Это теперь моя война! Книга 6. Приступить к ликвидации!

Глава 7

Глава 7

6 февраля 1942 года

Вечер

Валуев крутился перед маленьким зеркалом в прихожей, пытаясь в тусклом свете десятиваттной лампочки разглядеть себя со всех сторон. Новый мундир, купленный утром на Кайзерштрассе, сидел на нем отлично — ткань не обтягивала его могучие плечи, не трещала на груди и спине, как на старом. Удивительно все-таки, где Книппер достал комплект формы такого большого размера.

— Ну как? — спросил Петя, поворачиваясь ко мне. — Не стыдно перед барышнями появиться?

— Да ты просто образец немецкого унтер–офицера, — ответил я, откладывая книгу и окидывая товарища внимательным взглядом. — Хоть сейчас на плакат «Стань гордостью Вермахта!»

Валуев хмыкнул, поправил воротник.

— Это хорошо! Я же не для потаскух стараюсь — в этом мундире фрицы должны принимать меня за своего. А у старослужащих глаз намётан — малейшее несоответствие улавливает. По себе знаю — гляжу на какого-нибудь молодого красноармейца, и в голове буквально сирена воет — гимнастерка на груди топорщится, у пояса лишние складки, обувь нечищена! Как обезьяна безволосая!

Я тихо засмеялся — это у Пети так проявляется «синдром прапорщика».

— Ты главное швабский акцент не забывай включать, — посоветовал я.

— Учи ученого, — отмахнулся Петр.

Он надел шинель, опоясался, подошел к столу, взял «Парабеллум», машинально проверил магазин и предохранитель, убрал пистолет в кобуру. В карман брюк положил «Вальтер».

— Ладно, пионер, я двинул. Ты когда вернешься?

— Часам к десяти.

— Добро. Встречаемся здесь. Если что — уходи из города по запасному маршруту.

— Ты там в «Варьете» особо не увлекайся, — усмехнулся я. — И про презервативы не забудь. А то намотаешь чего-нибудь на конец.

Валуев уже взялся за ручку двери, но обернулся, сверкнув глазами.

— Шутки у тебя, пионер, одна другой хлеще. И где ты такого нахватался?

— Книжек много разных прочитал, — я снова взял в руки томик Манна и демонстративно раскрыл его на середине.

— Ну–ну, книгочей, — Петр открыл дверь, вышел на лестничную площадку и громко сказал по-немецки, чтобы услышала соседка: — Хорошего отдыха, Вернер!

Дверь захлопнулась. Я остался один. Несколько минут посидел неподвижно, прислушиваясь к затихающим шагам Валуева и легкому шебуршанию в соседней квартире — пани Ядвига явно «тёрла» уши в прихожей. Потом встал, надел свой старенький потертый мундир, тщательно застегнул все пуговицы, надвинул на левую бровь фуражку, придавая себе вид «лихой и придурковатый», оглядел себя в зеркале. Отражение посмотрело на меня усталыми глазами молодого, лет двадцати, лейтенанта Вермахта, с жесткой складкой у губ. Именно таким и должен быть фронтовик, прошедший через ад Восточного фронта.

Я проверил «Браунинг» и «Парабеллум», облачился в шинель, махнул обувной щеткой по сапогам, сказал сам себе «С богом», и вышел.

На улице уже давно стемнело. Февральский вечер опустился на Минск быстро, как падает тяжелая портьера в конце спектакля. Фонари на Юбилейной горели редко, словно немцы экономили электричество, зато ресторан «Норд» встретил меня потоками яркого света. Давешний швейцар у входа вытянулся, кивнул, словно старому знакомому, предупредительно распахнул передо мной дверь.

— Добрый вечер, герр лейтенант, — приветствовал он меня. — Рад снова вас видеть!

— Добрый вечер, любезный, — барственно бросил я, кладя в ладонь швейцара купюру в пять марок.

Внутри привычно пахло дорогим табаком и еще чем–то сладким — вроде свежеиспеченного печенья. Я снял шинель, фуражку, перевесил ремень с кобурой на мундир, расправил складки, провел рукой по волосам и прошел в зал.

В сравнении со вчерашним вечером посетителей оказалось мало. Возможно, время еще было слишком раннее — около шести. Сейчас в зале сидело всего три–четыре небольших компании. За столиком у окна расположились два пожилых майора с рюмками шнапса в руках — уже изрядно набравшихся, судя по неловким движениям. У рояля на небольшой эстраде сегодня сидел пожилой пианист в смокинге и наигрывал что–то негромкое.

Я на полном автомате выбрал столик в углу, с хорошим обзором. Сел лицом к двери, спиной к стене. Официант — молодой парень в белой рубашке и черном жилете — подошел мгновенно, словно вырос из–под земли.

— Добрый вечер, герр лейтенант. Что желаете?

— Пиво, — сказал я. — Темное. И гренки с сыром.

— Слушаюсь.

Он исчез так же быстро, как появился. Я откинулся на спинку стула, положил руки на стол, расслабился. Пианист заиграл что–то из старых немецких шлягеров — кажется, «Lili Marleen». Мелодия плыла по залу, создавая атмосферу уюта и фальшивого спокойствия.

Фон Вондерер появился минут через десять, сразу же целенаправленно двинувшись к своему постоянному столику, в отгороженный ширмами «кабинет». Он пришел не один — с ним был Эрик Мертенс. «Доберман» окинул зал быстрым, цепким взглядом, сразу увидел меня, и кивком подбородка указал шефу на мое присутствие. Майор резко остановился, медленно повернул голову в мою сторону.

Даже на таком расстоянии я увидел, как дернулось лицо абверовца. Черная повязка на месте носа делала его выражение почти гротескным — ненависть и ярость казались гримасой веселья. Вондерер что–то коротко сказал Мертенсу. Тот бросил на меня еще один взгляд и прошел в «кабинет» один. А майор решительно направился к моему столику.

Он шел медленно, с достоинством, как и подобает немецкому офицеру. Форма сидела на нем безупречно, сапоги, начищенные до зеркального блеска, отбрасывали на мебель «зайчики». Только «черный квадрат» на его арийской морде нарушал гармонию.

— Добрый вечер, герр лейтенант, — сказал он, останавливаясь у моего столика. Голос его звучал ровно, но я чувствовал, каких усилий ему это стоит — майора буквально трясло от ненависти. — Не возражаете, если я присоединюсь?

— Прошу, герр майор, — я указал на стул напротив. — Буду рад компании.

Вондерер изящно сел. Жестом подозвал официанта.

— Коньяк. Французский.

— Слушаюсь, герр майор, — официант вопросительно посмотрел на меня, я в ответ молча отхлебнул пивасика и громко хрустнул гренкой, показывая, что вполне удовлетворен своим бухлишком и «повышать градус» не собираюсь.

Официант, правильно поняв мой бессловесный посыл, умчался. А фон Вондерер уставился на меня, как пишут в романах, «пылающим взором», словно пытаясь прожечь на теле дырки. Я выдержал его ментальный напор, не отводя глаз.

— А ты наглец, Игорь, — тихо сказал майор по–русски. — Невероятный наглец. Явиться в ресторан, где бывает половина офицерского корпуса Минска…

— Ты предлагаешь мне сидеть в квартире и читать книги, милый Вольфганг? — так же тихо ответил я, но на своем безупречном немецком с берлинским выговором. — Я же лейтенант Вермахта. Имею право посещать общественные места.

— Ты русский агент! — прошипел Вондерер, наклоняясь через стол. — И если кто–то узнает…

— То ты отправишься со мной, — перебил я спокойно. — И вообще, откуда столько страсти, милый Вольфганг? Веди себя спокойно, как профессионал.

Принесли коньяк в снифтере — пузатом бокале на низкой ножке. Вондерер мгновенно высосал янтарную жидкость, как тепленькое молочко и жестом велел официанту повторить. Второй бокал появился на столе через минуту. Майор к тому времени успел немного успокоиться и перестал сверлить меня своими буркалами. Но доброго совета — вести себя, как профи, не послушался.

— За упокой души твоей… матери, щенок! — пробурчал абверовец сквозь сжатые зубы, поднимая бокал.

Я не дрогнул. Только внутри все сжалось в тугой, холодный узел.

— За здоровье твоей матушки, милый Вольфганг, — ответил я, чокаясь стаканом с пивом. — Надеюсь, к тому времени, когда Красная Армия захватит Берлин, она будет еще жива.

Вондерер дернулся, как от удара. Коньяк плеснулся через край бокала. Он поставил его на стол, вытер руку салфеткой.

— Ты… ты…

— Я что? — я сделал большой глоток. Пиво было отличным — слегка горьковатым, с мягким послевкусием жженой карамели. Вот чего не отнять у поганых фрицев, так это умения варить пиво. — Ты, мразь, убил мою мать. У меня есть к тебе счет. Но я профессионал и умею отделять личное от служебного. А ты, милый Вольфганг?

Фон Вондерер молчал, сжимая бокал так, что костяшки пальцев побелели.

— Ладно, хватит длинных прелюдий, приступим непосредственно к акту, — сказал я, ставя стакан. — Ты что–то хотел мне сказать? Или просто подошел поздороваться?

Вондерер сделал глубокий вдох, потом еще один. Видно было, как он берет себя в руки. Наконец, справившись с эмоциями, он заговорил:

— Вчера вечером Эрик Мертенс опознал тебя. У него замечательная память на лица.

— Вот как? — я поднял бровь. — И что же?

— Мне пришлось сказать ему, что ты был завербован покойным оберлейтенантом Вайсом после нашего… отъезда из Смоленска. И здесь ты выполняешь задание, изображаешь фронтовика, чтобы соответствовать легенде.

Я усмехнулся.

— Какая чушь. И он повелся?

— Эрик не дурак, но мне он верит. Пока верит. — Вондерер посмотрел на меня с ненавистью. — Ты понимаешь, что наделал? Ты засветился. Если Эрик поймет, что его водят за нос, он через мою голову доложит начальству. И тогда…

— Воспитание подчиненных — твоя зона ответственности, Вольфганг, — перебил я холодно. — Нечего на меня кивать. Это ты должен сделать так, чтобы Мертенс молчал и не совался куда не надо. А если он начнет проявлять инициативу… — я помолчал. — То всегда можно решить проблему радикально.

Вондерер дернулся.

— Ты предлагаешь убить моего помощника?

— Я ничего не предлагаю, — я цинично улыбнулся и деланно-расслабленно откинулся на спинку стула. — Я лишь напоминаю, что на войне все средства хороши. Моя задача — получить необходимые сведения. А твоя — обеспечить, чтобы мне никто не мешал. В том числе Мертенс.

Вондерер залпом выпил коньяк. Потом посмотрел на меня — уже спокойнее, хотя ненависть в глазах никуда не делась.

— Отпустило? — заботливо спросил я, хотя мне хотелось проковырять под его черной повязкой еще парочку дырок. — Мне необходима кое-какая информация прямо сейчас!

— Что ты хочешь знать?

— Меня интересует Корф. — Я подался вперед. — Штурмбаннфюрер СС Аксель Корф. Кто он такой? Зачем прибыл в Минск? Насколько он опасен?

Фон Вондерер помолчал, собираясь с мыслями. Потом заговорил, и голос его звучал ровно, твердо — чувствовалось, что он привык составлять характеристики «объектов».

— Аксель Корф, сорок лет. Штурмбаннфюрер СС. Спецпредставитель РСХА по борьбе с городским подпольем, личный порученец обергруппенфюрера Рейнхарда Гейдриха. До войны — призер Олимпийских игр в Берлине, бронзовая медаль по вольной борьбе. — Вондерер усмехнулся. — Любит рассказывать, что вышел из пролетариата, но на самом деле его отец — высокооплачиваемый инженер–химик на заводе BASF. Корф умен, хитер и очень опасен. Он не из тех тупых эсэсовцев, которые думают только мускулами. У него аналитический склад ума, и он умеет ждать.

— Зачем он здесь?

— РСХА известно, что в Минске действует хорошо законспирированная подпольная сеть. А может и не одна. Регулярно работают сразу две радиостанции, каждая со своим шифром. Корфу поручено вычислить и ликвидировать эту организацию.

— И как он собирается это делать?

— Сейчас у него нет конкретных зацепок, — Вондерер пожал плечами. — Он пока наводит порядок в филиале службы контрразведки «Восток». Создает систему тотальной слежки. Вербует осведомителей среди местных, внедряет агентов, проверяет всех, кто вызывает подозрение. Он работает методично, как машина.

— А каковы твои отношения с ним?

— Я обязан делиться с ним любой информацией, — Вондерер криво усмехнулся. — Формально мы на равных, начальники отделов в одном звании, но фактически он имеет право запрашивать любые данные. И если он заподозрит, что я что–то скрываю…

— Он заподозрит, если ты будешь нервничать, — перебил я. — Так что держи себя в руках, майор. И продолжай работать в обычном режиме. Корф пока не знает, где искать. Значит, у нас есть время.

Вондерер кивнул, но я видел, что он сомневается в моих словах.

— Вернемся к вчерашнему вопросу, — сказал я. — Ты подготовил сведения, которые я просил?

— Это займет время, — отведя глаза в сторону, ответил Вондерер. — Мне нужно получить доступ к документам, с которыми обычно работают подчиненные. Если я начну проявлять излишний интерес, это вызовет подозрения.

— Не неси чепухи, Вольфганг! — сказал я жестко. — Ты — начальник, они — дураки. Прикажи и они в зубах притащат тебе нужные данные в красивых папочках с цветными ленточками. Или придумай другой способ, раз ты распустил своих солдат. Мне все равно, как ты добудешь информацию. Но через два дня она должна быть у меня. Послезавтра встречаемся в кафе «Линденалле» в десять утра.

Вондерер молчал, сжимая пустой бокал.

— Всё, свободен! — сказал я, откидываясь на спинку стула. — Вали отсюда.

Майор медленно встал, поправил мундир. На секунду задержался, глядя на меня сверху вниз.

— Ты думаешь, что держишь меня на крючке, — тихо сказал он. — Но у меня есть определенная свобода маневра. Я мог бы сдать тебя в любой момент. Просто указать пальцем тому же Корфу. Знаешь, Игорь, он уже интересовался тобой. Спросил вчера: «Кто этот молодой лейтенант с наглым выражением лица?»

— И что ты ответил? — усмехнулся я.

— Сказал, что ты фронтовик, только из госпиталя. Что ты проверенный человек, я познакомился с тобой в декабре в Смоленске, под русскими бомбами. Но если я скажу другое…

— Скажешь другое — и твоя расписка уйдет в Берлин, — перебил я. — И тебя будет ждать не пуля, а медленная смерть. Ты ведь сам мне рассказывал, как твои коллеги работают с предателями. Сначала вырывают ногти, потом выкручивают суставы, потом…

— Заткнись, щенок! — прошипел Вондерер побелевшими губами.

— Иди уже, Вольфганг, накати еще коньячку, успокой нервишки! — я махнул рукой. — Но запомни главное: я не блефую. Мне терять нечего, в этом ты уже мог убедиться. А вот тебе — есть!

Вондерер постоял еще секунду, потом резко повернулся и ушел в свой «кабинет». Я проводил его взглядом, и тут внезапно заметил мужчину в штатском, сидящего неподалеку, за два столика от моего. Ему было около сорока лет, худощавый, с седыми висками, в дорогом темно-синем костюме, с непривычно ярким галстуком типа «Пожар в Африке», как у стиляг шестидесятых годов. На пальце блестело массивное золотое кольцо с печаткой. Мужчина внимательно разглядывал меня. Поняв, что его любопытство не осталось без внимания, «стиляга» быстро опустил глаза, уткнувшись в скатерть. А потом вдруг резко поднялся, бросил на стол несколько купюр — явно больше, чем стоил ужин — и, не оглядываясь, направился к выходу, слегка прихрамывая.

И вдруг меня кольнуло — я его где–то видел. Точно видел. Но где? Когда?

Я перебирал в памяти лица, встреченные за последние дни. Нет. За последние месяцы. В Москве? В Смоленске? В поезде?

— Герр лейтенант! — раздалось вдруг сбоку. — Какая встреча!

Я обернулся. К моему столику, широко улыбаясь, направлялся фельдфебель Хофмайер. Он был слегка навеселе — глаза блестели, щеки раскраснелись.

— Добрый вечер, Генрих, — поздоровался я. — Присаживайтесь.

— О, с удовольствием! — Хофмайер плюхнулся на стул, где только что сидел Вондерер. — А я смотрю, вы тут с майором Вондерером беседовали! Вы с ним знакомы?

— Оказалось, что мы друг друга знаем. Встречались в Смоленске, — ответил я осторожно. — Я не сразу узнал его с этой повязкой.

— А, наверное, во время декабрьского наступления, — кивнул Хофмайер, и подозвал официанта. — Мне шнапса! И жареных баварских колбасок! И моему другу — того же, и еще пива!

— Слушаюсь, герр фельдфебель, — официант убежал.

Хофмайер повернулся ко мне, заговорщицки понизил голос:

— А вы знаете, я сегодня такое узнал! Такое!

— И что же? — спросил я, краем глаза следя за входом. Мужчина в штатском не возвращался.

— Вы же помните, я говорил вам про майора Крюгера из транспортного отдела? — Хофмайер наклонился через стол. — Так вот, этот прохвост умудрился списать три грузовика, якобы разбитых в аварии, а на самом деле продал их местным! Представляете? Три грузовика! Да за это же расстрел!

— Местным? — реально удивился я. — В смысле — русским?

— Ну, не настолько местным! — хихикнул Хофмайер. — Нашим коммерсантам. Каким–то дельцам с лесопилки. Они лес поставляют для нужд армии, вот и обзавелись транспортом. А Крюгеру, видите ли, захотелось жену в Берлине новой шубой порадовать!

Принесли шнапс и пиво. Хофмайер жадно схватил полную рюмку, и поднял ее над столом, расплескав половину содержимого.

— За победу, герр лейтенант! — воскликнул он.

— За нашу победу, Генрих! — традиционно добавил я, чокаясь.

Мы выпили. Шнапс обжег горло, пиво приятно охладило.

— Хорошо идет, — заметил я. — Водка без пива — деньги на ветер!

Хофмайер засмеялся, хлопнул ладонью по столу.

— О, это славно сказано! Это я запомню! Водка без пива — деньги на ветер! — Он повторил фразу несколько раз, смакуя. — Надо будет своим рассказать. У вас, фронтовиков, даже юмор особый.

— Без юмора на войне с ума сойдешь, — я пожал плечами.

— Это точно, это точно, — закивал Хофмайер, поднимая очередную рюмку.

Мы заказали «горячее» и под мясо с картошкой болтали еще минут сорок. Хофмайер рассказывал про какие-то мелкие махинации и коррупционные схемы. Я слушал вполуха, кивая, изредка вставляя замечания. Фельдфебель говорил и говорил, перескакивая с темы на тему. Где–то около семи, когда зал ресторана начал наполняться посетителями, к нам подошел оберлейтенант Ганс Шпайдель. Он выглядел усталым — под глазами темные круги, мундир помят, словно он в нем спал прямо на рабочем месте.

— Ганс! — заорал Хофмайер, увидев земляка. — Наконец-то!

Шпайдель, поздоровавшись кивком, сел за столик, устало откинулся на спинку стула.

— Что с вами, герр оберлейтенант? — спросил я, пододвигая ему рюмку со шнапсом. — На службе завал?

— Можно и так сказать, — Шпайдель взял рюмку, выпил залпом, даже не поморщившись. — Работы прибавилось. Готовимся к весенней кампании.

— Это хорошо, — оживился Хофмайер. — Значит, скоро двинем на Москву!

— Не уверен, — Шпайдель уныло покачал головой и тут же, осторожно оглядевшись, добавил: — Впрочем, я подробностей не знаю, всего лишь бумажки перекладываю.

Я насторожился. План весенней кампания — это именно то, ради чего мы с Петей прибыли в Минск. Но расспрашивать Шпайделя напрямую было слишком рискованно. Он и так уже «включил заднюю» — мол, знать ничего не знаю. Поэтому, сделав вид, что утратил интерес к этому вопросу, я кивнул и сказал:

— Мне все равно, в какую сторону стрелять — господин полковник покажет.

Шпайдель посмотрел на меня с легким удивлением, потом усмехнулся.

— Золотые слова, герр лейтенант. Золотые слова.

Мы посидели еще часа полтора. Хофмайер, приняв «на грудь» около полулитра шнапса, разливался соловьем, Шпайдель молчал, я делал вид, что слушаю. Около девяти я поднялся.

— Прошу прощения, господа, — сказал я. — Завтра рано вставать.

— А, понимаю, — Хофмайер махнул рукой. — Ступайте, герр лейтенант. Мы еще посидим.

Шпайдель молча кивнул на прощание. Я расплатился за себя, надел в гардеробе шинель и фуражку и вышел на улицу.

Мороз ударил в лицо, пробирая до костей после тепла ресторана. Я поднял воротник и быстрым шагом направился к Юбилейной. Шел и думал о сегодняшнем вечере. Вондерер пытается ерепениться, надо усилить контроль. Мертенс может быть опасен — надо придумать, как его устранить. И этот мужчина в штатском… лицо показалось знакомым, но где я его видел — хоть убей, не вспомнить.

Город спал. Фонари на второстепенных улицах не горели, только кое–где в окнах мелькал тусклый свет. Луна висела высоко, заливая заснеженные крыши серебристым сиянием. Тени от домов лежали черными полосами, в которых мог спрятаться кто угодно. И вот в одной из этих теней мне почудилось движение. Я резко ускорился, почти бегом добежал до угла ближайшего здания и замер за ним, расстегнув кобуру и достав «Парабеллум».

Через пару секунд я услышал быстрые, но довольно тихие шаги. Они приближались и вдруг… смолкли. Я подождал почти минуту, а потом присел на корточки и осторожно, буквально по миллиметру, высунулся из-за угла. Расчет был на то, что голова появится в зоне видимости вероятного противника не там, где он ее ожидает, а гораздо ниже.

Но за углом никого не было. Я задумчиво постоял еще минут пять, не убирая оружие, чувствуя, как холод постепенно пробирается под шинель. Решив, что мне почудилось, я развернулся и решительно двинулся домой, держа «Парабеллум» наготове. В таком виде — с пистолетом наголо, я и ворвался в свой подъезд. Чем напугал соседку, идущую вниз по лестнице.

— О, матка боска! — воскликнула пани Ядвига, пытаясь вжаться в стену.

— Добрый вечер! — жизнерадостно поприветствовал я соседку, даже и не подумав смутиться. — Отличная погодка, не правда ли?

При этих словах я стволом «Парабеллума» поправил козырек фуражки, сползший на глаза. Лицо пани Ядвиги побелело.

— А я за дровами… за дровами иду… — с нотками извинения в голосе, словно оправдываясь, прошептала соседка.

— Ну, так и иди! — рявкнул я, мысленно добавив «дура старая».

В квартиру я вошел около половины десятого. В комнате снова было холодно. Я скинул шинель, и, подойдя к печке, открыл дверцу топки — внутри тлели красные угольки. Подкинул пару поленьев, раздул огонь. Через несколько минут пламя весело заплясало, наполняя комнату теплом.

Валуева еще не было. Я сильно подозревал, что именно сейчас в «Варьете» начнется самое веселье. Вернее — пьяный разгул в сопровождении представительниц древнейший профессии. Я прошел в ванную, умылся ледяной водой из–под крана. Потом вернулся в комнату, сел в кресло у печки, достал книгу.

«Die Jugend des Königs Henri Quatre». Генрих Манн. Я открыл наугад, пробежал глазами страницу, потихоньку «вчитался», повествование увлекло меня. Текст мягко и плавно перенес меня в юность — первый раз я читал этот роман в старших классах школы. Воспоминания из «другой жизни» совершенно неожиданно принесли покой в душу.

Печка гудела, за окном свистел ветер, бросая в стекло пригоршни снега, где–то вдалеке тоскливо выла собака — под этот «белый шум» я незаметно уснул, провалившись в черную пустоту без снов.