеком. Но я в любом случае прошу вас сделать так, чтобы никто не ушёл голодным. Больше лучше, чем меньше. Я за всё заплачу.

Что ж… спорить глупо. Мы ещё пару минут поговорили насчёт её особых пожеланий, а после синьора Эрсилия ушла. Так же тихо и величественно, как и появилась. Я постоял с минутку, прикидывая в голове меню на три сотни персон, а потом рванул к Джулии.

Кареглазка, услышав основные положения нисколечко не удивилась.

— Поминки это серьёзно, Артуро. Это не просто посиделки. Город принимает душу усопшего под свою опеку, и если сделать что-то неправильно, она останется неупокоенной и будет лазать по городу в качестве аномалии.

— Понял, — кивнул я. — Но что насчёт времени? Собираться после звона Сан-Марко как минимум опасно.

— Не сегодня, — отрезала Джулия. — И не им.

Интересно, однако, но на разговоры времени у меня больше не было. Я рванул на кухню, растолкал домовых, и сразу же выкрутил все плиты на максимум — пусть греются. Тут же набрал синьоре Паоле, объяснил задачу и переложил на «Между Булками» всё, что связано с выпечкой.

Дальше я рубил, резал, тушил, варил, пассеровал и метался по кухне, лишь бы успеть до назначенного срока.

Успел.

За пять минут до того, как колокол Сан-Марко прозвонил в первый раз, всё было готово. Закупка завтра будет капитальная, потому что под это дело мне пришлось извести свои припасы, но надеюсь, что дело того стоит.

Колокол прозвонил во второй раз и, наконец, в третий — финальный. Я ждал, когда Джулия как обычно забежит на кухню с круглыми глазами и скажет, что всё опять пошло не по плану, и что срочно нужна моя помощь, но не происходило ровным счётом ничего. В зале было тихо. Никого.

— Джулия? — не дождавшись, я сам вышел в зал. — А что происходит? Они могли перепутать время?

— Ничего они не перепутали, — ответила кареглазка. — Пойдём, — и потянула меня к выходу. — Смотри.

— Ох ты ж…

— Тише, Артуро. Не надо сейчас ничего говорить.

Над Дорсодуро потихоньку сгущались сумерки, но вопреки логике весь район вышел на улицу. Мужчины, женщины, старики, дети — часть из них уже примелькавшиеся в лицо мои постоянники. Они стояли молча, неподвижно. И почти у каждого в руках горела свеча. Маленькие огоньки зажигались один за другим, разгоняя вечерний полумрак.

Воздух стал плотным и вязким, а где-то вдалеке над водой уже начал формироваться привычный мне аномальный туман. Тишина при этом стояла такая, что было слышно, как потрескивают фитили.

Я же смотрел на это море огней, на замерших людей, на туман и постепенно понимал. Кажется, сегодня «Марина» будет работать не только для живых…