Это теперь моя война! Книга 6. Приступить к ликвидации!

Глава 16

Глава 16

9 февраля 1942 года

Утро

— Я вернулся, — сказал я негромко, стаскивая шинель и проходя в комнату.

Валуев не спал — сидел в полюбившемся кресле у печки с пистолетом на коленях. Лицо у него было усталое, но глаза смотрели цепко.

— Припозднился, пионер, — пробурчал он. — Опять по блядям ходил?

— Случайно пересекся в «Норде» с Павленко, он сводил меня в «Палас», — ответил я. — Играл там в карты с генералами. Выиграл пару сотен марок. Но самое главное не это — в ресторане Корф рассказал, в качестве занимательной истории, что в Минск приехал японский массажист!

Валуев помолчал несколько секунд, потом на его широком, грубоватом лице появилась широкая улыбка.

— Значит, Хуршед все–таки добрался! Отлично! Подождем, когда он откроет салон. До тех пор — никаких личных контактов. Иди, ложись, отдыхай!

Я кивнул и прошел в спальню. Ноги гудели, болела спина — сказывалось напряжение последних часов. Организм настойчиво требовал отдыха, и я вырубился, едва голова коснулась подушки.

Мне приснился дед. Он стоял посреди огромного зала с колоннами, в фуражке с высокой тульей и маршальском мундире, усыпанном орденами — в таком он привиделся мне полгода назад, на третий день после переноса моего сознания в его тело. Зал был похож на Георгиевский в Кремле, но вместо двуглавых орлов на стенах висели огромные позолоченные гербы Советского Союза — с серпом и молотом. Дед смотрел на меня с озорной улыбкой.

— Ну, ты даешь, Игорёк! — сказал он с шутливым порицанием в голосе. — Развернулся на полную! Личное кладбище размером с футбольное поле! — а потом вдруг резко погрустнел и добавил упавшим тоном: — Жаль только, что бабушку не уберег.

— Прости, дедуля, — виновато опустив голову, ответил я.

Я хотел спросить его о чем–то важном, о чем — не помнил уже через секунду, но не успел. Дед вытянулся по стойке «смирно», бросил ладонь к околышу фуражки, отдавая мне честь — и неожиданно исчез, оставив после себя запах пороха и полыни — как в степи на берегу Днепра.

Я проснулся, буквально подскочив на кровати. За окном светало — значит, сейчас часов семь утра. Мороз разрисовал стекло причудливыми узорами. Я сел и потер лицо ладонями, вспоминая сон — он уже ускользал, оставляя только смутное ощущение тоски. С кухни доносились приятные запахи — Валуев приготовил завтрак.

Я натянул сапоги, прошел в большую комнату. Петр стоял у печки, подкидывая в топку мелко наколотые поленья. Огонь гудел, отбрасывая на стены пляшущие тени.

— Проснулся? — Валуев обернулся, вытирая руки о тряпку. — Пойдем горяченького поедим, я яичницу с колбасой пожарил.

Валуев разлил чай по кружкам и я сразу припал к своей, обжигая губы — почти кипяток, но в морозное утро — самое то.

— Расскажи, что в «Паласе» произошло! — велел Петя, едва я утолил голод. — И зачем вы вообще туда поперлись?

— С Павленко я, фактически, случайно пересекся в «Норде» — он на встречу с Корфом пришел, обсуждал с ним какую–то схему по устранению конкурента, — я потер переносицу. — А потом вдруг говорит: ты, мол, в покер играешь? И повел меня в «Палас». Вероятно, это была импровизация, чтобы познакомить меня с тамошним «обществом». В общем, знакомство прошло довольно гладко: я сыграл с тремя генералами — Вальзам–Йоргом, Грёбеном, и Эльзнером. Вальзам–Йорг позвал меня на следующую игру!

Валуев нахмурился и надолго замолчал, обдумывая ситуацию.

— Визит в элитный клуб, куда пускают только старших офицеров — опасный ход! — сказал он наконец. — Но в перспективе — полезный. Рассказывай подробно: кто эти генералы, что говорили, как себя вели. Каждую мелочь.

Я отпил глоток чая, собрался с мыслями.

— Фридхельм Вальзам–Йорг — начальник оперативного отдела штаба группы армий «Центр». Педант до мозга костей. Играет осторожно, ставит только на верную карту. После того как я пошел ва–банк и выиграл, он меня зауважал.

Валуев кивнул, жуя хлеб с колбасой.

— Начальник тыла штаба Фон дер Грёбен — веселый пьяница, — продолжил я. — Играет агрессивно, блефует. Он ляпнул, что фюрер решил перенести основные боевые действия на юг, а на центральном участке весеннего наступления не будет. Сказал это при всех, и Вальзам–Йорг его одернул.

Валуев перестал жевать.

— Это важно. Мы это слышали уже из двух источников. И вот еще одно подтверждение.

— Павленко сказал, что тоже слышал это от нескольких человек, — ответил я.

— Передадим информацию в Центр, пусть там дополнительно всё проверят. Наше дело — разузнать, а не анализировать, для этого в Москве другие люди есть, поумнее нас! — Валуев отрезал еще колбасы. — Кто был третьим?

— Генерал–майор Торбен Эльзнер. Лет сорока пяти. Весь вечер вел себя спокойно, но после игры отвел меня в сторонку и сказал, что его дивизия стояла рядом с моей. И что имя Вернер Шварц ему знакомо, но он помнит другое лицо.

Валуев резко поставил кружку на стол, расплескав чай.

— Он видел настоящего Шварца?

— Не знаю, — я пожал плечами. — Я ответил, что Шварц — не столь редкая фамилия. Он сказал — «возможно, я обознался». И ушел. Но, вообще, он показался мне довольно дружелюбным — сразу отнесся ко мне с уважением, как фронтовик к фронтовику.

Валуев молчал почти пять минут.

— Этого Эльзнера надо запомнить, — сказал он наконец. — Вести себя с ним придется с максимальной осторожностью. Если он начнет копать дальше, придется принимать меры.

Я понял, что он имеет в виду.

— А я вчера вечером встречался в «Бирхаусе» с обершарфюрером Краузе, — решил сменить тему Валуев.

— С тем, из СД? — припомнил я. — И чего?

— Он проникся ко мне добрыми чувствами, — Валуев усмехнулся. — Я чуть ли не единственный из местных военных, кто с ним свободно общается. Остальные его игнорируют, потому что он из СД. А он человек обидчивый.

— Он что–нибудь интересное рассказал?

— Главное — после приезда в Минск Корфа сеть осведомителей увеличили в три–четыре раза. Почти каждый местный житель, который работает на немцев, одновременно является стукачом. Дворники, уборщицы, официанты, продавцы ежедневно пишут отчеты, кого и где видели, кто с кем разговаривал.

Я мрачно хмыкнул — выходит, что в любом общественном месте мы под колпаком каждую минуту.

— Краузе сказал, что Корф — фанатик, — продолжал Валуев. — И ставит целью непременно уничтожить малейшее сопротивление в городе. Но ведет себя умно — не хватает всех подряд, а берет под контроль. В идеале — хочет заставить аборигенов, как он из называет, работать на себя. А потом уничтожить так, чтобы уцелевшие боялись даже думать о какой–либо борьбе с оккупантами.

— Страшный человек, а прикидывается добряком, — я допил чай. — При общении с ним надо быть предельно осторожным.

— Надо, — согласился Валуев. — Не рискуй, не лезь на рожон! А то, знаю я тебя — наверняка руки чешутся, так и тянет ножичком по горлу чикнуть!

— Не без этого! — усмехнулся я. — Но я сдерживаюсь! Потом всех скопом прикончим!

Я поблагодарил Петю за завтрак и пошел умываться в ванную. Провел пальцем по щеке, раздумывая — бриться или нет. В зеркале, висевшем над раковиной, отражался молодой парень с тонкими чертами лица и едва пробивающимся пушком над верхней губой. Решив, что нет смысла скрести кожу, просто сполоснулся холодной водой и долго вытирался жестким полотенцем.

Потом вернулся в комнату и облачился в свой новенький мундир, еще раз полюбовавшись тонким отглаженным сукном.

— В десять у меня встреча с Вондерером в «Линденалле», — сказал я, поправляя ремень. — Заберу у него пропуска.

— Отлично! — Валуев кивнул, не отрываясь от карты Минска, разложенной на столе.

Я привычно вытащил из кобуры «Парабеллум», проверил предохранитель. Потом достал из кармана «Браунинг», убедился в наличие патрона в патроннике. Вспомнив слова Пети о «чиканье по горлу», впервые после приезда в Минск достал из ранца с вещами свой старый боевой нож, трофей, снятый с трупа офицера «Бранденбурга», засунул в правый рукав, закрепив широким ремешком.

— Готов! — доложил я Валуеву. — Выхожу.

— Удачи! — бросил Валуев.

На улице было морозно — градусов пятнадцать, не меньше. Снег хрустел под ногами, воздух был прозрачным и колючим. Небо — бледно–голубое, без облаков.

Я свернул с Юбилейной на Кайзерштрассе и сразу заметил давешних «топтунов». Старик в длиннополом пальто и шляпе стоял у «рекламной» тумбы и читал расклеенные на ней объявления. Но я видел, как он покосился на меня, когда я вышел из–за угла. А его напарник — семнадцатилетний юноша в короткой кожаной куртке и кепке — прохаживался на другой стороне улицы, держа в руках газету.

Я сделал вид, что не обратил на них внимания. Спокойно, неторопливо двинулся дальше, насвистывая себе под нос мелодию песни про черный отряд Гайера. Старик задержался у тумбы, а парень пошел за мной, держась на расстоянии не более двадцати метров. И все–таки интересно — кто это такие?

В кафе «Ленденалле» было немноголюдно, человек двенадцать. Только офицеры и гражданские сотрудники оккупационной администрации. У стойки из темного дерева стоял пожилой бариста–фольксдойче с седыми усами, в безупречно белой рубашке и черном жилете, — колдовал над медными турками, выпуская струйки ароматного пара. Два официанта, тоже пожилые мужчины в белых фартуках, бесшумно скользили между столиками.

В углу сидели майор и гауптман, которых я мельком видел в отделе снабжения штаба, и о чем–то тихо переговариваясь, попивали черный кофе из тонких фарфоровых чашек. У окна расположился незнакомый оберст–лейтенант с «Железным крестом» на груди. А рядом с ним величественно восседал какой–то тип в дорогом костюме, на его запонках посверкивали крупные драгоценные камни.

У дальней стены зала, за своим привычным столиком меня уже ждал майор Вондерер. Я снял шинель и фуражку, подошел к нему и сел напротив.

— Доброе утро, герр майор! Отлично выглядите! Сменили прическу? — я поприветствовал абверовца с легкими издевательскими нотками в голосе.

Вондерер поднял голову — черная шелковая повязка не скрывала темных кругов под глазами. И вообще вид у него был довольно замученный — чему я молча порадовался.

— Не могу сказать, что рад тебя видеть! — огрызнулся Вондерер.

— Ну, право, милый Вольфганг, не смотри таким букой! — усмехнулся я. — Больше позитива! Будь проще и к тебе потянутся люди.

Я позвал официанта и заказал кофе со сливками.

— После твоего приезда у меня началась полоса проблем! — недовольно сказал Вондерер.

— А вот не надо на меня наговаривать! Грех это! — продолжал я прикалываться над майором. А потом добавил, сменив шутливый тон на начальственный: — Ты принес то, что я велел?

Вондерер воровато оглянулся по сторонам. Потом достал из наружного кармана мундира две картонные карточки. Протянул мне сбоку от стола, прикрываясь свисающим краем скатерти.

Пропуска–«вездеходы» были аналогичными тому, что я забрал у покойного «Добермана». Размером примерно шесть на девять сантиметров, сероватая плотная бумага. На одной — машинописный текст: «Предъявитель сего — лейтенант Вернер Шварц — является внештатным сотрудником Абвергруппы–3 и имеет право беспрепятственного прохода в штабы, комендатуры и режимные зоны всех категорий». На второй — то же самое, но на имя унтер–офицера Клауса Беккера. Внизу — круглая печать Абвергруппы–3 и размашистая, с завитушками подпись начальника.

— Ваши фамилии включены в дополнение к спискам, которые рассылаются в комендатуру и на все режимные объекты, — сказал Вондерер тихо. — Можете ходить, куда захотите.

Я спрятал карточки в карман и сказал с довольной улыбкой:

— Не волнуйся, Вольфганг, к тебе я заходить не буду! У меня запланировано множество других интересных мест для посещения.

Официант принес кофе — маленькую фарфоровую чашку на блюдце, с золотым ободком. Рядом поставил серебряный кувшинчик. Я щедро бахнул в чашку сливок и с наслаждением отхлебнул — кофеёк здесь, в оккупированном городе, реально был просто великолепен — густой, с горьковатым карамельно–шоколадным послевкусием. И где только владелец «Липовой аллеи» раздобыл настоящую колумбийскую арабику?

Вондерер, глядя, как я пью, молчал, крутил в пальцах турецкую сигарету с длинным мундштуком. Я видел, что он хочет что–то сказать, но не решается.

— Ну, же, Вольфганг, не молчи! — подбодрил его я. — Как говорил один сказочный персонаж: не держи в себе!

— Мертенс до сих пор не вернулся, — выдавил майор. — Это ты его устранил?

Я поставил чашку на блюдце — аккуратно, чтобы не звякнула.

— Понятия не имею, что с ним, — ответил я ледяным тоном. — Я его вообще только тем вечером в «Норде» видел, вместе с тобой.

Вондерер прикурил сигарету, глубоко затянулся. Дым пополз к потолку, растворяясь в полумраке, смешиваясь с ароматом кофе.

— Корф кажется заподозрил меня, — сказал он сквозь зубы. — На словах равнодушен, даже успокаивал. Мол, фельдфебель — взрослый человек, мог уйти в запой или по бабам. Но он не верит в самоволку. И если начнет копать — может выйти на… наше сотрудничество.

— Твоя задача — чтобы он не узнал правду о… нашем сотрудничестве, — я снова взял чашку. — Ты же знаешь, что с тобой сделают свои. Сам хвастался, что умеете пытать так, что в Гестапо завидуют.

Вондерер побледнел. Даже сквозь темные круги под глазами это было заметно.

— Я что–нибудь придумаю, уведу в сторону фокус внимания Корфа, — прошептал он.

В этот момент дверь кафе открылась, и внутрь вошел человек, которого я давно ждал и уже начал беспокоиться о задержке — Хуршед Альбиков.

На нем было элегантное кашемировое пальто — светло–серое, с широким поясом, и модная шляпа с узкими полями, щегольски сдвинутая набок. В руке — небольшой кожаный саквояж, блестящий, с медными заклепками.

Он оглядел зал равнодушным взглядом — и встретился со мной глазами — на долю секунды, не больше. Его веки чуть прикрылись — единственное движение, которым он приветствовал меня. Этого, конечно, никто не заметил.

Альбиков прошел к свободному столику и снял шляпу — изящно, двумя пальцами. Потом неторопливо стянул пальто и небрежно повесил его на спинку стула. Под пальто на нем оказался темно–синий костюм–тройка, явно сшитый на заказ, белая рубашка, галстук в полоску.

Он выглядел как модный и богатый молодой человек, и все присутствующие в кафе откровенно пялились на него, поскольку «оболочка» резко контрастировала с «содержанием» — над воротником тонкой батистовой сорочки «торчало» смуглое скуластое лицо с узкими глазами. Майор в углу перестал говорить на полуслове, оберст–лейтенант у окна поднял голову от газеты, даже бариста за стойкой замер с кофеваркой в руках. В тишине было слышно, как позвякивают чашки на подносе официанта.

Альбиков сел за столик неподалеку — так, чтобы видеть вход и меня в профиль. Официант подошел к нему с легкой заминкой, явно не зная, как обращаться к такому необычному гостю.

— Чашку чаю, пожалуйста, — сказал Альбиков на чистом литературном немецком, но с сильным акцентом. — Зеленый. Без сахара.

Официант замер в недоумении.

— Простите, герр, я не понял… — пробормотал он. — Какой чай вы хотите?

— Зеленый, — повторил Альбиков, чуть повысив голос. — Чай. Зеленый. Без сахара. Вы понимаете?

— Я… я сейчас узнаю, — официант попятился к стойке.

Я смотрел на эту сцену с разыгранным любопытством. Повернулся к Вондереру.

— Что это за азиат? — спросил я негромко.

Вондерер недовольно скривился.

— Это еще одна моя проблема! — ответил он с отвращением. — Японец. Решил открыть здесь массажный салон. Зовут Исида Рю.

— Японец? — я изобразил удивление. — Здесь? В Минске? Решил открыть салон в разгар войны?

— Да мы и сами удивились, — Вондерер закурил новую сигарету. — Поэтому, кроме гауптмана Функа, проверку по своей линии провел сам Корф. Оказалось, что этот Исида Рю — самый настоящий японец, родом из Токио, закончил там университет. Приехал к нам через Швецию. Из Берлина подтвердили — два дня назад он заходил в японское посольство и провел там почти три часа.

Я слушал, не перебивая, делая вид, что мне это просто любопытно.

— Скорее всего, он — сотрудник японской разведки, — продолжал Вондерер. — Токуму Кикан. Прислан сюда для оценки ведения нами боевых действий против русских. В общем, мы решили его не трогать, но присмотреть.

— Очень интересно… — я вылил в чашку остатки сливок и задумчиво помешал получившуюся смесь ложечкой. — Слежку за ним пустите?

Вондерер с горечью усмехнулся.

— Слежку? Хотелось бы, но у моей Абвергруппы нет подразделения наружного наблюдения. Для организации сопровождения мне надо обращаться в полицию безопасности, но они нередко мне отказывают, ссылаясь на дефицит опытных кадров — у них своих задач полно.

Я поставил чашку и посмотрел Вондереру прямо в глаза.

— Вольфганг, тогда кто ходит за мной уже третий день?

Майор замер. Сигарета застыла в пальцах на полпути ко рту.

— В смысле? — переспросил он. — За тобой кто–то следит?

— Да, следят. Какие–то люди в штатском, — сказал я спокойно, но с нажимом. — По виду — местные жители. Десять минут назад они вели меня от дома до кафе.

Вондерер побледнел еще сильнее.

— Это точно не мои люди! — прошипел он. — И ты привел их прямо на встречу со мной!

— Вот и разберись — кто это! — я кивнул в сторону окна. — Один из них — юноша — сейчас стоит на углу, возле табачной лавки. В кожаной куртке и кепке. А второй — старик в длиннополом пальто, вошел в булочную напротив.

Вондерер резко встал, чуть не опрокинув стул. Кинул на столик несколько рейхсмарок и быстрым шагом направился к выходу, на ходу надевая шинель.

Я остался сидеть. Неторопливо пил кофе, наслаждаясь каждой каплей.

Альбикову тем временем принесли чай. Я видел со своего места — в чашке была черная, почти чернильная жидкость. Альбиков попробовал, поморщился. Потом подозвал официанта и начал что–то объяснять. Официант понуро разводил руками и монотонно повторял: «Простите, герр, простите, герр». Похоже, что здесь вообще не знали, что чай бывает зеленым.

Я смотрел на это «представление» еще минуту — на то, как экзотический иностранец в дорогом костюме безуспешно пытается объяснить пожилому официанту разницу между сортами чая. Несколько офицеров за соседними столиками уже откровенно ухмылялись, перешептываясь. Альбиков делал вид, что не замечает.

Я допил кофе, поставил чашку на блюдце. Встал, прошел к вешалке, надел шинель, фуражку. Вышел на улицу. Всё это я проделал, стараясь не бросить на Хуршеда лишнего взгляда — мышцы лица так и норовили растянуть губы в счастливой улыбке от распирающей меня радости — друг сумел благополучно добраться в Минск, проехав полЕвропы.

На улице мороз ударил в лицо. Я сделал несколько шагов и увидел Вондерера. Он стоял на углу, разговаривал с двумя патрульными — унтер–офицером и рядовым. Те кивали, потом направились к булочной. Через минуту они вышли оттуда, ведя под руки старика в длиннополом пальто. Того самого — топтуна. Старик упирался, что–то кричал по–немецки с польским акцентом, но его не слушали.

Второй наблюдатель — юноша в кожаной куртке — увидев арест своего напарника, быстрым шагом, почти бегом, скрылся в ближайшем переулке.

Вондерер посмотрел на меня издалека, кивнул — мол, всё под контролем — и зашагал прочь, сопровождаемый патрульными, волокущими старика.

Я медленно двинулся по улице, направляясь домой. Снег скрипел под ногами. В голове вертелась одна мысль — не сделал ли я ошибку, сдав абверовцу неведомых «топтунов»? А вдруг это местные подпольщики? Но «Пастор» наверняка бы предупредил о таком интересе со стороны своих «коллег». Или нет? А вдруг он не контролирует все группы? И это какие–то активисты, ведущие собственную войну с оккупантами? В любом случае — эти люди были опасны, поскольку могли помешать моей работе.

Вондерер их убрал. И это правильно. Война есть война. Но на душе всё равно было мерзко.

Я выругался сквозь зубы — по–русски, тихо, чтобы никто не услышал и свернул на Юбилейную.