Это теперь моя война! Книга 6. Приступить к ликвидации!

Глава 6

Глава 6

6 февраля 1942 года

Утро

Я проснулся от легкого озноба. Даже сквозь сон почувствовал, как замерз нос. Открыл глаза — в комнате было серо, стекла окон покрыты причудливыми узорами инея, сквозь которые едва пробивался бледный свет. Печка, которую мы топили накануне, остыла, и теперь в комнате царил холод, особенно неприятный утром, когда надо выбираться из теплой постели.

Я сделал над собой героическое усилие и, откинув одеяло, сел на кровати. Петя спал богатырским сном, укрытый шинелью поверх одеяла, выпуская из приоткрытого рта клубы густого пара при каждом выдохе.

— Петя, — позвал я негромко. — Подъем!

Валуев открыл глаза мгновенно — так, как просыпаются только люди, привыкшие к постоянной опасности. Быстро, без «раскачки» и «потягушек» сел, откинув одеяло и шинель, огляделся.

— Холодновато, — констатировал он хрипловатым со сна голосом. — Надо было побольше дровишек в печку закладывать.

Мы выбрались из постелей. Одеваться пришлось в спешке — в комнате было градусов пятнадцать. Я натянул брюки, сапоги, поверх майки накинул шинель. Валуев сделал то же самое.

— Было бы неплохо, наконец, помыться! Я займусь водогрейным котлом, — сказал Петр, направляясь в ванную комнату. — А ты давай печь разжигай.

Минут через пятнадцать, когда «голландка» в гостиной уже весело гудела, разгоняя холод, котел в ванной тоже начал нагреваться — из небольшой топки вырывались оранжевые язычки пламени.

— Пока вода греется, давай завтракать, — предложил Валуев. — Есть хочется зверски.

Мы прошли на кухню. Петр зажег примус — тот зашипел, загудел, засиял ровным синим огнем. Я достал из шкафа остатки вчерашней еды — полбуханки зачерствевшего хлеба, кусок колбасы, немного сыра. Валуев поставил чайник.

— Снова надо продуктами закупаться, — сказал он, нарезая хлеб толстыми ломтями. — В принципе, это даже к лучшему — есть повод каждый день ходить по городу, заглядывать в магазины. Примелькаемся.

— И купи в этот раз каких–нибудь сладостей — пирожных или тортик. Надо будет к соседке с ответным визитом сходить, — предложил я.

— Пани Ядвига — сволочь та еще, — поморщился Валуев. — Но поговорить с ней надо обязательно. Углубить, так сказать, знакомство. Узнать, чем «дышит» комендатура. Я ей, пионер, сам займусь, ты еще молодой.

Закипела вода. На этот раз Петя заварил чай «по всем правилам искусства» — сполоснув кипятком заварочный чайник, дав настояться, и напиток получился просто божественный — крепкий, терпкий, пахучий. Мы уселись за стол и неторопливо принялись за еду. Черствый, вчерашний хлеб с заветревшимися колбасой и сыром показались невероятно вкусными. Чай обжигал губы и разливался теплом внутри, прогоняя остатки утреннего озноба.

— Что у нас сегодня по плану? — спросил Валуев, жуя бутерброд.

— Самое главное — установить контакт с «Пастором», — ответил я. — Вся связь с Центром пойдет через него и его радиста.

— Пойдешь один! — сказал Петя. — Будь предельно внимателен, не спеши, проверь всё вокруг. Я тебе уже говорил, что большинство разведчиков сыпятся на связи.

— Сделаю пару кругов, я уже всё продумал: зайду к портному и в аптеку, — ответил я. — Книппер порекомендовал мастера на Фридрихштрассе, это рядом с букинистическим магазином. А в аптеке прикуплю бинтов, йода, стрептоцида. На всякий случай. Мало ли.

— Добро, — кивнул Петр. — А я к самому Книпперу схожу, куплю белье и новый комплект формы. А то в этом виде уже неприлично. Потом прогуляюсь по Кайзерштрассе, воздухом подышу… Надо, чтобы местные патрульные меня получше запомнили.

Мы допили чай, помыли посуду, убрали ее в шкаф. Валуев сходил в ванную, пощупал трубы.

— Вода уже теплая, — сказал он. — Иди первым!

«Санблок» был относительно просторным, с большой чугунной ванной на львиных лапах, с потрескавшимся белым эмалевым покрытием. Над ней висел медный кран, из которого текла горячая вода — от котла. Рядом торчал кран с холодной водой. Смесителя не было — смешивать воду предполагалось прямо в ванне. Я заткнул сливное отверстие деревянной пробкой, открыл оба крана, и помещение резко наполнилось белым паром. Поболтав рукой в воде, проверяя температуру, слегка убавил напор в горячем кране.

— Глянь в том шкафчике, — ткнул пальцем Петр. — Я там мыло видел.

В крохотном шкафчике над зеркалом действительно обнаружились два куска мыла в вощеной бумаге. Я взял один, понюхал. Пахло чем–то сладким, ярким, летним, совсем не сочетаясь с зимним, военным Минском. На этикетке было написано «Земляничное», фабрика «Свобода».

Я разделся, с наслаждением забрался в горячую воду. Тело буквально застонало от удовольствия, тепло проникло в каждую клеточку, расслабило мышцы, смыло усталость. Полежав неподвижно пять минут, я со вздохом (хотелось поваляться хотя бы полчасика) принял сидячее положение и начал намыливаться ароматным мылом, постепенно покрываясь «шапкой» густой пены. Кое–как сполоснувшись, жалея об отсутствии душевого рожка, снова тяжело вздохнул, и вылез из ванны. Вытерся жестким махровым полотенцем, которое нашлось на вешалке, выдернул пробку из сливного отверстия, и начал одеваться.

— Петя, иди, — позвал я. — Вода отличная.

Валуев пошел мыться, а я вернулся в комнату, надел мундир, достал из кармана «Браунинг», проверил, убрал обратно. Потом вынул из кобуры «Парабеллум», повторил процедуру. Привычка, доведенная до автоматизма.

Петя тоже не стал «разлеживаться» и вышел минут через десять, разрумянившийся, с мокрыми волосами.

— Эх, хорошо, — сказал он довольно. — Словно сто лет так не мылся.

Он оделся, причесался перед зеркалом, тоже проверил оружие. Мы вышли из квартиры, заперли дверь. На лестничной площадке было холодно, уже традиционно воняло сыростью и кошками. Спустились во двор.

— Ну, двинулись, — довольно громко сказал Валуев по–немецки, останавливаясь у подъезда. — Встречаемся здесь, в два часа дня. Удачи, Вернер!

— И тебе удачи, Клаус, — кивнул я.

Мы разошлись в разные стороны. Петя направился в центр, к Кайзерштрассе, а я к Фридрихштрассе. Мороз снова взялся за щеки, пощипывал нос. Солнце поднялось выше, но грело по–прежнему слабо. Зато снег искрился так, что глазам было больно. Я шел не спеша, внимательно, но незаметно осматриваясь, машинально запоминая каждый переулок, каждую подворотню.

Город уже давно проснулся. По улицам ходили люди — в основном немцы, военные и гражданские, спешащие по делам. Местные жители попадались реже — они жались к стенам, старались не смотреть в сторону оккупантов, быстро проскальзывали мимо. На углах стояли парные патрули — солдаты с винтовками на плече, притоптывающие ногами на морозе.

На Фридрихштрассе было потише, чем на бывшей улице Ленина. Дома здесь стояли старые, дореволюционной постройки, с облупившейся штукатуркой, с высокими окнами и остатками лепнины на фасадах. На многих зданиях виднелись следы от осколков — память о летних бомбардировках.

Почти сразу я увидел вывеску «Buchhandlung. Antiquariat». Она висела на небольшой одноэтажной пристройке возле пятиэтажного доходного дома. В витрине несколькими стопками лежали книги, корешками наружу. Вокруг было безлюдно — ни подозрительных личностей, ни припаркованных машин с пассажирами внутри. Я прошел мимо, не останавливаясь, к следующему строению и толкнул дверь первого попавшегося магазина, украшенную надписью «Apotheke» и жестяным знаком — змеей, обвивающей чашу. Помещение аптеки оказалось небольшим, с одним окном, в котором были выставлены стеклянные банки с разноцветными жидкостями — красной, синей, зеленой. Интерьер был уютным и старомодным: деревянные полки до потолка, уставленные коробочками, пузырьками, баночками с латинскими надписями. За прилавком из темного дерева стояла пожилая женщина в белом халате, надетом поверх теплого шерстяного платья. Седая, с аккуратной завивкой, с золотыми очками на носу. При моем появлении она подняла голову и улыбнулась — спокойно, приветливо, без подобострастия.

— Доброе утро, герр лейтенант, — сказала она с северонемецким акцентом. — Чем могу помочь?

— Доброе утро, фрау… — я вопросительно посмотрел на неё.

— Мюллер, — представилась она. — Грета Мюллер. Я хозяйка этой аптеки.

— Очень приятно, фрау Мюллер. Мне нужны кое–какие медикаменты. В дорогу, так сказать. Мало ли что случится.

— Понимаю, — кивнула она. — Что именно?

— Бинты стерильные, две упаковки. Йод, один флакон. Стрептоцид, если есть. И аспирин.

Фрау Мюллер прошлась по аптеке, ловко доставая с полок нужное. Движения её были точными, привычными — чувствовалось, что она много лет занимается торговлей медикаментами.

— Стрептоцид есть, — сказала она, кладя на прилавок небольшую коробочку. — Хорошее средство. Отлично заживляет раны. А аспирин — пожалуйста. Бинты, йод. Всё, как вы просили. Сорок пять рейхсмарок.

Я отсчитал купюры.

— Вы недавно в Минске, герр лейтенант? — спросила она, упаковывая покупки в бумагу. — Я что–то не припоминаю вас.

— Да, прибыл на днях, — ответил я. — Из госпиталя. Лежал с ранением, а здесь в отпуске.

— Понимаю, — вздохнула она. — Война. Мой старший сын тоже долго лежал в госпитале. Был ранен под Киевом, в августе. Ему раздробило обе ноги — русский танк проехал прямо по нему.

— Сожалею, — сказал я, внутренне порадовавшись. — Он поправился?

— Увы, ноги пришлось ампутировать. Слава богу, что остался жив, — фрау Мюллер перекрестилась. — Сейчас он дома, в Гамбурге. Муж за ним ухаживает. У мужа подагра, он плохо ходит, потому и остался в Германии. А я здесь, в Минске. — Она развела руками. — Здесь есть возможность неплохо заработать, хотя, конечно, жить тут рискованно. Мы копим деньги на протезы для сына. Хотим приобрести хорошие, чтобы он сам мог передвигаться. А они дорогие, сами понимаете.

— Понимаю, — кивнул я, сожалея, что ее «сыночка–корзиночка» не сдох в муках.

— А младший сын Дитер до сих пор воюет. Он лейтенант, служит в штабе дивизии под Оршей, — Фрау Мюллер тепло, по–матерински улыбнулась. — Иногда навещает меня, когда приезжает в штаб Группы армий с поручениями от командира. Редко, но всё же. Я всегда молюсь за него.

— Дай бог ему здоровья, — сказал я, в душе желая этому фашисту поскорее поймать русскую пулю. — Фрау Мюллер, вы не подскажете, где здесь мастерская портного Целлера? Мне рекомендовали его как лучшего мастера военной одежды.

— О, герр Целлер! — оживилась аптекарша. — Да, конечно. Он действительно лучший. Его мастерская здесь недалеко. Пройдете через арку во двор, там увидите двухэтажный дом с двумя входами. Вам в левую дверь.

— Спасибо, фрау Мюллер, — поблагодарил я. — Всего доброго.

— И вам удачи, герр лейтенант. Заходите, если что понадобится.

Я вышел из аптеки, сжимая в руке небольшой бумажный сверток с медикаментами. Мороз снова ударил в лицо. Пройдя по указанному маршруту, я нашел искомую мастерскую. Без подсказки хрен бы я ее обнаружил — небольшая табличка с надписью «Schneiderei. Carl Zeller. Militärbekleidung» висела так, что со стороны ее было не видно. Вероятно, что место обитания портной не особо афишировал.

Внутри мастерская оказалась очень большой и неуютной, напоминая склад мануфактуры. Повсюду висели мундиры на плечиках, и лежали рулоны сукна разных цветов — серо–зеленого, мышино–серого, синего. На больших столах, перепачканных мелом, в беспорядке валялись разнокалиберные ножницы и выкройки. В глубине помещения, за швейной машинкой «Зингер», сидел сгорбленный старичок в клетчатом жилете и с портновским «сантиметром» на шее. От входа я видел только его макушку с редкими седыми волосами, зачесанными на прямой пробор. При моем появлении старик поднял голову, и я увидел его лицо — сморщенное, как печеное яблоко, с большими очками в роговой оправе.

— Доброе утро, герр лейтенант, — сказал он скрипучим голосом, с нотками недовольства, что его оторвали от работы. — Чем обязан?

— Доброе утро, герр Целлер, — ответил я вежливо. — Мне нужен новый мундир.

Старик окинул меня критическим взглядом и произнес с язвительной улыбкой:

— Месяца через три вас устроит? У меня очень много заказов, очень!

— Обратиться к вам мне рекомендовал герр Книппер! — я «выложил на стол» неубиваемый козырь.

При упоминании Книппера лицо старика изменилось. Недовольство исчезло, сменившись чем–то вроде уважения.

— А, так это вы фронтовик с множеством наград, недавно приехавший прямо из госпиталя? Ганс вчера рассказывал о вас, — сказал Целлер, и голос его потеплел. — Проходите, герр лейтенант, проходите.

Портной встал из–за машинки, и я увидел, какой он маленький и сухонький — ростом мне едва до плеча. Но двигался старичок быстро и уверенно.

— Раздевайтесь, пожалуйста, — сказал Целлер, помогая мне снять шинель. — Я сниму мерку. Вы знаете, у меня действительно множество заказов, но для друга Ганса я сделаю исключение.

— Я буду вам очень благодарен, если пошьете быстро, — ответил я, снимая мундир. — Сами видите — моя форма старая, потертая, а здесь надо выглядеть прилично.

— Понимаю, понимаю, — закивал Целлер, снимая с шеи сантиметровую ленту. — На фронте вам было не до красот. Давайте–ка посмотрим, что у нас тут.

Он начал снимать мерки, ловко орудуя лентой, записывая результаты карандашом в маленький блокнотик.

— Плечи широкие, — бормотал он себе под нос. — Грудная клетка — объемная. Талия узкая. Сложная фигура, почти треугольник. Под сорок восьмой размер, но с большой корректировкой…

Он отложил «сантиметр» и блокнот, окинул меня придирчивым взглядом и вынес резюме:

— Я сошью вам такой мундир, что штабные крысы удавятся от зависти! Он будет сидеть на вас, как влитой.

— Спасибо, герр Целлер, — сказал я. — Я очень признателен.

— Пустяки, — отмахнулся он. — Для фронтовика ничего не жалко. Я сам старый солдат, Первую мировую прошел, под Барановичами получил ранение. Так что, знаю, что такое окопы и госпитали. — Он вздохнул, покачал головой. — Война — это всегда грязь, кровь и смерть. Но военные всё равно хотят выглядеть красиво.

— Вы правы, герр Целлер, — согласился я и пошутил: — Иначе, зачем идти в армию, если не покрасоваться?

— Завтра утром, приходите на примерку, — сказал он неожиданно. — К одиннадцати часам. Я постараюсь сделать быстро. Через три дня заберете готовый мундир. Устроит?

— Вполне, — обрадовался я. — Спасибо огромное.

— Не за что, герр лейтенант, — старик повесил «сантиметр» на шею, спрятал блокнот в карман жилета. — Завтра в одиннадцать. Я буду ждать.

Я оделся, поблагодарил портного еще раз и вышел из мастерской. Оставалось последнее дело, но — самое важное на сегодня. Я вышел на Фридрихштрассе, осторожно оглядываясь по сторонам. Возле букинистического магазина по-прежнему никого не было. Если за магазином и следили, то очень профессионально, и со стационарных постов в соседних домах.

Решив, что надо рисковать, я толкнул дверь под вывеской «Buchhandlung. Antiquariat», и над входом звякнул традиционный колокольчик — приглушенно, словно треснутый.

Магазин оказался довольно большим — квадратов пятьдесят, не меньше. Высокие, до потолка, полки вдоль стен, плотно заставленные книгами в кожаных переплетах с золотым тиснением. В центре зала стояли невысокие, примерно по грудь, стеллажи, тоже забитые книгами. Пахло старой бумагой, типографской краской, переплетным клеем и еще чем–то неуловимо уютным.

За прилавком, спиной к стене, лицом к входу, сидел мужчина и читал книгу. При моем появлении он неторопливо поднялся.

Высокий, плотного телосложения, с крупными руками и широкими плечами — такие плечи бывают у людей, привыкших к физическому труду, а не к сидению за прилавком. Одет в добротный, но старомодный костюм–тройку темно–серого цвета, при галстуке. Лицо выразительное, с резкими, мелкими чертами. Темные глаза — цепкие, спокойные, внимательные. Нос крючком, но без горбинки. Короткая стрижка, волосы черные с проседью, небольшая бородка и усы — аккуратные, ухоженные. На вид ему можно было дать лет пятьдесят, хотя по описанию Ткаченко он был немного моложе.

Александр Игоревич Кофманн, оперативный псевдоним «Пастор», смотрел на посетителя без всякого подобострастия, привычного для «фольксдойче» при виде немецкого офицера, и я чувствовал, как его взгляд буквально просвечивает меня насквозь. Так смотрят люди, прошедшие войну, привыкшие адекватно оценивать опасность.

— Доброе утро, герр лейтенант, — сказал он звучным, глубоким баритоном. — Чем могу быть полезен? Вы ищете что–то конкретное? — По–немецки он говорил чисто, без акцента, но слишком правильно, «книжно» — так говорят люди, выучившие язык по учебникам, а не в разговорах.

— Доброе утро, — ответил я, оглядывая полки. — Да, ищу. Хочется почитать что–то легкое, про приключения. Что–нибудь для отдыха.

Кофманн задумался, на мгновение прикрыв глаза. Потом снова посмотрел на меня.

— Я прошу прощения, герр лейтенант, но легкую литературу вы можете купить в солдатском магазинчике у вокзала, — сказал он спокойно. — Там большой выбор такого чтива. Драки, погони, эротика. У меня, как видите, только серьезные книги. — Он обвел рукой стеллажи. — История, философия, классика. Для отдыха — не подойдет.

Я кивнул, сделал вид, что раздумываю, и спросил, чувствуя, как внутри все сжимается от напряжения:

— А у вас есть роман «Степной волк» Германа Гессе? Мне однополчанин рекомендовал. Говорил, интересная книга.

Кофманн, услышав первую часть пароля, помолчал несколько секунд, перед тем, как ответить.

— Увы, герр лейтенант. Последний экземпляр я продал месяц назад. Но могу предложить Генриха Манна. «Молодые годы короля Генриха IV». Тоже неплохая книга.

Отзыв был верным.

— Это про историю французских королей? — спросил я, озвучивая вторую часть пароля.

Кофманн чуть заметно улыбнулся — одними уголками губ.

— Генрих IV не был французом, — сказал он. — Он был наваррцем.

Опознование закончилось. Передо мной действительно стоял наш связник.

Я протянул руку через прилавок. Кофманн ответил — рукопожатие у него было крепким.

— Я ждал вас два дня назад, — сказал он тихо, переходя на русский язык.

— Пришлось попетлять, — ответил я так же тихо. — Проверить, нет ли «хвоста». Осторожность никогда не помешает.

— Правильно, — кивнул Кофманн. — Чем могу помочь? Жилье, оружие, деньги, связь? Всё, что нужно.

— Пока ничего, кроме связи, — ответил я. — Доложите командованию своим шифром, что мы прибыли благополучно и приступили к работе. Пусть в Центре знают — всё идет по плану.

— Понял, — коротко ответил Кофманн. — Сделаю.

Я помолчал, обдумывая следующую просьбу. Надо было сформулировать её так, чтобы не раскрыть численность и состав группы. Связнику не обязательно знать, сколько нас и кто мы. Чем меньше знает один человек — тем безопаснее для всех.

— Через несколько дней мне понадобятся две квартиры в жилых домах общего пользования. Они должны быть расположены в разных концах города, — сказал я. — Там необходимо оставить небольшие запасы еды и воды, из расчета на три дня. А еще — медикаменты, перевязочные средства.

Кофманн слушал внимательно, чуть склонив голову.

— Сделаем, — сказал он. — В городе сдается много пустующих квартир. Ещё что–то?

— Да, — я помедлил. — И еще будет нужен небольшой частный дом в пригороде. С подвалом. В котором можно держать… пленников. Это не к спеху, вам на поиск — неделя. Стоит ли говорить, что всё жилье должно быть с нелюбопытными соседями?

Кофманн вздохнул, провел рукой по бородке.

— С этим сложнее, — сказал он задумчиво. — В пригороде всё на виду. Но попробуем. Есть у меня одна мыслишка… Послезавтра заходите, скажу точнее.

— Хорошо, — я оглянулся на дверь. — Зайду примерно в это же время.

— Подождите, — Кофманн протянул руку к полке и снял с неё книгу в темном переплете. — Возьмите. Для отвода глаз.

Я посмотрел на обложку: «Heinrich Mann. Die Jugend des Königs Henri Quatre». Эту книгу я читал в юности, на русском, конечно же. Тем интереснее будет перечитать на языке оригинала.

— Сколько? — спросил я, доставая бумажник.

— Три марки.

Я отсчитал деньги, взял книгу. Кофманн спрятал купюры в карман, и мы обменялись коротким рукопожатием.

— Будьте осторожны, в городе много коллаборационистов, — сказал он тихо. — Не доверяйте никому. Мне — можно!

— Спасибо за предупреждение, — кивнул я. — До встречи!

Колокольчик над дверью глухо брякнул, выпуская меня на мороз. Я быстро пошел по Фридрихштрассе в сторону Юбилейной, прижимая к груди книгу. На душе было спокойно — связь установлена, первая задача выполнена. Теперь оставалось ждать и работать.

Я прошел около квартала, и вдруг увидел идущего мне навстречу мужчину с пышными седыми усами. Прохожий был в дорогом пальто из темно–серого кашемира с воротником из бобрового меха. Шапка на голове — тоже из бобра, солидная, богатая. В руке — трость с большим серебряным набалдашником, отполированным до блеска. Человек шел не спеша, с достоинством, слегка опираясь на трость.

Богатый немецкий коммерсант, преуспевающий делец, каких много в оккупированных городах. Ни за что не скажешь, что под этим роскошным нарядом скрывается бывший полковник Русской Императорской Армии, а ныне старший лейтенант Красной Армии Игнат Михайлович Павленко, собственной персоной. Выглядел дед Игнат весьма представительно, если не сказать, — авантажно.

Наши взгляды встретились на одно мгновение. Павленко скользнул по мне глазами — сначала равнодушно, как по пустому месту, но потом в них мелькнуло узнавание. Он не стал кивать, улыбаться или как-либо по-иному демонстрировать знакомство. Старик лишь едва заметно смежил веки и спокойным шагом прошествовал мимо. Мы разминулись, как два незнакомца, и каждый двинулся своей дорогой.

В квартиру я вошел ровно в два часа. Петр уже был дома — сидел в гостиной, разбирал покупки. На столе лежали несколько распакованных бумажных свертков, в которых виднелись носки, майки, трусы. Новый мундир и брюки висели на спинке стула — неужели с первого захода нашелся комплект его размера?

— А, пионер, наконец-то! — сказал Валуев, увидев меня. — Я уж хотел тебя искать. Как успехи?

— Выполнил все пункты программы, — ответил я, снимая шинель и вешая её в прихожей. — И даже, можно сказать, перевыполнил.

— Ну-ка, давай, рассказывай, — Петр кивнул на стул. — Садись, перекуси. Я колбасы купил свежей, хлеба, сыра. И пива взял пару бутылок.

Я сел за стол, налил себе темного, густого, с шапкой пены напитка. Отпил глоток — пивасик было отличным, холодным, чуть горьковатым. Валуев нарезал колбасу, хлеб, сыр, пододвинул ко мне.

— Ну? — спросил он коротко, садясь напротив.

— Заходил к «Пастору». Всё чисто, — ответил я, жуя бутерброд. — Магазин приличный, книг много. Я проверил окружение — никого подозрительного. Зашел, назвал пароль, он отозвался правильно. Познакомились. Внешность — точно по описанию Ткаченко. Высокий, плотный, плечистый. Одет прилично, по–немецки говорит. Рукопожатие крепкое.

— О чем говорили? — спросил Валуев.

— Я дал задание: доложить в Центр его собственным шифром, что мы прибыли благополучно и приступили к работе. Попросил подготовить две квартиры в разных концах города — с запасом еды, воды, медикаментов на три дня. И еще — частный дом в пригороде, с подвалом. Сказал, что это не срочно, можно за неделю.

— Как он отреагировал?

— Спокойно. Сказал «сделаем». А насчет дома сказал, что сложнее, но попробует. Просил зайти послезавтра — скажет точнее.

Валуев откинулся на спинку стула, расслабился, налил себе пивка.

— Молодец, всё верно сделал, — резюмировал он. — А почему ты про перевыполнение сказал?

— Когда я вышел от «Пастора» и пошел по Фридрихштрассе, то встретил Игната Михайловича. — Ответил я.

Валуев удивленно поднял брови.

— Павленко?

— Он самый. Шел по улице мне навстречу. Одет как богатый коммерсант, в кашемировое пальто с меховым воротником. Мы встретились взглядами, но даже не кивнули друг другу. Просто разошлись.

— Правильно, — одобрил Валуев. — Нечего вам пока вместе светиться. До поры, до времени. Потом найдем обоснованный для окружающих повод для «знакомства».

— Я тоже так думаю, — кивнул я. — Хорошо бы, нас «познакомили» какие-нибудь «общие знакомые» — тогда вообще подозрений не будет.

— Минск — это «большая деревня», — усмехнулся Валуев. — У нас будет куча вариантов для встречи.

Он отрезал кусок сыра, положил на хлеб, откусил. Прожевал, запил пивом.

— Значит так, — сказал он, помолчав. — Я сегодня вечером пойду в «Варьете», расширю круг общения, так сказать… А тебе надо за ужином с Вондерером в «Норде» встретиться. Пусть доложит, что накопал по планам своего отдела. И спроси его про Корфа. Штурмбанфюрер Корф — это главная опасность. Надо понять, что он тут делает и чем дышит.

— Ага, как с этой гнидой безносой общаться — так это пионер! А как в бордель — так Петя! А давай наоборот? — пошутил я.

— А ты справишься, пионер? — усмехнулся Валуев, но потом посерьезнел. — Я же туда не развлекаться, а работать иду.

— Не перетрудись, работничек! — сказал я и рассмеялся. — Мозоль на рабочем органе не натри!

— Шутки у тебя, пионер… — улыбнулся Петр. Залпом допил пиво, поставил стакан на стол и вытер губы тыльной стороной ладони. — Отдыхай пока. Успеешь на самое дно нырнуть. Еще и надоест.

Я подошел к окну, выглянул на улицу. Несмотря на обеденное время, солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая небо в багрово–розовые тона. Снег на крышах горел оранжевым светом, длинные тени тянулись через улицу. Где–то вдалеке лаяла собака, слышались приглушенные расстоянием голоса.

Минск жил своей странной жизнью. Где–то в подвалах сидели голодные люди, боящиеся выходить на улицу. Где–то в ресторанах пили шнапс и ели мясо немецкие офицеры. А мы, маленькая группа разведчиков, пытались изменить эту реальность. Хотя бы чуть–чуть. Хотя бы настолько, чтобы приблизить тот день, когда всё это кончится.

Я отошел от окна, сел в кресло, раскрыл книгу, которую купил у «Пастора» и начал читать, но строчки расплывались перед глазами. Слишком много событий для одного дня. Слишком много напряжения, которое не отпускает ни на минуту.

Я закрыл книгу, откинул голову на спинку кресла и закрыл глаза. Валуев сидел у стола, чистил «Парабеллум» — методично, спокойно, как заправский мастер. В комнате было тепло, печка гудела, разгоняя холод. За окном медленно сгущались февральские сумерки.

Скоро вечер. Скоро новая встреча. Новая игра со смертью.