Это теперь моя война! Книга 6. Приступить к ликвидации!

Глава 13

Глава 13

8 февраля 1942 года

День

Тяжелые тучи ползли с запада, набухшие влагой, но никак не решавшиеся обрушить ее на землю — снег так и не пошел. Фасады домов на Юбилейной в сером дневном свете выглядели облезлыми. Почему–то жгло глаза, словно кто–то насыпал под веки мелкого песка.

Квартира встретила меня теплом и вкусными запахами — Валуев растопил печь и приготовил завтрак.

— А, вернулся, пионер! — Петр выглянул из кухни, вытирая руки о полотенце. На нем была надета форменная майка, не скрывающая мощные плечи. — Садись, кушать будем. Я успел в магазин за продуктами сбегать. По пути встретил соседку — она выглядела, словно на свиданку собралась — при полном параде, даже какую–то дурацкую брошку на воротник нацепила. Спрашивала про тебя…

На кухонном столе уже стояла сковорода с дымящейся яичницей из десяти яиц, рядом — нарезанная толстыми ломтями колбаса, сыр, хлеб и небольшой глиняный горшочек с квашеной капустой. Запах еды ударил в нос с такой силой, что желудок немедленно скрутило спазмом — я понял, что не ел нормально с прошлого вечера, когда сидел в «Бирхаусе». Аппетит проснулся настолько зверский, что первые несколько минут я только жевал, не в силах говорить.

Валуев, напротив, ел неторопливо, обстоятельно, то и дело поглядывая на меня с каким–то странным выражением — то ли насмешливым, то ли просто любопытным.

— Чего уставился? — спросил я, прожевав.

— Да так, — Петр хмыкнул. — Встретил в магазине одного знакомого. Обершарфюрера Краузе. Так он мне такую занятную историю рассказал, пионер. Прямо анекдот для фронтовой газеты.

— И что же это за история? — спросил я, хотя уже начал догадываться, о чем пойдет речь.

— Да про одного молодого немецкого лейтенанта, — Петр сделал паузу, наслаждаясь моментом. — Который, оказывается, такой герой, каких свет не видывал. Приехал, понимаешь, с фронта, всего пару дней в городе, а уже успел совершить подвиг, о котором всё местное «общество» судачит. — Валуев откинулся на спинку стула, и на его широком лице расплылась довольная ухмылка.

— Ты про Лотту? — спросил я равнодушно, нарезая сыр.

— Про нее, про нее, — Валуев рассмеялся. — Краузе мне полчаса рассказывал, как этот самый лейтенант, высокий, молодой, появился в «Варьете» и первого захода уложил в койку певичку, на которую, по словам Краузе, уже полгода десятки отличных парней облизывались. Но раскрутить на перепихон не смогли, хотя засыпали дорогими подарками.

Он отрезал кусок колбасы, отправил в рот, прожевал, глядя на меня с прищуром.

— И вот теперь, говорит Краузе, весь Минск гудит. Фронтовик приехал и уделал всех тыловиков. Там уже ставки делают, сколько еще девок этот лейтенант в местных борделях перечпокает, раз с такой «звезды» начал.

— Ты вообще к чему всё это рассказываешь? — спросил я, старательно делая вид, что меня это не касается.

— Я думаю, что кто–то замечательно сумел вписаться в рамки «легенды». Теперь никто и не подумает, что этот «герой–любовник» — русский разведчик, — Петр усмехнулся.

— Если мой унтер–офицер сейчас не заткнется, то я отправлю его чистить сортиры в казарме до конца войны! — с улыбкой сказал я, переходя на немецкий.

Валуев захохотал — громко, открыто, так, что стены, казалось, задрожали.

— Ой, не могу, — вытирая выступившие слезы, проговорил он. — Ты бы видел свое лицо, пионер! Прямо как нашкодивший кот, которого за хвост поймали.

— Это была служебная необходимость! Я себе алиби обеспечивал, — буркнул я.

— Ах, необходимость! Алиби… — Петр сложил руки на груди. — С полуночи до пяти утра? Ну, тебя теперь точно никто не заподозрит! Кстати, как тебе эта Лотта? Хороша?

— Тощая, — отрезал я. — Кожа да кости.

— Ладно, хватит шуток, — Валуев посерьезнел. — Давай к делу. Что сказал Вондерер?

Я вытащил из внутреннего кармана сложенные вчетверо листки, которые передал мне майор Абвера в кафе. Положил на стол, придавил краем тарелки, чтобы не свернулись.

— Вот его отчет. Список контрразведывательных мероприятий. Но главное не в этом. Он сказал, что в Минске работают две радиостанции. Которые выходят в эфир почти каждую ночь. И его отдел уже запросил в Берлине пеленгаторы.

Валуев взял листки, развернул, пробежал глазами по строчкам. Быстро оценил объем и ценность информации, поднял на меня глаза.

— И что, по его мнению, это за радиостанции?

— Советские, — я пожал плечами. — Он считает, что в городе работают профессиональные разведчики. Или диверсанты. Специалисты. Говорит, это видно по «почерку» — шифры сложные, радисты грамотные.

Валуев помолчал несколько минут, постукивая пальцами по столешнице.

— Это странно, — сказал он наконец. — Ткаченко, когда инструктировал перед выброской, ни о чем подобном не предупреждал. Говорил, что в Минске есть подполье, но там любители, местные. И радист у них самоучка, без профессиональной подготовки. А тут — сразу две станции.

— Может, за последний месяц что–то изменилось? — предположил я.

— Сомнительно, — Валуев потер переносицу. — Ткаченко — ответственный за всё западное направление в разведотделе, он бы точно знал о любых наших агентах в Минске.

— Но есть еще кое–что интересное, — сказал я. — Вондерер подтвердил слова Хофмайера, что больших наступательных операций на центральном участке весной не будет. Немцы сосредоточатся на юге или на севере.

Валуев кивнул, и лицо его стало жестче.

— Это важнее, чем радиостанции. Если на центральном фронте затишье, значит, наши смогут перебросить резервы под Ленинград или Одессу. Эту информацию надо срочно отправить в Центр. Я составлю шифровку, а ты иди, помойся пока, я «титан» нагрел. А то видок у тебя…

Я поднялся, прошел в ванную. Титан гудел, разогретый до предела, от него шло приятное тепло. Вода оказалась обжигающе горячей, и я буквально погрузился в блаженство, расслабленно вытянув ноги.

— Живой? — спросил Валуев, когда я вышел из ванной, переодетый в чистое белье. — Мне показалось, что ты заснул.

— Шифровка готова? — спросил я.

— Конечно, — Петр кивнул, передавая мне сложенный вчетверо листок из блокнота. — Когда к «Пастору» планируешь идти?

— Прямо сейчас выйду. Сначала к портному заскочу, мундир заберу, потом в аптеку — аспирин попрошу, и только после этих двух мест — отправлюсь к букинисту.

— Молодец, пионер, складно придумал.

На улице по–прежнему было серо и ветрено. Тучи, которые висели над городом с утра, опустились еще ниже, почти касаясь крыш, но снег все еще не шел. Зато ветер усилился — он дул с запада, порывистый, колючий, забирался под шинель, пробирался под мундир, заставлял ежиться и поднимать воротник. Я прошел по Юбилейной до угла, свернул на Фридрихштрассе, внимательно поглядывая, нет ли «хвоста».

Сегодня слежки не было. Или вчерашних профанов сменили профессионалы, и я их не видел. Несколько раз мне казалось, что какая–то тень маячит на периферии зрения и исчезает, стоит обернуться. Но, похоже, это всё нервы. А может, и нет…

Портной Целлер встретил меня на пороге своей мастерской, как старого знакомого. Старик был в рабочем фартуке, с сантиметровой лентой на шее.

— Господин лейтенант! — Целлер просиял, увидев меня. — Я думал, что вы придете завтра. А мундир–то уже готов! Можете примерить!

Он махнул рукой в сторону манекена, на котором висел новенький отглаженный мундир из добротного, но тонкого сукна, со сверкающими галуном погонами и петлицами. Да, в таком «прикиде» было не стыдно показаться в самом высшем местном «обществе», а не только среди унтеров и фельдфебелей.

Я мгновенно скинул прямо на пол старый мундир и осторожно надел новый. А Целлер тут же принялся придирчиво осматривать меня и поправлять каждую складку.

— Отлично сел! — сказал он, сияя от осознания хорошо проделанной работы. — Мне кажется, или чуть свободно в плечах?

— Это даже к лучшему — не люблю скованность, — ответил я, делая махи руками и повороты корпуса, привыкая к обновке.

— Надо перенести на него ваши знаки отличия! Снимите пока, я быстро сделаю дырочки и обметаю их! — предложил Целлер. — Это займет не больше десяти минут.

— Мне некуда спешить, — ответил я, снимая мундир и отдавая его портному.

Целлер улыбнулся, достал из кармана фартука кусочек мела и начал делать пометки на ткани, что–то бормоча себе под нос. Старик не подвел — действительно быстро перенес знаки и медали. Старый мундир аккуратно упаковал в плотную оберточную бумагу и перевязал сверток бечевкой.

— Спасибо, — искренне поблагодарил я. — Сколько я должен?

— С вас двести десять рейхсмарок, — сказал Целлер и вздохнул. — Понимаю, что дорого. Но я использовал лучшее сукно, какое было, а за свою работу почти ничего не взял.

Я отсчитал деньги, положил на стол. Старик поклонился, убрал купюры в ящик.

— Заходите, герр лейтенант, — сказал он на прощание. — Даже без заказа, просто поболтать. Я всегда рад хорошим людям.

Следующим промежуточным пунктом моего маршрута была аптека. Фрау Мюллер стояла за прилавком, перебирая какие–то коробочки, и, увидев меня, подняла голову.

— Герр лейтенант! — она улыбнулась, но в улыбке чувствовалась настороженность. — Вы опять ко мне? Что–то случилось?

— Здравствуйте, фрау Мюллер, — я приветливо кивнул. — Мне нужен аспирин.

— Аспирин, — она повторила, и ее улыбка стала чуть более кислой. — Герр лейтенант, вы же брали целую пачку позавчера.

— Брал, — согласился я. — Но уже всё потратил. После ранения меня постоянно мучают головные боли.

Аптекарша посмотрела на меня, и в ее глазах мелькнуло сочувствие.

— Бедный мальчик, — сказала она тихо. — Война… Она никого не щадит. Подождите минуту.

Она скрылась в подсобке и вернулась с маленькой картонной коробочкой.

— Вот, возьмите. Двадцать пять рейхсмарок, — она протянула мне аспирин. — Я сделаю вам скидку. Скажем, две марки.

— Спасибо, — я, усмехнувшись про себя от ее «щедрости», расплатился, взял коробочку, сунул в карман. — Вы очень добры, фрау Мюллер.

Теперь можно было идти на встречу с «Пастором». Букинистическая лавка под вывеской «Buchhandlung. Antiquariat» встретила меня звяканьем треснутого колокольчика и запахом книжной пыли. На звук из глубины магазина вышел хозяин. Александр Кофманн был в том же костюме, что и позавчера — добротном, но старомодном, при галстуке. Темные глаза — цепкие, внимательные — на мгновение задержались на мне, потом хозяин расплылся в приветливой улыбке.

— Герр лейтенант! — он слегка склонил голову. — Рад вас снова видеть. Чем могу быть полезен?

— Здравствуйте, — я прошел к стойке, оглядываясь по сторонам. В магазине никого не было. — Я уже прочитал «Молодые годы короля Генриха IV». Отличная книга! И вот хочу узнать: есть ли продолжение?

— Продолжение? — «Пастор» сделал задумчивое лицо. — Конечно, есть! Называется «Зрелые годы короля Генриха».

«Пастор» вышел из–за стойки, прошел к стеллажу у дальней стены. Я двинулся следом, и мы остановились в проходе между двумя высокими шкафами, где нас не было видно ни от входа, ни от окна.

— Есть что передать? — спросил он вполголоса, продолжая делать вид, что ищет книгу на полке.

Я достал из нагрудного кармана сложенный в несколько раз листочек с шифровкой и сунул его в протянутую ладонь Кофманна.

— Хорошо, — «Пастор» убрал бумажку во внутренний карман пиджака. — Что–то еще?

— У меня появился вопрос, — я помолчал, прислушиваясь — не скрипнет ли дверь, не раздастся ли шагов. — От моего источника поступила информация, что в Минске работают две радиостанции. Выходят в эфир почти каждую ночь. Абвер уже запросил пеленгаторы.

Кофманн перестал делать вид, что ищет книгу. Он выпрямился, повернулся ко мне, и в его темных глазах появилось напряжение.

— Две станции? — переспросил он тихо.

— Две. Регулярный выход в эфир, сложные шифры, профессиональные радисты. Так сказал мой источник.

— Вашему источнику можно доверять? — уточнил Кофманн.

— Вполне, — кивнул я.

«Пастор» задумался, его лицо стало жестче.

— Я не знаю ни о каких двух станциях, — сказал он через пару минут. — У нас есть одна радиостанция. И она выходит в эфир нерегулярно. Максимум раз в неделю, обычно реже. Связь только для подтверждения нашей активности.

— Вы уверены?

— Абсолютно, — голос «Пастора» был твердым, но в нем чувствовалось что–то — может быть, усталость, может быть, раздражение. — Я лично контролирую работу радиста. Никакой второй станции у нас нет.

— Может быть, в городе работает параллельная сеть? — спросил я. — Группа, о которой вы не знаете?

«Пастор» покачал головой.

— После январских арестов, — сказал он, и его голос стал глуше, — подполье в глубоком кризисе. Мы потеряли очень многих. Сейчас в городе остались только небольшие группы. Никакой диверсионной работы они не ведут. И уж тем более у них нет радиостанций.

Он замолчал, устало провел рукой по лицу — жестом человека, который слишком долго живет на пределе. В магазине было тихо, только где–то за окном завывал ветер.

— Я опрошу своих людей, — сказал он наконец. — Может быть, кто–то что–то знает. Но, честно говоря, я не надеюсь.

— Как бы там не было, но когда прибудут пеленгаторы, вы можете попасть под раздачу вместе с этими таинственными «скрипачами»! — сказал я, — вам надо будет постоянно менять места «концертов», иначе…

— Я понимаю, — «Пастор» кивнул. — Мы будем осторожны.

— Мне пора, — сказал я. — Давайте книгу.

— О, прошу прощения, вот она! — «Пастор» снова стал любезным хозяином букинистической лавки, протянув мне толстый том в картонном переплете — «Зрелые годы короля Генриха IV», — с вас пять рейхсмарок, господин лейтенант.

Я отсчитал деньги, положил на стойку, вышел на улицу. Ветер усилился. Тучи опустились совсем низко, и город казался каким–то придавленным, замершим в ожидании снегопада, который все никак не начинался. Я прошел квартал, второй, третий, проверяя, нет ли слежки, но снова никого не обнаружил.

Дома меня с нетерпением ждал Валуев. Он сидел на кухне, бездумно, не читая, листал вчерашнюю немецкую газету. Увидев меня, поднял голову.

— Ну?

Я сел напротив, положил на стол книгу.

— Передал.

— Про станции спросил?

— Он сказал, что у них всего одна, выходит не чаще одного раза в неделю. О второй ничего не знает. Сказал, что подполье сейчас после январских арестов активной работы не ведет.

— Кто же это может быть? — Петр покачал головой, встал, подошел к окну, выглянул на улицу. Потом вернулся, сел напротив. — Давай рассуждать логически. Вариант первый: Вондерер врет. Зачем? Чтобы показать, что он ценный источник? Чтобы мы больше его ценили? Или чтобы спровоцировать нас на какие–то действия? Может быть, он хочет, чтобы мы вышли на связь с этими радистами и попали в ловушку?

— Маловероятно. Если он нас сдаст, то сам погибнет. Он это понимает, — ответил я. — К тому же для нашего уничтожения можно было придумать историю попроще.

— Второй вариант: в городе работают какие–то неизвестные нам разведгруппы, НКВД или армейские, — продолжил Петя. — Допустим, они изначально заточены под автономную работу. В разведке такое бывает. Разные группы, разные подчинения, разные задачи.

— Ерунда! — уверенно ответил я. — Если бы в Минске были другие группы, Ткаченко предупредил бы нас перед заброской. К тому же — что это за автономка такая, если они каждую ночь шлют кому–то сообщения.

— Согласен, — кивнул Валуев. — Отметаем. Третий вариант: это провокация немецких спецслужб. Немцы сами запустили липовые радиостанции.

— С какой целью? — спросил я.

— Создать видимость активности. Может быть, у них там какой–то план, — Петя пожал могучими плечами.

— Но тогда Вондерер, как наш агент, предупредил бы об этом, — сказал я. — Если бы знал, конечно. А он по должности обязан это знать — он в Минске главный представитель Абвера.

— Как–то странно выходит, не находишь: ни наши, ни немцы про эти радиостанции не знают, — Петя задумчиво потер переносицу. — А может в городе работает третья сторона?

И тут в моей голове что–то щелкнуло. Какая–то деталь, которая до этого висела в воздухе, не находя себе места, вдруг встала на свое законное место. Третья сторона, значит… Я вспомнил ресторан «Норд». Тот вечер, когда поцапался там с Вондерером. И человека в дорогом гражданском костюме, с ярким галстуком, за который я мысленно окрестил его «стилягой». Лицо этого мужчины показалось мне знакомым, но я никак не мог вспомнить, где и при каких обстоятельствах его видел.

— Петя, пару дней назад я видел в «Норде» мужика в штатском, который пялился на меня, а потом резко свалил, — сказал я медленно.

— Ну, и чего? — Валуев нахмурился.

— Я только что вспомнил, где и когда я его видел!

— Где? — с нарастающим интересом спросил Валуев.

— На хуторе Врадиевка, в сентябре прошлого года.

— Это тот самый, где мы банду националистов зачистили, которые красноармейцев заманивали, а потом вязали и немцам сдавали? — уточнил Валуев, его широкое лицо стало жестким, глаза сузились.

— Да, верно.

— И кем он там был? — спросил он тихо. — Стоп… Погоди–ка, я, кажется, догадался: тот странный гость? Который в отдельной комнате ночевал? В батистовой рубашке и шелковых кальсонах?

— Да, это он! — подтвердил я. — Те же черты лица, но сейчас он без усов!

У того мужика, кроме дорогого нижнего белья, была еще куча «странностей», с которыми нам тогда некогда было разбираться: два охранника, кучер с бричкой, юный любовник мужского пола и редкая модель пистолета под подушкой — тот самый «Браунинг Хай Пауэр», который я сейчас таскал в кармане брюк.

— Но это невозможно, — медленно произнес Валуев. — Ты же его убил. Своими руками.

— Верно — ударил ножом в горло, — я кивнул. — И хату мы потом сожгли. Дотла.

— Тогда как он мог оказаться в Минске? — Петр нахмурился. — Может, ты обознался? Мало ли похожих лиц?

— Я не обознался, — сказал я твердо. — Такие лица не забываются. Возможно, он только потерял сознание, а потом очухался и выполз из горящей хаты. Мы могли это не увидеть — было темно и мы поисками красноармейцев занимались.

Валуев подошел к окну, посмотрел на улицу. Снег наконец–то пошел — крупные, тяжелые хлопья падали на подоконник, таяли, оставляя мокрые следы.

— Если он выжил, — сказал Петр, не оборачиваясь, — и если он сейчас в Минске, то кто он и что ему здесь нужно?

— Не знаю, — я покачал головой. — Но если это он, то он не просто так здесь появился. У него было дорогое оружие, хорошая одежда, профессиональная охрана. На хутор его привезли на бричке. Это явно не простой человек.

— Да, оружие у него было дорогое — «Браунинг» канадского производства? — спросил Валуев, оборачиваясь.

Я машинально коснулся кармана брюк, где лежал пистолет.

— Точно — канадский, производства 1939 года. Я его забрал.

— Канадский, — Валуев повторил задумчиво. — А Канада — это…

— Британская империя, — закончил я за него.

Мы посмотрели друг на друга. В кухне было тихо, только печь потрескивала дровами, да за окном шуршал по стеклу мокрый снег.

— Неужели англичанка гадит? — спросил Валуев с какой–то странной усмешкой.

Я не ответил. Я смотрел в окно, где за серой пеленой снегопада угадывались очертания городских крыш, и думал о том, что война, которую мы ведем, гораздо сложнее, чем я себе представлял. Мы думали, что воюем только с немцами. А может быть, не только с ними. Но и с теми, кто прикидывается союзником.

— Вечером зайду в «Норд», поговорю с Вондерером, — сказал я. — Прикажу найти и проверить этого типа.

— Думаешь, он еще в городе?

— Даже если успел сбежать — он все равно оставил следы — когда проходил регистрацию в комендатуре при въезде. Найдем! — я усмехнулся. — Куда он денется.

Валуев кивнул, подошел к печи, подбросил дров. Огонь весело загудел, отбрасывая на стены оранжевые блики.

— Ладно, — сказал Петр, прикрывая дверцу топки. — Разберемся! А сейчас — отдыхай. Вечером предстоит работа.

Я кивнул, поднялся, пошел в комнату, снял новенький мундир. Но спать не хотелось. Я сел на кровать, достал из кармана ставший привычным «Браунинг», повертел в руках. Действительно, весьма редкий трофей. Снег за окном падал все гуще, и город погружался в белую, тихую, обманчиво мирную тишину. Я сунул пистолет под подушку и прилег, бездумно пялясь в потолок. И уже через пару минут незаметно заснул.