Это теперь моя война! Книга 6. Приступить к ликвидации!

Глава 3

Глава 3

4 февраля 1942 года

Вечер

Я спустился на низкий перрон по ступенькам вагона, густо покрытым черной копотью. Паровоз в голове состава издал громкий звук, похожий на полустон–полувсхлип какого–то большого зверя. Тусклые фонари едва разгоняли мрак. Пахнуло ледяным воздухом, угольной гарью и еще чем–то неуловимо чужим, немецким — вроде одеколона «Кёльниш Вассер». Вокзал оказался огромным, с высокими колоннами и лепниной под потолком. Над главным входом, там, где раньше висел портрет товарища Сталина, теперь красовался огромный флаг со свастикой, подсвеченный прожектором. Полотнище тяжело хлопало на ветру, словно живое.

— Красиво устроились, — тихо, почти беззвучно, одними губами, произнес Петр по–русски, глядя на флаг.

Мы смешались с толпой, вытекающей из вокзала. Людей было много — военные в серо–зеленых шинелях, чиновники в штатском с портфелями, и даже несколько женщин в меховых шубках и шляпках, которые выглядели на общем фоне абсолютно противоестественно, как инопланетянки. Немки шли, с любопытством оглядываясь по сторонам, громко смеясь, разговаривая между собой на берлинском диалекте, и я понял — они, скорее всего, жены офицеров, приехали навестить своих благоверных в далекой «варварской стране».

У выхода в город именно нас с Петей выловил патруль. Чем–то мы «приглянулись» немолодому фельджандарму с горжетом на груди, в сопровождении двух молодых автоматчиков. При этом солдатики скользнули по нам равнодушными взглядами, а вот старший патруля, увидев нашу парочку, «сделал стойку», как охотничий пёс.

— Документы! — вроде бы лениво бросил унтер, когда мы проходили мимо.

Я молча достал «зольдбух», протянул, Петя повторил мои действия. Фельджандарм довольно долго рассматривал удостоверения, а потом спросил:

— Давно с фронта?

— С фронта — больше месяца, а из госпиталя только утром выписались! В Минск приехали в отпуск после ранения, — ответил я. — Как догадались, что мы фронтовики?

— Здесь офицеры носят фуражки, а вы, лейтенант, в кепи! — сказал унтер, возвращая нам «зольдбухи» и козыряя. — Первым делом вам надо отметиться в комендатуре.

— А где она находится? — спросил Валуев.

— Идите вот по той улице, — унтер пальцем ткнул в начало довольно широкого проспекта. — Это Кайзерштрассе. Вам нужен дом семь, он с правой стороны. Не промахнетесь — там повсюду таблички с указателями висят.

Козырнув, фельджандарм повел своих подчиненных в поисках новой добычи.

Мы вышли на Кайзерштрассе, бывшую улицу Ленина. Здесь было по–настоящему людно. Стояли ряды легковушек, от «Мерседесов» до «Хорьхов», грузовики «Опель–блиц», мотоциклы с колясками. Дома, когда–то красивые, с лепниной и балконами, несли на себе следы войны: выбитые окна, заколоченные фанерой, ободранная штукатурка. Но тротуары были расчищены от снега, и по ним неторопливо фланировала «публика»: офицеры, унтера, просто солдаты. Многие с женщинами. Женщины были разные — некоторые одеты вызывающе ярко, накрашены, с химической завивкой, в туфлях на каблуках, которые цокали по обледенелым плитам. Другие — скромнее, в платках, но тоже с каким–то странным выражением на лицах — не то подобострастным, не то деловитым.

Военные и их спутницы громко переговаривались, ржали во весь голос, курили. В общем, вели себя как хозяева. Местные жались к стенам, торопливо проскальзывали мимо, стараясь не смотреть по сторонам. Но были и другие. Мне на глаза попался мужчина в дорогом драповом пальто с бобровым воротником, в каракулевой шапке, с тростью с серебряным набалдашником. Он разговаривал с каким–то офицером, улыбался, похлопывал его по рукаву. Рядом переминалась с ноги на ногу его спутница — молодая женщина в ярко–синем берете и длинном пальто с лисьим мехом.

Работали какие–то магазины — с вывесками на немецком. Из пекарни пахло свежим хлебом, а из кафе, двери которой «украшала» табличка «Nur für Deutsche», завлекательно благоухало настоящим кофе, и доносился женский смех и звон посуды.

— Как на Липовой улице в Берлине, честное слово, — довольно громко, чтобы услышали окружающие, сказал Петр. — Культурная жизнь!

Несколько проходящих мимо немцев оглянулись и улыбнулись при виде «фронтовика, только вчера 'вылезшего из окопа». Но улыбнулись совершенно беззлобно, словно при виде какой–то милой экзотической зверюшки.

— А ты думал, здесь будет как в деревне, — ответил я так же громко. — Немцы принесли порядок в эту глухомань.

Как нас и предупреждал фельджандарм, на углах домов висели указатели: «Zum Bahnhof» — к вокзалу, «Zur Kommandantur» — к комендатуре, поэтому найти нужное нам место не составило большого труда.

Комендатура разместилась в бывшем Горкоме — массивном здание из темно–серого камня, с высокими окнами и колоннами. Над входом — традиционный флаг со свастикой, у дверей — два часовых в касках, с винтовками.

— Пришли, — зачем–то сказал Петр, констатируя очевидное.

Я удивленно покосился на товарища — похоже, что через каменную маску спокойствия, все–таки пробилось нервное напряжение от пребывания в логове врага, в окружении этих двуногих мразей.

Мы поднялись по широким ступеням, мимо часовых, которые даже не шелохнулись, и вошли внутрь. В вестибюле было тепло и светло. Горели яркие электрические лампы под высоким потолком. Пахло мастикой для паркета, и той особенной, канцелярской затхлостью, которая бывает в любых присутственных местах, независимо от страны и власти. Справа находилось окошко с надписью «Ordonnanzoffizier». За окошком сидел пожилой фельдфебель в очках с тонкой оправой и перебирал бумажки.

— Добрый вечер, — я подошел к нему. — Нам нужно отметиться. Мы только что прибыли в отпуск.

Фельдфебель поднял голову, глянул на нас поверх очков. Взгляд у него был предельно равнодушный.

— Документы, отпускные предписания, — сказал он скрипучим голосом.

Мы протянули бумаги. Фельдфебель долго их изучал, сверял с какими–то списками, потом поставил печать в специальную графу.

— Отдел расквартирования, второй этаж, комната двадцать семь, — сказал он, возвращая документы. — Получите ордер на жилье.

— Благодарю, — кивнул я.

Мы поднялись на второй этаж. Коридоры здесь были длинные, с высокими потолками, покрытые старыми красными ковровыми дорожками. У каждой двери — табличка с названием отдела на немецком. Двадцать седьмая комната оказалась в самом конце коридора. Мы постучали, вошли.

В комнате сидел молодой лейтенант с бледным, прыщавым лицом и усталыми глазами. Перед ним на столе стояла длинная коробка с рядами картонных карточек.

— Лейтенант Вернер Шварц, унтер–офицер Клаус Беккер, — представился я. — Прибыли в отпуск после ранения. Нужно жилье.

Лейтенант взял наши отпускные удостоверения, долго их изучал, потом принялся перебирать карточки в коробке.

— Есть свободная квартира на Юбилейной, тринадцать, квартира пять. Второй этаж, гостиная, две спальни, кухня, ванная. Печное отопление, дрова в подвале. Район приличный, недалеко от центра, — с интонацией профессионального риэлтора сказал немец, вопросительно посмотрев на меня.

Я кивнул, соглашаясь, он выписал ордер, поставил печать, протянул мне.

— Распишитесь в получении. Вот ключ. Комендантский час с десяти вечера до шести утра. После десяти — только по спецпропускам. За нарушение — гауптвахта, в лучшем случае. А в худшем — патрули стреляют без предупреждения. Особенно ночью. Будьте осторожны.

— Благодарю, — я взял ордер и ключ.

Мы уже собрались уходить, когда дверь распахнулась, и в комнату вошел гефрайтер — молодой, подтянутый, с цепким, внимательным взглядом. Он окинул нас цепким взглядом и медленно произнес:

— Добрый вечер, герр лейтенант. Вы только что с поезда?

— Да, — ответил я, внутренне напрягаясь. — А в чем дело?

— Гауптман Функ настоятельно просит вас зайти для уточняющей беседы, — гефрайтер говорил вроде бы вежливо, но сразу стало понятно — от такого приглашения не отказываются.

Имя Функа мне было знакомо после чтения материалов при подготовке к операции. Он был контрразведчиком, заместителем Вондерера. Надо же, первый же день, первый час в Минске — и уже вызов. Петр стоял рядом, невозмутимый, как скала. Но я заметил, как у него чуть дрогнул уголок рта.

— Для уточняющей беседы? — переспросил я, изображая легкое недоумение. — Мы только что прибыли, устали. Какие могут быть уточнения?

— Обычная беседа, герр лейтенант, — гефрайтер натянуто улыбнулся. — Она не займет много времени. Пройдемте, это здесь рядом, в соседнем крыле.

— Хорошо, — ответил я, с тяжким вздохом. — Ведите.

Мы прошли по длинному коридору и поднялись на третий этаж. Здесь обстановка было скромнее — отсутствовали ковровые дорожки и дверные полотнища были сделаны из более дешевого дерева. Гефрайтер постучал в одну из дверей, приоткрыл ее и доложил:

— Герр гауптман, лейтенант Шварц и унтер–офицер Беккер по вашему приглашению.

— Впусти, — раздался из–за двери глухой голос.

Кабинет был довольно большим, обставленным с той тяжеловесной основательностью, которую немцы называют «грюндерцайт». Массивный дубовый стол, тяжелые кресла с высокими спинками, книжный шкаф, набитый папками. На стене — портрет фюрера и большая карта Белоруссии с пометками. За столом сидел человек в форме с погонами гауптмана, лет сорока, лысоватый, с аккуратными усиками и водянисто–голубыми глазами за стеклами пенсне на черном шнурке. Он не встал, не протянул руки. Просто кивнул на стулья перед столом.

— Садитесь, господа.

Мы осторожно присели. Гауптман Функ сложил руки на столе, внимательно посмотрел на меня, потом на Петра. Взгляд у него был тяжелый, липкий, словно он ощупывал нас, прикидывал на вес.

— Документы, — коротко сказал он.

Я в сотый раз за этот долгий день достал «зольдбух» и отпускное удостоверение, Петр — свои бумаги. Функ взял их, поправил пенсне и начал изучать. Долго, въедливо, перелистывая каждую страницу, сличая фотографии с оригиналами. В кабинете стояла тишина, нарушаемая только тиканьем настенных часов и шелестом бумаг.

— Лейтенант Вернер Шварц, — наконец произнес Функ, не поднимая глаз. — Родился в Торгау. Саксония. Двадцать шестого марта тысяча девятьсот двадцать первого года.

— Так точно, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Торгау, — Функ поднял на меня глаза. — Красивый город. Я там был проездом несколько лет назад. Эльба, старый замок… Вы, наверное, хорошо знаете свой город?

— Конечно, герр гауптман, но не готов водить по нему экскурсии, — я позволил себе легкую, извиняющуюся улыбку. — Я уехал оттуда в тридцать девятом, поступил на службу. А до того… ну, школа, спортплощадка, пивная, где мы собирались с друзьями. Обычная жизнь.

— А как называлась пивная? — спросил Функ, впиваясь в меня взглядом.

— «Золотой лев», — с легкой ноткой ностальгии в голосе ответил я. — Хозяйку звали фрау Хельга, толстая такая, добрая. Она всем военным, посетившим ее заведение, наливала по кружке бесплатно. Правда, всего по одной.

Функ чуть заметно улыбнулся уголком губ.

— А церковь в Торгау? — спросил он. — Как она называется?

— Главная? — я сделал вид, что задумался. — Городская кирха Святой Марии. А есть еще замковая капелла, но она поменьше. В кирху мы ходили на рождественскую службу. Мать любила, чтобы всей семьей.

Функ кивнул, перевел взгляд на документы Петра.

— Унтер–офицер Клаус Беккер. Штутгарт. Тысяча девятьсот пятнадцатого года рождения.

— Так точно, — Петр говорил с легким, мямлящим швабским акцентом.

— Штутгарт, — Функ снова посмотрел на меня, потом на Петра. — Виноградники, холмы. Вы, наверное, скучаете по родине, Беккер?

— Скучаю, герр гауптман, — Петр печально вздохнул, и вздох получился очень натуральным. — Особенно по швабским клецкам, которые моя матушка готовила. Здесь, в России, такого нет.

— А на какой улице вы жили в Штутгарте, Беккер? — продолжил допытываться Функ.

— На Хауптштрассе, тридцать два, — Петр ответил мгновенно. — Рядом с рыночной площадью. Дом такой старый, с лепниной. Его еще при отце последнего кайзера построили.

— А магазин на углу? — Функ не отставал. — Напротив вашего дома. Что там было?

— Там была булочная, — Петр улыбнулся, словно вспоминая приятное. — Хозяина звали Хельмут Зауэр. Он пек такие крендели с солью и тмином, что пальчики оближешь. Я каждое утро бегал туда за свежим хлебом. А после войны, если бог даст, опять зайду.

— Конечно зайдете, Беккер, — сказал Функ, откладывая документы в сторону. — Еще вопрос, господа. Ваша дивизия, двести двадцать седьмая пехотная. Где она формировалась?

— В Мюнстере, — ответил я. — В апреле сорок первого.

— Командир полка? — Функ смотрел на меня в упор.

— Оберст Фридрих Вильгельм фон Лютцов, — отчеканил я. — Погиб под Ярцево. Командование принял майор Штубер, но его тоже подстрелили… — я сделал паузу, опустил глаза. — Тяжелое ранение, эвакуирован в тыл. Не знаю, выжил ли.

— А командир вашей роты? — продолжал Функ.

— Гауптман Курт Майер, — ответил я. — Погиб на моих глазах. Мы его похоронили на окраине деревни Скачково, у старой березы. Земля была мерзлой, лопата с трудом ее брали.

Функ удовлетворенно кивнул. Он задал еще несколько вопросов — про школу, про первых учителей, про то, в каком полку служили отцы. Мы отвечали легко, без запинки. Легенды были выучены назубок, каждая мелочь, каждая деталь — вплоть до кличек соседских собак и сортов пива, которое подавали в местных пивных.

Функ выслушал наши ответы, снял пенсне, неторопливо протер стекла специальной замшевой тряпочкой, и после длинной паузы сказал:

— Что ж, господа, беседа окончена. Извините за беспокойство, но служба есть служба. Сами понимаете, мы должны быть бдительны.

— Мы понимаем, герр гауптман, — ответил я. — Вы делаете свою работу. Я бы на вашем месте тоже проверял каждого.

— Рад, что вы правильно относитесь к моей работе, Шварц, а то некоторые фронтовики начинают тут… корчить каких–то важных птиц, словно участие в боевых действиях дает им некое преимущество! — Функ встал, давая понять, что аудиенция окончена. — Желаю хорошо отдохнуть в Минске. Город, в общем–то, приличный. Есть рестораны, казино для офицеров, даже кинотеатр работает. Но будьте осторожны, не ходите в одиночку после наступления темноты по окраинам. И неукоснительно соблюдайте комендантский час.

— Благодарим за заботу, — мы встали, щелкнули каблуками.

Мы спустились по лестнице, вышли на улицу. Морозный воздух ударил в лицо, и я только сейчас понял, как сильно вспотел за этот час в кабинете Функа.

— Похоже, что главную проверку «при входе» мы прошли, — тихо, почти беззвучно, сказал Петр, когда мы отошли от комендатуры на безопасное расстояние. — Я уж думал, что этот гад нас на чем–нибудь подловит.

— А вот хер ему! — ответил я с нервным смешком. — Но тварь он, конечно, первостатейная, всю душу из меня вынул.

Юбилейная улица, где нам выделили жилье, находилась в центре, недалеко от того места, где в моем времени будет площадь Победы. Здесь было потише и менее людно, чем на Кайзерштрассе, зато на глаза стали попадаться немецкие парные патрули, стоящие, как мне показалось, через каждые двести–триста метров. Нас не останавливали, документы не проверяли, лишь провожали взглядами.

Дом номер тринадцать оказался большим, пятиэтажным, из красного кирпича, с аркой во двор. Правое крыло здания зияло черными провалами выбитых окон, стена была вся в сколах от осколков — следы июньских бомбежек сорок первого. Кое–где стекла заменили фанерой, наспех выкрашенной темно–серой краской.

Мы вошли в подъезд. Здесь было довольно чисто, но слегка попахивало кошачьей мочой и чем–то кислым. Дверь «нашей» квартиры находилась на втором этаже, обитая черным дерматином, с бронзовой табличкой номера, и следами от содранной таблички большего размера — видимо, с фамилией прежних владельцев. Петр достал ордер, сверил с номером на двери, кивнул. Я достал ключ и открыл дверь.

В прихожей было темно и холодно, пахло затхлостью и запустением. Петр чиркнул спичкой, осветил помещение, нашел на стене выключатель, щелкнул рычажком. Под потолком загорелась тусклая лампочка под стеклянным абажуром.

Мы огляделись. Прихожая была большая, с вешалкой у стены и старым комодом. На комоде стояла ваза — пустая, с отбитым краем. На стене висело зеркало в тяжелой деревянной раме, треснувшее наискосок. Мы прошли в комнату и зажгли большую хрустальную люстру. Правда, из десяти лампочек на ней горели всего три. Гостиная оказалась квадратной, площадью метров под тридцать, с высоким лепным потолком и огромным окном, выходящим во двор. Мебель — тяжелая, добротная: массивный диван с высокой спинкой, кресла, высокий шкаф–сервант с фарфоровой посудой за застекленными дверцами, круглый обеденный стол. На стене напротив — большой «восточный» ковер. И прямо на нем множество фотографий, висящих плотно, рамка к рамке.

Я подошел к стене и присмотрелся. Первым бросился в глаза носатый мужчина в пиджаке и галстуке, с усами, очень серьезный. А рядом — миловидная черноволосая женщина в шляпке, с младенцем на руках. На другой фотке — дети, мальчик и девочка, погодки, лет десяти–двенадцати, в школьной форме, с портфелями. У девочки огромный белый бант. На самом большом портрете — вся семья: муж, жена, трое детей. Все улыбаются. Судя по ярко выраженной внешности — евреи.

Я смотрел на семейный портрет, и внутри поднялось что–то тяжелое, давящее. Где они теперь? В гетто? В расстрельном рву? Или, может быть, успели уйти, эвакуироваться? Но если бы успели — забрали бы фотографии. Такие «реликвии» не бросают.

У меня перехватило горло, и я отошел к окну. За стеклом виднелся темный заснеженный двор.

— Готово, — раздался голос Петра из другой комнаты. — Чисто. Прослушки нет.

Я прошел в спальню. Здесь стояла широкая кровать с никелированными шишечками, платяной шкаф, трюмо с треснутым зеркалом. И деревянная колыбелька у стены.

Петр стоял у стены, зачем–то приложив к ней ухо и слегка постукивая по обоям кончиками пальцев.

— Стены толстые, соседи наши разговоры не услышат, — сказал он. — Но на всякий случай будем осторожны.

Он отлип от стены и показал на вторую дверь.

— Там ванная и уборная, а дальше по коридору — вторая спальня, с двумя кроватями, видимо, детская.

— Здесь жила еврейская семья с тремя детьми, — я кивнул в сторону гостиной, на фотографии. — Похоже, что сбежать они не успели — нет следов сборов в дорогу, все вещи на местах.

Петр прошел в гостиную, снял одну из рамок, повертел в руках.

— Оставим всё, как есть, — сказал он жестко. — Ничего не будем трогать. Если кто–нибудь спросит, скажем, что нам плевать на чужие фотографии.

Валуев повесил рамку обратно, тщательно выровнял.

— Не смотри на них, Игорь, — сказал Петя тихо, по–русски. — Не смотри. Работай.

— Наоборот, надо смотреть! — ответил я. — Да, это тяжело. Но мы должны знать ради кого работаем — ради спасения таких же советских людей, которые, в отличие от этой семьи, до сих пор живы.

Во входную дверь постучали. Три раза, громко, настойчиво. Мы переглянулись. Петр мгновенно оказался у стены, справа от двери, а моя рука скользнула в карман брюк, привычно нащупывая «Браунинг». Я шагнул в прихожую.

— Кто там? — спросил я по–немецки.

— Соседка! — из–за двери раздался женский голос, говорящий по–немецки с сильным акцентом. — Откройте, герр офицер, я пирог принесла!

Я вопросительно посмотрел на Петра. Тот кивнул, и я открыл дверь.

На пороге стояла женщина. Лет сорока, полная, краснощекая, в цветастом фланелевом халате, поверх которого был накинут пуховый платок. В руках она держала блюдо, накрытое белым полотенцем, от которого вкусно пахло сдобой. Лицо у нее было круглое, добродушное, с маленькими, любопытными глазками, которые так и бегали по мне, по прихожей, по Петру, появившемуся в дверях спальни.

— О, господи! — всплеснула она руками, увидев Петра. — Какой большой! Настоящий германец! А я думала, тут один офицер, а их двое! Ну, здравствуйте, здравствуйте, соседи!

Она говорила по–немецки, но с таким чудовищным акцентом, что я с трудом разбирал слова.

— Добрый вечер, фрау… — начал я.

— Пани Ядвига! — перебила она меня. — Я пани Ядвига. Живу рядом с вами, квартира шесть. Я работаю в комендатуре машинисткой и мне сказали, что в пустующую квартиру заедет молодой офицер. А новые жильцы — это хорошо, это порядок, это не какие–нибудь… — она понизила голос и оглянулась, словно боялась, что ее услышат. — Не те, кого выселили. А приличные люди, офицеры! Вот, я пирог испекла, с капустой и яйцом. Кушайте на здоровье!

Она бесцеремонно сунула мне в руки тарелку и шагнула внутрь, протискиваясь мимо меня в прихожую.

— Ой, а у вас тут и не топлено! — воскликнула она, оглядываясь. — Холодно, как на улице! Вы печку топили? Нет? А дрова есть? В подвале дрова, берите, там много, прежние хозяева заготовили, да не пригодилось им, — она хихикнула, и в этом смешке мне послышалось что–то нехорошее. — Вы берите, берите, не стесняйтесь. Это теперь всё наше, немецкое.

Она по–хозяйски прошла в гостиную, оглядела комнату.

— А мебель хорошая, — одобрительно сказала она. — Эти, — она махнула рукой куда–то в сторону фотографий, — они хорошо жили. Муж у нее был большой начальник в горсовете. И где теперь они? — она снова хихикнула.

Она говорила и говорила, не умолкая, перескакивая с темы на тему. Я стоял и слушал, чувствуя, как внутри закипает глухая, тяжелая злоба. Петр стоял в дверях, невозмутимый, как скала, но я знал — он тоже все слышит, тоже все понимает.

— А вы надолго к нам? — спросила пани Ядвига, остановившись и уставившись на меня своими любопытными глазками. — В отпуск? Раненые? Ой, бедненькие! Война — это такое горе, такое горе! Мой отец, царство ему небесное, тоже воевал, только в ту войну, еще при кайзере под Танненбергом русских бил. Моя матушка — полячка, а отец — германец. Он в германской армии унтер–офицером служил. А теперь вы русских бьете, и правильно! Зверье они, что с них взять. Я это точно знаю — двадцать лет в этой проклятой стране прожила. Каждый день освободителей ждала, и вот пришла, наконец, доблестная германская армия!

— Фрау Ядвига, — перебил я ее, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Мы очень благодарны за пирог. Но мы только с дороги, устали, хотим отдохнуть.

— Ах да, да, конечно! — спохватилась она. — Я понимаю, я понимаю. Отдыхайте, отдыхайте. А если что надо — спрашивайте. Я тут всё знаю, всех знаю. Мне сам комендант говорит: «Ядвига, ты наша главная помощница!» — она снова захихикала. — Я в комендатуре работаю, машинисткой. Документы печатаю, приказы, всё такое. Если надо что — подскажу, помогу. Мы ж теперь соседи, свои люди. Ну, отдыхайте, отдыхайте. Завтра зайду, может, еще чего вкусненького принесу. Спокойной ночи!

Она наконец покинула квартиру, я тщательно закрыл за ней дверь и, прислонившись спиной к стене, закрыл глаза. Пирог в моих руках все еще пах сдобой, но запах этот казался сейчас тошнотворным.

— Сука, — тихо, одними губами, сказал Петр. — Какая же сука.

— Работает в комендатуре, — ответил я. — Машинистка. Имеет доступ к документам. При этом безмерно болтлива. Через нее можно узнать много полезного.

— Да, согласен, она нам пригодится, — обреченно вздохнул Петр. — Надо быть с ней поласковей. Ладно, давай ужинать. Пирог есть, а чай?

Я прошел на кухню. Маленькая, но уютная комнатка с окном во двор. Плиты нет, вместо нее — воняющий керосином примус. Глубокая чугунная раковина с одним краном. И огромная дровяная водонагревательная колонка в углу. Петр прошел за мной, осмотрел колонку, зачем–то пощупал трубы.

— Завтра дров натаскаем, вымоемся, — сказал он, приступая к осмотру шкафчиков. — А вот и чай!

Он достал маленькую жестяную баночку, налил воды из–под крана в большой медный чайник, ловко зажег примус. Я наконец поставил на стол блюдо, которое так и держал в руках, снял полотенце. Пирог был красивый, с румяной корочкой. Я достал из рукава свой боевой нож и разрезал подарок «доброй соседки», положив по куску на тарелки с голубенькими цветочками, которые нашел в кухонном шкафу. Петя насыпал заварку прямо в кружки и залил ее кипятком.

— Приятного аппетита, — сказал товарищ, усаживаясь на табуретку.

Мы ели молча. Пирог оказался вкусным — тесто тонкое, начинки много. Но каждый кусок вставал поперек горла. Однако здоровые молодые организмы взяли своё — мы смели угощение до последней крошки.

После ужина Петр обошел квартиру еще раз, тщательно проверил все углы, заглянул за шкафы, под кровать. Потом достал из кармана «Вальтер» и положил его под подушку на кровати в детской, которая стояла ближе к окну.

— Будем спать по очереди, — сказал Петр. — Ты отдыхаешь первым. Через четыре часа сменю.

— Добро, — ответил я.

Я лег на кровать, не раздеваясь, только снял сапоги и шинель. Пружины жалобно скрипнули подо мной. В комнате было холодно — печь не топили, и мороз пробирался сквозь щели в окнах. Петр сел в кресло в гостиной, развернув его так, чтобы одновременно видеть входную дверь и окно. Положил на колени «Парабеллум», и замер, превратившись в каменное изваяние.

Я закрыл глаза, прокручивая в голове события этого длинного дня, начиная от прыжка с парашютом до визита говорливой соседки. Где–то вдали, на улице, прогрохотал грузовик, потом все стихло. Тишина давила на уши так, что звон в них казался оглушительным. В ней чудились шаги, шепот, чье–то дыхание за стеной. Но это всё было лишь игрой воображения, фантомами, которые выдавал уставший от избытка впечатлений и постоянного стресса мозг. Я заставил себя расслабиться, дышать ровно и внезапно для самого себя провалился в глубокий сон. Мне приснились Сталин и Берия, читающие моё письмо, отправленное в июне сорок первого из аэропорта в Броварах. Вердикт вождя по итогам чтения прозвучал, словно гром: «Враньё»!