Это теперь моя война! Книга 6. Приступить к ликвидации!

Глава 19

Глава 19

9 февраля 1942 года

Вечер

— Спасибо за беспокойство, пани Ядвига но, как видите, со мной всё в порядке. Вероятно, кровь вам померещилась, — сказал я, предотвратив попытку соседки проскользнуть в узкую щель.

— Ой, герр лейтенант, я так рада, так рада! — Ядвига, поняв, что проникнуть в квартиру не получается, постояла несколько секунд, переминаясь с ноги на ногу, потом сунула мне в руки корзинку, накрытую вышитой салфеткой. — Возьмите, это вам! Пирожки, свеженькие, только из печи. Я специально для вас напекла.

— Вы очень добры, — я принял корзинку, чувствуя сквозь плетеное дно приятное тепло. — Премного благодарен.

Она еще мгновение помедлила, будто ожидая приглашения, потом развернулась и отошла. Я закрыл дверь, задвинул щеколду и прильнул ухом к холодному полотну. Ее шаги не смолкли на пороге собственной квартиры, а продолжали звучать– соседка пошла вниз по лестнице, к выходу на улицу.

Я отступил от двери, прошел на кухню, поставил корзинку на стол. Валуев уже сидел на табурете, подперев щеку кулаком, и смотрел на меня тяжелым, усталым взглядом.

— Что думаешь? — спросил он негромко. — Мы прокололись?

— Она не могла увидеть кровь на лестнице, — сказал я, приподнимая салфетку. — Там слишком темно. Да и не могло там быть никакой крови. У поляка только губа разбита, и то сразу запеклась. А у меня порез от ножа под шинелью, дальше мундира ничего не просочилось.

Валуев молчал, глядя на пирожки. Потом протянул руку, пощупал один — осторожно, двумя пальцами, будто проверял взрыватель мины.

— И пирожки эти — не ее, — сказал он уверенно. — Они довольно теплые, а она только что со службы вернулась. Печь пирожки — это не менее пары часов. Тесто замесить, начинку приготовить, в печку положить. Где она их пекла, в комендатуре?

— Купила по дороге, — кивнул я. — И соврала, что сама напекла. Вопрос — зачем?

Валуев отодвинул корзинку, будто та вдруг стала опасной.

— Затем, что ее послали проверить, что тут у нас происходит.

Я сел напротив него, положил руки на стол. В голове уже прокручивались варианты.

— Это не абвер. Вондерер бы предупредил. И не СД, те бы просто пришли толпой и устроили обыск. Значит, это кто–то, у кого нет официальной власти.

Мы посмотрели друг на друга. И сказали почти одновременно:

— Аковцы.

Валуев встал, прошелся по кухне — от окна к двери. Я видел, как он напряжен — желваки ходят, пальцы сжимаются в кулаки.

— Значит, всё–таки пора валить отсюда? — спросил он глухо, не оборачиваясь.

Я молчал несколько секунд, взвешивая. Эта квартира была хорошей базой — центр города, удобные подходы, отлаженные маршруты. Но если аковцы знают адрес и подослали Ядвигу проверить, следующей ночью нужно ждать неприятных гостей.

— Если мы уйдем, это провал нашей миссии, — тихо сказал Валуев. — Как я уже говорил — немцы начнут задавать вопросы. Конечно, Павленко и Альбиков останутся, но они — всего лишь половина группы.

— Так и чего: сидеть и ждать, пока пшеки придут нас резать? — ухмыльнулся я.

— Уходим! — озвучил свое окончательное решение Валуев. — Но нужен транспорт. Иначе нам пленника не вывезти. Да и тело, если мы его ликвидируем, в руках на помойку не отнести.

— Мне надо поговорить с Хофмайером, — сказал я, вставая. — Дать ему денег, попросить на одну ночь грузовик с поддельным маршрутным листом. Пойду, пообщаюсь с ним, пока он еще на службе. А то потом ищи его по всем кабакам.

— А если не даст? — уточнил Валуев.

— Даст! — уверенно сказал я. — Ему выгодно, чтобы я был в хорошем расположении духа.

Я вышел в прихожую, снял с вешалки шинель. Надел фуражку, поправил перед зеркалом козырек. Проверил оружие: «Парабеллум» в кобуре, «Браунинг Хай Пауэр» в кармане, нож в рукаве.

— Я быстро, — сказал я Валуеву и улыбнулся. — Не скучай!

— Будь осторожен, — серьезно ответил он, не приняв шутливого тона. — Не лезь на рожон!

Я вышел на улицу. Сильно похолодало — мороз ударил в лицо с такой силой, что заслезились глаза, а щеки мгновенно онемели. Зимнее солнце уже село, но небо еще светилось — бледно–сиреневым цветом, как лед на реке. В соседних домах зажглось несколько окон. Вокруг не было ни души, даже патрульных, обычно торчащих на углу — холод разогнал людей по теплым «норкам». Сапоги скрипели по утоптанному снегу — мелкая ледяная крошка хрустела под подошвами. Я слышал каждый свой шаг — в тишине они звучали громко, почти вызывающе.

Я пошел по Юбилейной в сторону Кайзерштрассе, и тут увидел под аркой подворотни дома напротив две фигуры. Одну я узнал сразу — пани Ядвига, всё в том же пуховом платке и высокий мужчина в дорогом сером пальто и модной вязаной кепке. Лица я не разглядел — оно пряталось в тени, но что–то в его фигуре показалось мне знакомым.

Возник вопрос: обострить ситуацию — пойти к ним и выяснить отношения? Или сделать вид, что ничего не заметил, и идти к Хофмайеру, как планировал?

Но я не люблю оставлять за спиной живых врагов — поэтому резко «сломал» траекторию движения и направился к «сладкой парочке».

— Пани Ядвига! — сказал я громко, с легкой усмешкой в голосе. — А вы, я вижу, домой не торопитесь? Представите меня вашему спутнику?

Она дернулась, как пойманная воровка. Руки ее затряслись — я видел, как дрожат пальцы, сжимающие край платка. Мужчина напрягся — его плечи поднялись, голова наклонилась. Он сделал шаг назад, потом еще один — и замер, уперевшись спиной в стену.

Я подошел ближе. Теперь я видел его лицо — острый подбородок, тонкие губы, крючковатый нос. Тот самый «Стиляга». Который следил за мной в «Норде» и которого я считал убитым на хуторе Врадиевка. Я машинально откинул клапан кобуры и потянул наружу «Парабеллум». Мужчина резко, по–звериному, развернулся и бросился бежать по тоннелю подворотни, в глубь двора, пригнувшись и петляя, словно под обстрелом, задевая плечами стены при поворотах, пачкая пальто штукатуркой.

У меня руки чесались выпустить ему в спину несколько пуль, и только потом разбираться — кто это был? Я промедлил всего пару секунд — он успел выскочить из подворотни во двор. Я не стал его преследовать, и повернулся к Ядвиге. Ее глаза метались от выхода к арке, к пистолету в моей руке — соседка решала, успеет ли добежать до улицы.

— Какой–то у вас нервный кавалер! — сказал я, глядя ей прямо в лицо. — И чего он меня испугался? Неужели я такой страшный?

Она открыла рот, закрыла, снова открыла. Зубы ее стучали — то ли от холода, то ли от страха.

— Я… я не знаю, герр лейтенант… — выдавила она наконец. — Это просто знакомый… мы встретились случайно…

— Случайно? — я усмехнулся. — Пани Ядвига, вы плохая лгунья. Но сегодня я добрый. Идите домой. И больше не шпионьте за мной, если не хотите иметь неприятности.

Я убрал «Парабеллум» в кобуру, развернулся и пошел прочь, не оглядываясь, чувствуя спиной ее взгляд — испуганный и ненавидящий одновременно. Пусть боится. Страх — хорошая узда для таких, как она.

До здания транспортного отдела штаба я дошел за пятнадцать минут. Шел быстро, но без суеты, проверяя, нет ли «хвоста». Слежки не было. На улицах города вообще сейчас было малолюдно — по такому морозу особо не погуляешь. Изредка попадавшиеся патрульные с карабинами на плече, ежились в своих тонких шинелях, и провожали меня равнодушными взглядами. Небо над крышами быстро потемнело, но ни звезды, ни луна еще не появились.

На этот раз дежурный в штабе, увидев мой пропуск, не стал меня задерживать, лишь козырнул и махнул рукой в сторону лестницы. Я поднялся на второй этаж, нашел кабинет своего «приятеля», нагло вошел без стука.

Фельдфебель сидел за письменным столом, заваленным бумагами — судя по бланкам с печатями — транспортными накладными. Он был в расстегнутом до пупа мундире, морда грустная и похмельная. Увидев меня, расплылся в широкой, радостной улыбке.

— Вернер! — воскликнул он, вставая и протягивая руку. — Какими судьбами?

— Дело есть, Генрих, — сказал я, пожимая его теплую, влажную ладонь. — И дело срочное.

— Садись, садись! — он указал на стул напротив, сам плюхнулся обратно в кресло — пружины жалобно скрипнули под его задницей. — Что стряслось?

— Мне нужен транспорт на одну ночь, — сказал я, присаживаясь. — Грузовик. С соответствующими сопроводительными документами, чтобы на постах не тормозили.

Хофмайер нахмурился, потер переносицу.

— Грузовик? Зачем?

— Личные вещи перевезти в дом за городом, — с хитрой ухмылкой объяснил я. — Образовались кое–какие… излишки. Ну, сам понимаешь…

Хофмайер понимающе закивал. Глаза его — мутноватые, с красными прожилками — заблестели от жадности.

— Ага, личные вещи! — он хохотнул. — Ты уже начал заниматься… коммерцией, плутишка! — Он наклонился ко мне, понизив голос до шепота: — Всё правильно делаешь, даже генералы и те не брезгуют… излишками.

— Так что — поможешь с транспортом? — уточнил я, делая вид, что зеваю.

— У меня как раз есть относительно свободная «Шкода–903». Она может перевезти три четверти тонны. Годится или поискать грузовик побольше?

Я сразу вспомнил «Шкоду» — на такой мы с Петей ездили по Смоленску в декабре. Коробка передач иногда заедает, карбюратор капризничает на морозе, но в целом — надежная рабочая лошадка.

— Согласен, — кивнул я. — Сколько?

Хофмайер сделал вид, что обиделся.

— Что значит «сколько»? Мы же друзья, Вернер! — он помолчал, потом добавил: — Двести марок. С путевым листом.

Я достал из кармана пачку рейхсмарок и, небрежно отсчитав нужную сумму, положил перед «другом». Хофмайер мгновенно сгреб деньги в выдвинутый ящик стола. Потом порылся в залежах бумаг, нашел бланк путевого листа, заполнил неразборчивым почерком: марка машины, номер, маршрут…

— Цель поездки? — уточнил Генрих.

— Вывоз стройматериалов со склада в Койданово, — с рассеянной улыбкой, как о чем–то несущественном, ответил я.

— Держи! — Хофмайер протянул мне бумагу и связку ключей на железном кольце. — Машина стоит на соседней улице, за углом. Синяя «Шкода», бортовая. Бензин в баке есть. Вернешь завтра до полудня, понял?

— Понял, — я взял ключи и путевой лист, спрятал во внутренний карман шинели. — Спасибо, Генрих. Ты меня выручил.

— Выручил–выручил, — он встал, похлопал меня по плечу. — Только смотри, не попадись. Если поймают — я тебя не знаю. Скажешь, что угнал, чтобы покататься. Договорились?

— Договорились, — рассмеялся я над такой примитивной «отмазкой».

Я вышел из кабинета, спустился по лестнице. Часовые у входа козырнули — я кивнул, не замедляя шага. На улице окончательно стемнело. Только редкие фонари вырывали из тьмы сугробы и стены домов.

Я пошел на соседнюю улицу — узкую, застроенную двухэтажными домами. В конце, у водяной колонки, стоял грузовичок «Шкода–903». На вид — полная развалюха, с облупившейся краской на бортах, местами проржавевших насквозь. Кабина маленькая, тесная, дырявый брезент натянут на дуги кузова. Знаки опознавания на дверцах отсутствуют.

Я сел за руль, вставил ключ в замок зажигания, повернул. К моему огромному удивлению мотор завелся с первого оборота стартера, и затарахтел ровно, хотя и с небольшой «хрипотцой». Но через три минуты, когда стрелка температуры полезла вверх, даже и «хрипотца» прошла. Это явно был транспорт для каких–то левых перевозок — с виду «убитый в хлам», но на деле — вполне рабочий и ухоженный.

Я включил фары — два бледных пятна легли на мостовую — и тронулся. После поворота на Юбилейную сбросил скорость до минимума и «пополз» медленнее пешехода, внимательно вглядываясь в темные арки подворотен, в черные провалы окон.

Никаких следов засады или готовящегося «штурма» квартиры — улица словно вымерла — ни души. Что, вместо того, чтобы успокоить, начало напрягать.

Я поставил «Шкоду» возле своего подъезда, заглушил мотор, вышел из кабины. Тишина стояла такая, что было слышно, как где–то далеко, в районе вокзала, гудит паровоз.

Я поднялся в квартиру. Валуев встретил меня в прихожей, держа в руке «Вальтер». Марцин по–прежнему был привязан к стулу в комнате — я услышал его тяжелое, прерывистое дыхание.

— Ну как сходил? — спросил Петя, настороженно оглядев лестничную площадку, перед тем, как захлопнуть дверь. — Удачно?

— Машина есть, — ответил я, даже не делая попытки раздеться. — «Шкода», стоит внизу. С путевым листом и полным баком. Снаружи стемнело, на улице никого.

— Хорошо, тогда сразу и поедем! — Валуев начал надевать шинель. — Пока тебя не было, Голя вдруг разговорился, рассказал мне много интересного. Видимо, понял, что никто не придет к нему на выручку, и сломался.

— Потом всё расскажешь с подробностями! — сказал я. — У нас сейчас другая задача.

Валуев оделся, проверил оружие, прошел в комнату, отвязал Марцина, рывком поднял его на ноги. Потом вывел пленника в прихожую, проверил путы на руках, кляп во рту.

— Я спущусь вниз, проверю обстановку, — предложил я. — Свистну, если всё чисто.

Петя кивнул, аккуратно прислонив Марцина к стене. Я вышел на лестницу, притворив дверь, но оставив небольшую щель.

За прошедшие пять минут снаружи ничего не изменилось — по–прежнему было темно, тихо и… пустынно. Даже слишком пустынно. Ни патрулей, ни прохожих, ни собак — никого. Улица вымерла, будто все живое сбежало или спряталось.

Я сунул голову в подъезд и коротко свистнул. Сверху послышались шаги, и через минуту на улицу вышел Валуев, придерживая поляка за воротник куртки.

Я опустил задний борт «Шкоды» — замерзший брезент шуршал, словно жесть, но ржавые петли даже не скрипнули. Петя толкнул пленника к машине и… И тут из–под арки подворотни соседнего дома выскочили вооруженные люди.

Они появились бесшумно, как тени, в длиннополых серых куртках, кепи с длинными козырьками, с автоматами «МП–40» наперевес. Человек пять–шесть.

Марцин, увидев их, дернулся, как ужаленный и резко рванулся в сторону, с такой силой, что Петя не удержал. Поляк, пригибаясь, побежал по тротуару к углу дома. Валуев выхватил «Парабеллум» из кобуры и выстрелил навскидку. Пуля ударила поляка между лопаток — он споткнулся на бегу, нелепо взмахнул связанными руками, будто пытался удержать равновесие, и рухнул лицом в снег. Дернулся раз, другой — и затих.

Со стороны неизвестных автоматчиков раздался резкий окрик «Хальт!», и я замер, едва успев положить ладонь на клапан кобуры, ожидая очереди в упор. Шесть автоматов на дистанции в пару метров — это верная смерть. Валуев тоже замер — я видел его профиль, напряженный, окаменевший,

Но «группа захвата» осталась на месте — они, направив на нас оружие, встали полукругом вокруг «Шкоды», и застыли, как статуи. Только черные провалы стволов смотрели мне в лицо. Наступила какая–то болезненная, нервная тишина. Я молчал, не понимая, что происходит — почему в нас не стреляют или не валят ничком на снег, заламывая руки.

В голове с калейдоскопической скоростью крутились варианты: Абвер? СД? Эти солдаты не походили на патрульных комендатуры — у них была необычная форма. И тут я заметил под куртками черные петлицы с рунами — это были «военные электрики». Но что нужно от нас эсэсовцам и чего они ждут? Команды «Feuer»?

Прошло около двух минут — длинных, как вечность. Мы с Петей неподвижно стояли у грузовика под прицелом. Я чувствовал, как, не смотря на пробирающийся под шинель холод, по спине стекает струйка горячего пота.

И тут со стороны Кайзерштрассе послышался звук мотора — мощный, но не похожий на гул армейских грузовиков. Я медленно повернул голову. Из–за угла выехал автомобиль — длинный, черный, блестящий даже в темноте. «Мерседес–Бенц–770». Представительский лимузин. Машина остановилась в нескольких метрах от нас. Заглушила мотор. Тишина стала еще плотнее — будто кто–то накрыл город одеялом из ваты.

Дверца открылась. Из салона вышел штурмбанфюрер СС Аксель Корф в безупречно выглаженном мундире. Его гладко выбритое лицо было спокойным, почти расслабленным. Холодные голубые глаза равнодушно оглядели «Шкоду», труп Марцина, меня, Валуева. Солдаты замерли по стойке «смирно» — я заметил, как выпрямились их спины, как дрогнули и замерли стволы автоматов.

Корф не спеша подошел к нам. Посмотрел на Марцина — на расплывающуюся под телом темную лужу, на неестественно вывернутую руку. Потом перевел взгляд на меня.

— Собрались переезжать, молодые люди? — спросил он максимально дружелюбным тоном с легкой долей иронии. — Помочь вещички погрузить?