Это теперь моя война! Книга 6. Приступить к ликвидации!

Глава 15

Глава 15

8 февраля 1942 года

Ночь

Мы поднялись по широким ступеням, и часовые у входа — два молодцеватых унтер–офицера в чистеньких, и даже, как мне показалось, отглаженных шинелях, с автоматами «МП–40» на груди — увидев Павленко, синхронно вытянулись по стойке «смирно». Один из них, рыжеватый, с обветренным лицом, даже сделал движение, чтобы распахнуть дверь, но второй опередил его.

— Добрый вечер, герр Ланге, — сказал тот, что слева, и его голос прозвучал с той особой почтительностью швейцара, которую можно купить только хорошими чаевыми.

Павленко, ответив им легким кивком, прошел внутрь. Я двинулся следом, чувствуя на себе их удивленные взгляды — что забыл молодой лейтенант среди генералов?

За дверями оказался просторный вестибюль, где нас встретил немолодой, низкорослый и коренастый фельдфебель с цепкими глазами и тяжелой челюстью — видимо, местный «метрдотель». Он щелкнул каблуками, глядя на Павленко, но Игнат величественно, как флагманский линкор, «проплыл» мимо, не удостоив «цербера» даже взглядом, и фельдфебель обратился ко мне:

— Герр лейтенант, сдайте ваше оружие.

Я, сделав вид, что не слышу, втянул ноздрями теплый, пахнущий паркетным воском и дорогим табаком воздух и неторопливо, с достоинством, огляделся. Пол блестел так, что в нем отражались лампы под высоким потолком. Слева, за массивной дубовой стойкой, стоял гардеробщик — пожилой немец с аккуратными седыми усами в черной тужурке с медными пуговицами. Павленко, не останавливаясь, сбросил пальто ему на руки, небрежно сунул шапку и перчатки, а потом в ладонь служителя скользнула крупная купюра.

— Отдайте пистолет, Шварц, здесь так принято! — повернувшись ко мне, сказал Игнат. — Не волнуйтесь, безопасность «Паласа» — высочайшая!

Я кивнул, расстегнул кобуру, достал мое «штатное» оружие — «Парабеллум» «Р–08». Фельдфебель бережно принял пистолет, проверил предохранитель, повесил на крючок внутри большого шкафа, спрятанного за портьерой у гардеробной стойки — я заметил, что там уже висело почти три десятка разномастных «стволов» — от карманных «Маузеров М1910» до компактных «Вальтеров РРК» и «Браунингов–1906». Естественно, что обыскивать меня никто не стал (кто бы посмел лапать немецкого офицера!), и «Браунинг Хай Пауэр» так и остался лежать в кармане брюк.

Я передал гардеробщику шинель и фуражку, положил на стойку пять марок — намного скромнее, чем Павленко, но достаточно, чтобы меня запомнили как щедрого гостя.

Мы прошли в следующий зал, и я остановился, стараясь не выдать своего изумления. Это было фойе бывшего Дома культуры комсостава — довольно большой зал с колоннами вдоль стен, украшенными лепными капителями, и расположенными между ними арочными окнами. Но немцы умудрились превратить строгое официальное помещение в некое подобие «английского клуба» или холла фешенебельной гостиницы — окна затянули тяжелыми коричневыми шторами, а на всем пространстве пола установили пухлые кожаные кресла и небольшие круглые столики. С высокого потолка свисала массивная люстра с хрустальными подвесками, и ее свет дробился на тысячи мелких бликов, рассыпая золотые «зайчики» по погонам «тусующихся» здесь немецких офицеров. Фрицев было несколько десятков — в фойе стоял гул голосов, хотя присутствующие говорили негромко.

Звучала негромкая музыка — вальс Шуберта — в углу играл небольшой оркестрик, состоящий из пианиста, скрипача и виолончелиста. Официанты во фраках разносили подносы с бокалами. За несколькими столиками сидели женщины — я насчитал четверых, все в мехах, все с идеальной укладкой, все с брильянтами, которые отражали свет люстры. Одна из них, ярко накрашенная блондинка лет тридцати, в собольей шубе, накинутой на плечи, смеялась чему–то, запрокинув голову, и брильянтовое колье дрожало на ее шее, словно капли утренней росы. Все это выглядело как декорация к спектаклю — слишком роскошно, слишком нарочито, словно немцы пытались доказать самим себе, что они здесь всерьез и надолго.

— Не надо смотреть на них так плотоядно! Это не шлюхи, а жены генералов, — наклонившись к моему уху, прошептал Павленко, заметив мой удивленный взгляд. — Приехали навестить мужей. Иди за мной, нам на второй этаж.

Над центральной площадкой большой лестницы висели портреты в золоченых рамах. В центре — Гитлер, смотрящий куда–то вдаль, в будущее, которое он строил на костях. Слева от него — розовощекий Геринг с маршальским жезлом в руке. Справа — Гиммлер в круглых очках, похожий на школьного учителя, который тайком нюхает девочек в классе. Я подумал о том, что на этой стене еще полгода назад висели портреты Сталина, Ворошилова, Буденного. А вместо скрипочек играл духовой оркестр.

Мы прошли через зал к лестнице — по пути Павленко раскланивался со знакомыми. Мне показалось, что в их число входят почти все присутствующие.

На втором этаже обстановка была камерной — полы устланы мягкой, заглушающей шаги ковровой дорожкой, на стенах гравюры с видами Берлина, Мюнхена и Дрездена. У входа в длинный коридор Павленко остановился и обернулся ко мне.

— Здесь два игровых зала. В большом — рулетка и блэк–джек. Туда ходят отдыхать, деньги там крутятся небольшие. А малый — для карт. Бридж, покер. Большие ставки. Туда пускают только избранных, — объяснил Игнат вполголоса. — Мы сегодня играем в малом. Я представлю тебя, как моего личного гостя. Сделаю вид, что одолжил тебе пятьсот марок. Твоя задача — грамотно их спустить. Сделать вид, что ты проиграл в честной борьбе, а не просто тупо слил.

— Понял, — кивнул я.

— Следи за моими сигналами, — продолжал Павленко. — Если я почешу мочку уха — повышай. Если поправлю усы — пасуй, какая бы карта ни была.

— А если почешете нос? — спросил я, не удержавшись от улыбки.

— Тогда ты снимаешь штаны и танцуешь на столе польку! — Павленко посмотрел на меня и тоже усмехнулся. Но через пару секунд добавил серьезным тоном: — А если без шуток: нашими партнерами за столом будут три генерала, и каждый из них — довольно опытный игрок. Ты должен выглядеть как новичок, который не понимает, что делает.

— А если мне действительно повезет?

— Проиграй! — Павленко сказал это жестко, без колебаний. — Наша задача не заработать деньги, а ровно наоборот — проиграть в упорной борьбе, чтобы поднять реноме соперников. Пусть они чувствуют себя победителями. Пусть расслабятся. Деньги — это пыль. Информация — вот что важно.

— Наши… гхм… партнеры — кто они? — спросил я.

Павленко оглянулся — лестница была пуста, снизу доносился приглушенный звук оркестрика, играющего вальс «На прекрасном голубом Дунае».

— Первый — генерал–лейтенант Фридхельм Вальзам–Йорг. Начальник оперативного отдела штаба группы армий «Центр». Шестьдесят лет, сухопарый, педантичный. Носит монокль. Говорит отрывисто, как отдает приказы. В покере играет чисто на выигрыш — любит деньги, очень аккуратен, ставит только на верную карту. Относится ко мне с уважением. Мы якобы «старые знакомые» по Первой мировой. — Павленко помолчал, давая мне время запомнить. — Второй — генерал–майор Буркхард фон дер Грёбен. Пятьдесят пять лет, начальник тыла штаба. Плотный, коротко стрижен, лицо мясистое, глаза маленькие, хитрые. Любит выпить, для него покер — способ расслабиться. Играет агрессивно, склонен к блефу. С ним я кручу коммерческие махинации на грани закона — это он дал наводку на Корфа. Третий — генерал–майор Торбен Эльзнер. Сорок пять лет, барон из Шлезвиг–Гольштейна. Командир пехотной дивизии, сейчас она на переформировании в Минске. Аристократ, безупречные манеры, говорит тихо, с легкой иронией. На карты ему наплевать — ходит играть, чтобы не оставаться по вечерам в одиночестве.

— Понял! — ответил я, мысленно раскладывая досье на соперников «по полочкам».

— Самое главное — запоминай всё, что там услышишь! — сказал Павленко. — Каждое имя, каждую цифру, каждую фразу, оброненную невзначай. Офицеры в этом зале — мозг группы армий «Центр». Каждый из них — наша цель.

Он поправил галстук, одернул пиджак, и его лицо снова стало маской Манфреда Ланге — высокомерной, брюзгливой, непроницаемой.

— Идем. И помни: ты — всего лишь лейтенант. Ты здесь случайно, по моей милости. Держись с достоинством, но скромно. Фронтовикам здесь прощают многое, но не наглость.

Он взял меня под локоть, и мы вошли в малый зал.

Здесь было тихо и уютно. Комната оказалась довольно большой — метров десять в длину и пять-шесть в ширину, — но казалась тесной из–за больших овальных столов. Стены, обитые темными дубовыми панелями, и темно–зеленые бархатные портьеры настраивали на спокойное времяпрепровождение. Полумрак разгоняли огонь в камине и лампы с матовыми абажурами, висящие низко над игровыми столами. Пахло сигарным дымом и почему–то чем–то ярким, цитрусовым. В простенке между окнами стоял длинный буфетный столик, уставленный рядами бокалов и бутылок — коньяк, вино, сельтерская. Рядом переминался с ноги на ногу официант — как и вся обслуга в «Паласе» — пожилой.

За двумя столами сидели компании — я насчитал пять человек за одним и семь за другим, — все в мундирах, все с сигарами или сигаретами. Играли «по–взрослому» — с крупье и фишками.

Нас ждали за третьим столом — фишки перед игроками лежали аккуратными нетронутыми стопками, карты сложены в колоду.

Первый, кого я увидел, — сухопарый старик с лицом, словно выточенным из старого дерева. Он сидел с прямой спиной, положив руки на стол, и смотрел на нас с выражением легкого неудовольствия. Его мундир был безупречен, на плечах — погоны генерал–лейтенанта, на шее — Рыцарский крест Железного креста на черно–бело–красной ленте. В правом глазу — монокль. Фишки перед ним лежали стопками, разложенными с математической точностью — ровные столбики по десять, без единого отклонения. Рядом, на специальной пепельнице с выемкой, дымилась большая кубинская сигара, и пепел на ней был длинным, идеально ровным.

Слева от него сидел генерал–майор — плотный, коренастый, с коротко стриженными темными волосами, с мясистым лицом, покрытым сеткой мелких морщин. Глаза у него были маленькие, светлые, и они двигались быстро, цепко, буквально ощупывая меня. Мундир на нем сидел мешковато, воротник был расстегнут на верхнюю пуговицу, и я заметил большое темное пятно на рукаве. Перед ним стоял бокал с коньяком — наполовину пустой, и рядом с бокалом — еще один, полный, на всякий случай. Он смотрел на нас с добродушной пьяной улыбкой.

Третий, самый молодой из них, сидел напротив камина, и пляшущие блики живого огня делали его лицо похожим на старинный живописный портрет кого–то из голландских художников. Тонкие черты, высокий лоб, светлые волосы, зачесанные назад. А в его серых глазах я увидел такую усталость, какая бывает только у людей, которые слишком долго смотрели на смерть. Мундир на нем сидел идеально, но без щегольства. В руке он держал высокий стакан с чем–то прозрачным — скорее всего водой, — но не подносил к губам, а как будто грел в ладони. Фишки перед ним лежали неровной горкой — он их даже не разложил, просто свалил в кучу, словно ему было все равно.

Павленко подошел к ним, и сказал, приветственно кивнув:

— Добрый вечер, господа. Прошу прощения за опоздание, — Игнат повернулся ко мне, и слегка махнул рукой — жестом человека, который представляет публике что–то необычное. — Разрешите представить вам лейтенанта Вернера Шварца. Он фронтовик, в Минске в отпуске после ранения. Сегодня он заменит полковника Рюдегера, который занят по службе.

Я сделал шаг вперед, щелкнул каблуками, чуть склонил голову.

— Лейтенант Шварц, — сказал я четко, без тени волнения. — К вашим услугам, господа.

Тишина затянулась на несколько секунд. Вальзам–Йорг поджал губы — я видел, как они сжались в тонкую нитку, а его монокль блеснул, отражая огонь камина, когда он повернулся ко мне. Ему явно не понравилась замена — с офицера–фронтовика много денег не получить. Ему нужен был серьезный соперник, равный по статусу и по кошельку. А вместо этого привели какого–то лейтенанта, который, наверное, фишки от конфет не отличает.

Фон дер Грёбен, напротив, равнодушно кивнул, и его маленькие глазки скользнули по мне без всякого интереса.– ему было все равно, кто сидит с ним за столом, лишь бы игра шла. Он допил свой бокал, и тут же взял полный.

Эльзнер смотрел дольше всех. Его серые глаза, подсвеченные огнем камина, изучали мое лицо, мою форму, мои руки. И что–то в этом взгляде меня насторожило — он был чересчур внимательным.

— Садитесь, лейтенант, — сказал Эльзнер, и его голос был тихим, спокойным, дружелюбным. — Вы умеете играть в техасский холдем?

— Совсем немного, герр генерал! — соврал я.

В холдем я играл отлично — в прошлой жизни, до запрета казино в Москве, участвовал в «официальных» турнирах с большими призовыми, а после запрета посещал подпольные шалманы, где за ночь проигрывали суммы, на которые можно было купить квартиру в центре города. Для меня это был способ «почесать нервы» — после второго развода не хватало острых впечатлений.

Я сел на свободный стул, положил руки на стол. Сукно было шершавым, пахло пылью и почему–то мятой. Подошел болезненно худой мужичок в белой рубашке, галстуке–бабочке и черном жилете — крупье. Он положил передо мной и Игнатом по стопке фишек.

— Пятьсот марок, — негромко сказал Павленко. — Надеюсь, молодой человек, вы сумеете их приумножить.

— Или спустить, — усмехнулся фон дер Грёбен, и его мясистое лицо расплылось в улыбке.

— Деньги — это всего лишь средство для раскрашивания жизни в яркие цвета! — с ответной улыбкой ответил Павленко, и я услышал в его голосе нотку превосходства.

Крупье вскрыл и перетасовал новую колоду. Дал снять Эльзнеру, раздал по две карты рубашкой вверх. Я взял свои, посмотрел — не поднимая, только чуть приподняв край. Семерка и десятка, разномастные. Мусор.

— Пасс, — сказал я.

Вальзам–Йорг поднял свои, посмотрел в монокль, и его лицо осталось непроницаемым. Он сделал ставку — десять фишек. Фон дер Грёбен поднял до двадцати. Эльзнер посмотрел на свои карты, помедлил, сбросил. Павленко — тоже сбросил.

Игра началась.

Я сбрасывал одну раздачу за другой, делая вид, что мне просто не везет. Пару раз я заходил со средними картами, делал небольшие ставки, но быстро выходил, стоило кому–то поднять. Генералы, видя мою осторожность, расслабились. Для них я был новичком, который боится рисковать, и они перестали обращать на меня внимание, сосредоточившись друг на друге.

Фон дер Грёбен выпил еще бокал коньяка, и его игра стала агрессивнее. Он повышал на каждой раздаче, блефовал, делал крупные ставки, и дважды ему везло — он сорвал банк, забрав приличную сумму у Вальзам–Йорга. Старый генерал морщился, но держал себя в руках, только монокль его прыгал в глазу от сдерживаемого раздражения.

Эльзнер, который все это время сидел молча, вдруг посмотрел на меня. В нем чувствовалась какая–то внутренняя работа — он что–то во мне искал, какой–то изъян, какой–то ответ на невысказанный вопрос.

— Вы участвовали в декабрьском наступлении на Москву, лейтенант? — вдруг спросил он.

Я поднял глаза, и ответил спокойным голосом.

— Да, герр генерал. Я из двести двадцать седьмой дивизии. Мы прорвались дальше всех. До самого Ярцево. А потом…

— Потом русские вас отрезали, — закончил за меня Эльзнер. — Я помню эту ситуацию. Ваша дивизия понесла самые большие потери.

— Восемьдесят процентов личного состава, — сказал я, подпустив в голос нотки скорби. — И всё тяжелое вооружение.

Эльзнер помолчал. Огонь в камине тихо потрескивал, и тени от пламени плясали на его лице, делая его похожим на старую фреску в полуразрушенной церкви.

— Многие думали, что война закончится до Рождества, — сказал он наконец, и в его словах было что–то, похожее на усталость. — Теперь все понимают, что это надолго.

Тишина повисла над столом. Вальзам–Йорг перестал жевать сигару. Фон дер Грёбен замер, не донеся бокал до губ. Павленко смотрел в свои карты, но я видел, что он слушает.

— Торбен, — сказал Вальзам–Йорг, и в его голосе послышалось ледяное предостережение. — Мы здесь играем в карты, а не в политику.

Эльзнер посмотрел на него, и на его тонких губах появилась легкая, едва заметная усмешка.

— Конечно, Фридхельм, — сказал он. — Просто мысли вслух. Не обращайте внимания.

Он взял свои карты, посмотрел их, сделал ставку.

— До Рождества… — пробормотал помрачневший Фон дер Грёбен. — Успеть бы до следующего Рождества… Учитывая, что фюрер решил перенести основные боевые действия на юг. А мы здесь будем сидеть и ждать, пока русские нас не перемолотят.

— Буркхард, и вы туда же! — резко сказал Вальзам–Йорг, и его голос прозвучал как удар хлыста. — Мы же договаривались оставлять служебные проблемы за стенами этого зала!

— Ох, Фридхельм, — фон дер Грёбен отмахнулся, с обреченным видом выцедив мелкими глотками бокал коньяка. — Вы всегда такой правильный.

Я молчал, разбирая карты в очередной раздаче. Валет и девятка, одномастные. Неплохая рука, но не сейчас. Я сбросил.

Игра шла уже около двух часов. Я сидел в небольшом плюсе — выиграл пару раздач, когда карта шла, и проиграл ровно столько, чтобы не вызывать подозрений. Мои пятьсот марок превратились в шестьсот двадцать.

Павленко, напротив, делал вид, что проигрывает. Он сбрасывал хорошие карты, делал слабые ставки, и к этому моменту от его первоначального банка осталась едва ли треть. Он сидел с мрачным лицом, покусывая губу, и я видел, как Вальзам–Йорг поглядывает на него с плохо скрытым торжеством — сам генерал был в большом плюсе — аккуратные столбики его фишек выросли вдвое. Он играл осторожно, но уверенно, и я заметил, что если он шел до конца, то у него была как минимум пара или хорошая карта на флопе.

Фон дер Грёбен выигрывал и проигрывал волнами — то срывал банк, то отдавал все обратно. Его игра была хаотичной, импульсивной, и к этому моменту он проиграл половину.

Эльзнер был в большом минусе. Он играл без азарта, просто коротая время, и я видел, что его мысли далеко отсюда.

Потом пришла та раздача, которая изменила все.

Я посмотрел свои карты. Девятка и десятка, одномастные — черви. Не самая сильная рука, но с хорошим флопом могла дать стрит или флеш. Я сделал скромную ставку. Вальзам–Йорг поднял. Фон дер Грёбен сбросил. Эльзнер помедлил, но тоже сбросил. Павленко, взглянув на меня, тоже вышел.

На флоп пришли дама червей, восьмерка червей и тройка бубен.

У меня был флеш–дро — четыре червы на руках, включая две в руке. Не хватало одной. Вальзам–Йорг сделал ставку — крупную, почти половину банка. Я посмотрел на свои карты, на его лицо — он был уверен в успехе.

Я уравнял. Терн принес шестерку червей. Флеш! У меня была готовая комбинация — пять червей от шестерки до десятки.

Я посмотрел на Вальзам–Йорга. Он снова сделал ставку — почти все фишки, что были перед ним.

Я перевел взгляд на Павленко. Рука Игната медленно поднялась к лицу, пальцы коснулись усов — знак: «Пасуй».

Я должен был сбросить. Должен был выйти из игры, отдать банк, сделать вид, что испугался. Это была разумная стратегия — не выигрывать у генерала, не привлекать внимания, оставаться в тени.

Я посмотрел на свои карты. Червы. Шесть, семь, восемь, девять, десять. Флеш. Хорошая рука. И я знал — я чувствовал это нутром, тем чутьем, которое вырабатывается годами игры в подпольных клубах, — что комбинация Вальзам–Йорга тоже неплохая, но слабее моей.

Павленко снова поправил усы — настойчивее, почти резко.

Я не сбросил.

— Ва–банк, — сказал я, и мои фишки полетели в центр стола.

Вальзам–Йорг посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что–то, похожее на удивление. Фон дер Грёбен присвистнул. Эльзнер откинулся на спинку стула, и я заметил, как уголки его губ чуть приподнялись.

— Принимаю, — сказал Вальзам–Йорг, и все его фишки присоединились к моим.

Крупье снял колоду, открыл ривер. Семерка треф. Ничего не изменила.

— Вскрывайтесь, — сказал крупье.

Вальзам–Йорг перевернул свои карты. Король и валет, разномастные. Пара на флопе не собралась, стрита не было. У него была всего лишь старшая карта — король.

Я перевернул свои. Пять червей от шестерки до десятки. Флеш.

— Флеш, — сказал крупье. — Выигрыш лейтенанта Шварца.

Вальзам–Йорг смотрел на мои карты несколько секунд. Его лицо ничего не выражало — только легкое напряжение в уголках губ. Потом он поднял глаза, и в них не было злости. Было что–то другое — может быть, уважение.

— Неплохо для новичка, лейтенант, — сказал он, и его голос звучал ровно, без обычной отрывистости. — Везение или расчет?

Я встретил его взгляд. В камине тихо треснуло полено, и сноп искр взлетел вверх, осветив его лицо на мгновение ярче ламп.

— Расчет, герр генерал, — сказал я спокойно. — Я запомнил, как вы играли предыдущие раздачи. Вы блефуете, когда у вас средняя карта, но ва–банк идете только с сильной комбинацией. В этой раздаче вы сделали ставку на терне, когда у вас не было ничего. Но вы решили идти до конца, надеясь, что я, как обычно, спасую.

Он помолчал. Потом его губы — тонкие, бесцветные — чуть дрогнули. Не улыбка, нет, скорее признание.

— Вы наблюдательны, лейтенант, — сказал он. — Это хорошее качество для офицера.

Фон дер Грёбен усмехнулся, откидываясь на спинку стула.

— Фридхельм, — сказал он, и в его голосе слышалось пьяное веселье, — кажется, вы нашли достойного соперника. Молодой, а уже утер вам нос.

Вальзам–Йорг не ответил. Он взял свою сигару, затянулся, выпустил дым — длинный столбик пепла даже не дрогнул.

— Вы знаете, что такое настоящая война, лейтенант, — сказал он вдруг. — Умеете отвлечь противника и нанести сокрушающий удар в нужный момент. Браво!

— Благодарю, герр генерал, — ответил я, с легким поклоном.

— Вы знаете, а мне бы пригодился такой помощник, — задумчиво глядя на меня, продолжил Вальзам–Йорг. — Я только сейчас понял, что в вас есть стержень! Не то, что в молодых штабных офицерах — подхалимах и лизоблюдах.

— Коньяку! — велел фон дер Грёбен, подзывая официанта. — Всем!

— А вы, Манфред, видимо, заранее успели оценить таланты нашего молодого гостя? — посмотрев на Павленко, спросил Вальзам–Йорг.

— Мы познакомились всего лишь сегодняшним утром, когда мне было оценивать его таланты? — с лукавой улыбкой ответил Павленко. — Просто он мне кое–кого напомнил!

Вальзам–Йорг поднял бровь. Монокль блеснул.

— Кого же, Манфред?

— Вас, Фридхельм! — широко улыбнувшись, заявил Игнат. — Тридцать лет назад. Вы были таким же молодым и дерзким!

Вальзам–Йорг едва заметно кивнул в ответ на эти лестные слова, потом его взгляд затуманился, видимо, генерал пустился в воспоминания.

— Возможно, — сказал он через полминуты. — Возможно, вы правы, Манфред.

Официант принес коньяк. Вальзам–Йорг первым поднял бокал.

— За лейтенанта Шварца, — сказал он. — И за тех, кто помнит, что такое настоящая война.

Фон дер Грёбен, уже изрядно пьяный, поднял свой бокал.

— За победу! — крикнул он, и его голос прозвучал слишком громко в тихом зале.

— За нашу победу! — привычно дополнил я.

Эльзнер посмотрел на меня, и в его глазах я увидел нечто, что заставило меня внутренне напрячься.

— За тех, кто выживет, — сказал он тихо.

Я сидел за столом, чувствуя на себе взгляды трех генералов Вермахта, трех заклятых врагов, каждый из которых был опасен. И чувствовал, что всего лишь одним дурацким поступком завоевал их уважение. И сейчас торопливо соображал — как извлечь из этого выгоду.

Эльзнер неторопливо поднялся, отодвинул стул.

— Мне пора, господа. — Он посмотрел на меня, и в его взгляде было что–то, чего я не смог прочитать. — Лейтенант, вы составите мне компанию на пару минут? Я хотел бы задать вам один вопрос.

Я спокойно кивнул, вышел вслед за генералом в коридор. Эльзнер остановился на верхней площадке лестницы, глядя на изрядно опустевшее фойе — публика разошлась, внизу оставалось всего человек десять.

— Вы знаете, лейтенант, — сказал он негромко, — под Ярцево моя дивизия стояла рядом с вашей. Я потерял тогда половину личного состава.

Я промолчал, не понимая, куда он клонит. А Эльзнер внезапно повернулся и посмотрел на меня в упор.

— Вас представили как Вернера Шварца, и это имя показалось мне знакомым, но в связи с ним я помню другое лицо.

Сердце екнуло, рука непроизвольно нащупала в кармане «Браунинг». Но внешне я остался абсолютно спокойным.

— Шварц — довольно распространенная фамилия, герр генерал, — ответил я твердо. — Я не помню, чтобы мы встречались.

Эльзнер смотрел на меня долго, очень долго. Потом его лицо дрогнуло, и он усмехнулся — горько, устало.

— Возможно, я обознался, — сказал он. — Идите, лейтенант. И берегите себя. Такие, как вы, нужны Германии живыми.

Он развернулся и начал спускаться по лестнице, легонько похлопывая ладонью по перилам. Я остался стоять на площадке, чувствуя, как майка прилипла к спине. Этот генерал что–то знал. Или просто чуял. Такое тоже бывает.

— Вернер, живо одеваемся и уходим! — за спиной прозвучал голос Павленко. — Я провожу тебя до дома, чтобы не приставали патрули.

Мы спустились вниз, забрали в гардеробе одежду и оружие. На улице мороз обжег лицо, и я глубоко вдохнул, чувствуя жуткое напряжение.

— Игорь, ты сегодня был крайне неосторожен! — тихонько сказал мне по–русски Игнат, когда мы отошли от «Паласа» метров на сто. — И нарушил мой прямой приказ!

Я виновато опустил голову.

— Простите, не смог удержаться…

— Я по себе знаю, что в условиях полного окружения врагами, которых ты не имеешь права убить, появляется желание победить их хотя бы по мелочи, — грустно сказал Павленко. — Но в следующий раз, Игорь, постарайся побороть это желание.

— Кажется, Эльзнер меня заподозрил, — сказал я.

— Нет, — Павленко покачал головой. — Он каким–то образом почувствовал неладное. Но никаких доказательств у него нет. К тому же ты, мне кажется, ему понравился. Да и, что греха таить, Вальзам–Йоргу тоже. Пойти ва–банк и обыграть генерала подчистую — смелый ход. Глупый, но смелый. Но ты так больше не делай! Один раз повезло, но в следующий раз… Однако Фридхельму ты понравился — он попросил привести тебя на следующую игру, и вот тогда…

— Скажите, Игнат Михайлович, — перебил я. — Грёбен правду сказал? Весеннего наступления на центральном участке не будет?

Павленко достал портсигар и закурил, огонек сигареты осветил его лицо.

— Я за последнее время уже неоднократно сталкивался с подобными словами, — сказал он тихо. — Причем из разных источников.

— И я это слышал раза два! — кивнул я. — Но как–то эта информация…

— Как–то она слишком легко нам досталась, да? — Игнат остановился и задумчиво посмотрел на небо. — Ощущение, что это активно распространяемая дезинформация. Но ты все равно передай нашим, командование должно знать об этом. А правда это или нет — в Генштабе разберутся. Мы же не единственная группа в немецком тылу. Ладно, пойдем… Тебе нужно хорошенько отдохнуть. Ты сегодня хорошо поработал, Игорь. Если бы еще приказы слушал…

Он бросил окурок в снег, и мы пошли к Юбилейной улице. За нашими спинами «Палас» светился всеми окнами, как огромный корабль, плывущий в ночи.

А впереди ждала квартира с семейными фотографиями погибших людей на стене, ждал Валуев с новостями, ждала война, которая не кончится завтра и не кончится послезавтра.