Это теперь моя война! Книга 6. Приступить к ликвидации!

Глава 4

Глава 4

5 февраля 1942 года

Утро

Я проснулся оттого, что закоченели пальцы на ногах. Даже сквозь толстые шерстяные носки холод пробрался к костям. В комнате было откровенно морозно. Дыхание вырывалось изо рта легким паром, оседающим инеем на воротнике шинели, которой я укрывался.

Петр сидел в том же кресле, всё в той же позе, словно и не двигался всю ночь. Только теперь «Парабеллум» лежал на столе рядом с ним, а сам Валуев задумчиво смотрел в окно, за которым начинал брезжить серый, нехотя просыпающийся рассвет. Услышав, что я завозился, он повернул голову.

— Выспался, пионер? Я не стал тебя будить.

— Выспался, — я сел на кровати, растирая затекшую шею. — Сколько времени?

— Около семи. Вставай, надо дровами заняться. Вчера так и не растопили, сейчас здесь минус двадцать будет, как на улице.

Я сунул ноги в сапоги, которые за ночь стали жесткими, словно деревянными, натянул шинель, застегнул ремень. Петя уже вышел в прихожую. Входная дверь была заперта на все замки и еще приперта тяжелым комодом, который Валуев, видимо, сдвинул ночью, чтобы никто не вломился.

— Осторожность никогда не помешает, — перехватив мой взгляд, пояснил Валуев. — Соседка наша уж очень шустрая. Вдруг у нее ключи от этой квартиры есть?

Мы отодвинули комод, открыли дверь и вышли на лестничную клетку. Здесь было так же холодно, как в квартире, и пованивало кошачьей мочой. Дверь в подвал оказалась не заперта — висячий замок болтался на пробое, но не был защелкнут. Внутри было темно, хоть глаз выколи. Петр чиркнул спичкой — тусклый огонек выхватил из мрака аккуратно сложенные поленницы дров вдоль стен. Видимо, «прежние хозяева» действительно заготовили их на всю зиму. Дрова были березовые, колотые, сухие.

— Запасливые были люди, — негромко сказал Петр. — Жаль, что им не пригодилось.

Мы набрали по большой охапке, поднялись в квартиру. Пока возились с дровами, пока разжигали печь — изразцовую «голландку», занимавшую угол в гостиной — окончательно рассвело. Огонь весело затрещал, загудел в трубе, и по комнате поползло первое, робкое тепло. Петр прошел на кухню и поставил чайник на примус.

— Какой у нас план на сегодня? — спросил я, голодным взглядом окинув крошки от пирога на соседском блюде.

— Первый пункт программы: тебе надо вступить в контакт с Вондерером, –ответил Валуев, усаживаясь на скрипнувшую под его весом табуретку, и глядя на гудящее пламя под чайником.

Я кивнул, чувствуя, как сжимаются кулаки. При одном упоминании этого имени внутри привычно кольнуло чем–то острым и горячим.

— Он ждет связника в кафе «Линденалле» на Кайзерштрассе, каждый день в десять утра, — продолжил Петя. — Твоя задача — подойти, сесть за его столик, произнести пароль. Вондерер должен дать отзыв. После этого он поступает в твое распоряжение.

— А если эта сволочь устроит засаду? — спросил я.

— Я буду страховать тебя на улице. Много людей для захвата он не приведет — они будут заметны. Человека три–четыре, не больше. Плюс парочка снаружи, скорее всего в автомобиле. Отобьемся! — решительно сказал Петя. — Угоним какой–нибудь подвернувшийся под руку транспорт, поедем к одной из точек эвакуации. Но тогда операция будет сильно затруднена, хотя и не провалена — ведь в городе останутся Альбиков и Павленко.

— Принято! — спокойно ответил я, насыпая в кружки чай, который мы вчера нашли в шкафчике.

— Запомни самое главное — держи себя в руках! — Петр поднялся, снял с примуса закипевший чайник, разлил кипяток по кружкам и только потом повернулся ко мне и заглянул в глаза. — Я понимаю, что ты его ненавидишь. Но он наш агент. Ценный агент. Он нужен нам живым. Если он сдохнет — мы потеряем источник информации, который, возможно, спасет тысячи жизней. Ты меня слышишь?

— Слышу, — ответил я глухо.

— Слышать мало. Ты должен это принять. Внутри себя. Иначе сорвешься, и тогда хана всем нам.

Вместо ответа я сделал большой глоток чая и, конечно же, сразу обжег рот. Увидев мой конфуз, Петя усмехнулся.

— Выйдем в половине девятого. Прогуляемся по городу, осмотримся. Проверим, нет ли «наружки» возле кафе.

— Надо найти магазин «военторга», — сказал я. — Помнишь, жандарм у вокзала сказал, что здесь принято ходить в фуражках? Вот и надо ее прикупить. И еще несколько мелочей: носки, трусы, майки, носовые платки.

— А еще неплохо бы прикупить или заказать по дополнительному комплекту формы, — задумчиво ответил Валуев, спокойно прихлебывая из кружки, словно в ней был не чай, с температурой, близкой к точке закипания, а теплое молочко. — Мало ли что случится — испачкаемся или порвем. А мы должны быть красивыми!

Услышав последнюю реплику, я тихо рассмеялся — и понял, что мандраж от предстоящей встречи с Вондерером постепенно проходит — Петя именно этого и добивался.

Допив чай, я тщательно осмотрел обмундирование на предмет упомянутых Валуевым пятен и дырок, проверил документы: «зольдбух», отпускное удостоверение, справку о ранении. Привычно похлопал ладонью по карману брюк, где лежал «Браунинг Хай Пауэр». Петр подошел, поправил мне воротник, одернул ремень.

— Красавчик! — подколол Валуев. — Хоть сейчас на плакат про здоровый образ жизни

— Пошел ты, — беззлобно буркнул я.

Мы вышли на улицу. Утро было ясное. Солнце только поднялось над крышами и заливало улицы холодным золотистым светом, от которого снег искрился и слепил глаза. Над трубами домов поднимались столбики дыма — ровные, как свечи. Мороз пощипывал щеки, заставлял быстрее перебирать ногами.

Юбилейная улица была почти пуста. Только вдали, у поворота на Кайзерштрассе, маячили фигуры патрульных — два солдата в шинелях, с винтовками на плечах, переминались с ноги на ногу, пытаясь согреться. Увидев нас, немцы подтянулись, собираясь, видимо, потребовать документы, но я их опередил.

— Привет, камрады! Подскажите, где найти магазин с мелочевкой, нам надо носки с трусами прикупить.

— Давно с фронта? — спросил патрульный с ноткой уважения в голосе.

— С фронта — больше месяца, — ответил Валуев. — Из госпиталя вчера выписали. Мы тут ничего толком не знаем.

— Солдатский магазинчик тут неподалеку, буквально за углом, — патрульный махнул рукой, показывая направление. Вы тут… поаккуратней, камрады — некоторые наши… сослуживцы любят подлавливать фронтовиков за нарушение уставного вида формы.

— Спасибо, дружище! — кивнул Валуев. — Учтем!

И мы спокойно удалились в указанном направлении. Выйдя на Кайзерштрассе, я остановился, оглядываясь. При дневном свете улица выглядела еще более «немецкой», чем вчера вечером. Стекла витрин магазинов, многие с вывесками, выполненными готическим шрифтом, были чисто вымыты и заставлены товаром — конечно, не для местных. Из булочной на углу пахло свежим хлебом, и я даже сквозь стекло видел аккуратные ряды буханок и булочек на полках. Людей на очищенных от снега тротуарах было уже довольно много. Немцы — военные и штатские — шли по своим делам, разговаривая, смеясь, попыхивая сигаретами. Местные, как и вчера, жались к стенам, торопились, стараясь не попадаться на глаза.

Нужный нам магазинчик «военторга» действительно оказался совсем рядом. Я толкнул дверь. Над входом звякнул колокольчик — мелодично, приятно. Внутри магазин оказался небольшим, но очень уютным. Пахло кожей, сукном, столярным клеем и еще чем–то неуловимо довоенным, мирным. Стены были увешаны полками, на которых царил идеальный порядок — рядами стояли картонные коробки с ярлычками. Под стеклом длинного прилавка поблескивали знаки различия. В углу стоял манекен, одетый в полевую форму гауптмана, с планшетом через плечо и биноклем на груди.

Стоящий за прилавком хозяин был стариком лет семидесяти, сухоньким, с идеально прямой спиной и белоснежными усами, какие носили офицеры старой кайзеровской армии. Из–под кустистых бровей на меня смотрели выцветшие голубые глаза. Очки в тонкой металлической оправе сидели на его носу так естественно, словно были частью лица. Увидев посетителей, он отвесил нам легкий поклон, практически — слегка кивнул.

— Доброе утро, герр лейтенант, — поприветствовал он меня, фактически проигнорировав Петю. — Чем могу служить?

— Доброе утро, — ответил я, оглядываясь. — Мне нужна фуражка. А то приехал с фронта в кепи, и здесь, в тылу, чувствую себя белой вороной.

— О, понимаю, герр лейтенант, понимаю, — старик закивал, выходя из–за прилавка. Двигался он медленно, с трудом переставляя ноги, но глаза оставались живыми и цепкими. — Здесь особое отношение к внешнему виду офицеров — комендант города — большой формалист. Позвольте узнать ваш размер?

— Пятьдесят седьмой, — ответил я. — Или пятьдесят восьмой. Точно не помню.

— Сейчас, сейчас, — старик подошел к полкам, снял несколько коробок, поставил на прилавок. — Прошу, герр лейтенант. Есть обычного образца, есть улучшенные — с более качественным сукном, с шелковой подкладкой. Рекомендую именно такую — и сидеть будет лучше, и носиться дольше.

Он открыл коробку и извлек фуражку. Серо–зеленое сукно тульи, лакированный козырек, темно-зеленый околыш с двумя серебристыми кантами, кокарда с орлом и венком — всё блестело, сияло новизной. Внутри — шелковая подкладка золотистого цвета и кожаный потничек.

— Работа дрезденской фабрики, — с гордостью сказал старик. — Лучшие мастера. До войны я сам ездил туда за товаром. Теперь, конечно, сложнее, но кое–что осталось из старых запасов.

Я примерил фуражку перед зеркалом, висевшим тут же, на стене. Сидела она идеально — плотно, но не давила. Из зеркала на меня смотрел совсем другой человек — не усталый фронтовик, а франтоватый молодой офицер.

— Беру, — сказал я.

— Прекрасный выбор, герр лейтенант, — старик довольно улыбнулся. — С вас восемнадцать рейхсмарок.

Я отсчитал деньги. И тут же, на глазах хозяина магазина, извлек из тульи пружинку и сделал залом. Так носили фуражки танкисты, летчики и пехотинцы–фронтовики.

— О, герр лейтенант недавно с фронта? — с уважением сказал старик. — Я не сразу понял, простите. Я сам в прошлую войну служил, под Верденом, в пехоте. Там такое было… — он покачал головой. — Не приведи господь никому. Берегите себя, герр лейтенант, — сказал он, после небольшой паузы. — Война еще не скоро закончится.

Я промолчал, не зная, что ответить. Старик смотрел на меня, и в его выцветших глазах было что–то такое… человеческое, что ли. Непривычное для немца.

— Спасибо, — ответил я.

— Если вам еще что–то понадобится — заходите! — предложил старик. — Я работаю до самого комендантского часа. Меня зовут Дитрих Книппер.

— Непременно воспользуюсь вашими услугами, герр Книппер! Мне понадобятся еще несколько аксессуаров, — кивнул я и вышел на улицу.

Петя, так и не проронивший ни слова, следом. Мы медленно прошлись по всей Кайзерштрассе, разглядывая дома, запоминая расположение переулков, подворотен, постов. Кафе «Линденалле» находилось почти в самом центре улицы, напротив бывшего Дома культуры комсостава, в котором теперь, судя по огромной яркой вывеске, разместился ресторан и казино «Палас». Кафе занимало первый этаж углового дома с высокими окнами, за которыми виднелись столики, накрытые белыми скатертями, и пальмы в кадках. Над входом — табличка с изображением липовой аллеи, выполненная в стиле модерн, и надпись готическим шрифтом: «Café Lindenallee».

Мы прошли мимо, даже не взглянув на вход, свернули в ближайший переулок, вышли на параллельную улицу, потом снова вернулись на Кайзерштрассе с другой стороны. Неторопливо огляделись. Никто не пялился на нас, в ближайших припаркованных машинах никого не было.

— Либо всё чисто, пионер, либо те, кто могут за нами следить, работают настолько профессионально, что я их не замечаю, — тихонько произнес Валуев.

— В любом случае, делать нечего — надо идти! — ответил я.

— До встречи осталось пять минут. Я зайду в булочную, возьму булочек и кренделей, — сказал я Петя. — Потом в гастроном, куплю чай, сахар, масло, колбасу. Витрины везде чистые, прозрачные, улицу отлично видно. Начнется заварушка — уходи в тот переулок, я прикрою. А если всё будет нормально — встречаемся в табачной лавке на углу Юбилейной.

Ровно в десять я толкнул дверь кафе «Линденалле». Внутри было тепло, пахло настоящим кофе и ароматным табачным дымом. Помещение оказалось довольно большим, с высокими лепными потолками, тяжелыми бархатными портьерами на окнах и множеством столиков, накрытых белоснежными скатертями. У стен стояли кожаные диваны, в углах — те самые пальмы в кадках, что я видел с улицы. За стойкой поблескивал лысиной «бариста», шоркая турками в ящике с песком, стоящем на жаровне. Рядом с ним в стеклянных витринах лежали пирожные и бутерброды.

Посетителей было немного. За столиком в центре зала двое офицеров в форме Люфтваффе обсуждали, судя по жестикуляции руками, какой–то воздушный бой. У окна сидел немолодой штатский в дорогом пальто и читал газету «Фёлькишер Беобахтер». А в дальнем углу, спиной к стене и лицом к входу, сидел ОН.

Майор Абвера Вольфганг фон Вондерер.

Первым, что бросилось мне в глаза — черная шелковая повязка. Она закрывала всю среднюю часть лица, крепилась тесемками где–то за ушами и придавала Вондереру сходство то ли со средневековым разбойником, то ли со смертельно больным человеком. Под повязкой угадывалась пустота — провал на месте откушенного носа. Поверх этого лоскута ткани блестели серо–стальные глаза с темными кругами под нижними веками. Майор сидел, изящно откинувшись на спинку стула, и курил длинную турецкую сигарету. На столике перед ним стояла недопитая чашка кофе и пепельница, уже полная окурков. Форменный мундир был расстегнут на верхнюю пуговицу.

В памяти мелькнула сцена: хрупкая Надежда Васильевна кидается на этого выродка, как выпрямленная пружина и вцепляется зубами ему в нос, а он орет от боли и ужаса, и стреляет ей в бок…

В груди вспыхнул огненный комок ненависти, сравнимый по температуре со звездой. Но я заставил себя замереть и, мысленно досчитав до десяти, выдохнуть. Спокойно. Только спокойно. Это работа.

Я подошел к Вондереру и нагло сел на свободный стул напротив него, бросив фуражку прямо на стол, рядом с его чашкой.

Фон Вондерер поднял на меня глаза. Сначала в них мелькнуло обычное раздражение — какой–то наглый лейтенантишка смеет вот так, без спроса, садиться за столик к старшему по званию. Потом раздражение сменилось недоумением, недоумение — узнаванием. И в этом узнавании я прочитал всё: шок, неверие, ярость, ненависть. Он смотрел на меня, как на призрака, как на ожившего мертвеца, который вдруг явился из могилы, чтобы предъявить счет.

На какое–то бесконечно долгое мгновение Вондерер замер. Рука с сигаретой застыла в воздухе. Глаза с красными прожилками лопнувших сосудов, впились в мое лицо с такой силой, что, казалось, я чувствую их физически — как два буравчика.

— Так ты выжил, щенок… — его голос прозвучал тихо, как шипение змеи. — Я надеялся, что ты сдох в Смоленске.

Внутри меня снова полыхнуло, но я заставил себя улыбнуться. Цинично, нагло, как улыбаются люди, у которых все козыри на руках.

— А в Берлине, говорят, теперь с кофе совсем плохо, — сказал я негромко, отчетливо выговаривая каждое слово пароля. — На бурду из толченых желудей перешли.

Я смотрел, как меняется его лицо. Вернее, та его часть, что была видна над повязкой. Ненависть сменилась удивлением, а потом пониманием, что наглый мальчишка, которого ему хотелось пристукнуть на месте, назвал пароль. Он осознал, что я — связник от его «хозяев». Тот самый человек, которому он теперь должен безоговорочно подчиняться.

Гамма эмоций, промелькнувшая на лице абверовца за какие–то три секунды, доставила мне почти физическое наслаждение. Я смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается мстительная радость. Ну что, гад? Допрыгался? Теперь ты у меня на крючке.

Я откинулся на спинку стула, положил ногу на ногу и, глядя прямо в его глаза, начал тихонько напевать. Ту самую песенку, которую напевал в Смоленске, когда он поймал меня. И которая великолепно подходила к ситуации.

— Du, du hast, du hast mich… Du, du hast, du hast mich… Du, du hast, du hast mich…

Вондерер побледнел. Я видел, как краска схлынула с его щек, как побелели сжатые в тонкую линию губы. Глаза налились кровью, стали почти красными. Рука с сигаретой дрогнула, и пепел упал на белую скатерть.

— Du hast mich… Du hast mich gefragt… Du hast mich gefragt… Du hast mich gefragt… Und ich hab' nichts gesagt…

Я допел, улыбнулся еще шире и замер, глядя на него в упор.

В кафе было тихо. Только откуда–то из–за стойки доносилось бульканье кофе в турках, да офицеры Люфтваффе, перебивая друг друга, о чем–то горячо спорили, не повышая, впрочем голоса. Вондерер молчал, сверля меня взглядом. Потом его губы дрогнули, и он процедил сквозь зубы, тихо, но с такой ненавистью, что, казалось, воздух вокруг заискрил:

— Я сдам тебя. Прямо сейчас. Встану и пойду в СД. Скажу, что ты русский шпион. Тебя повесят, щенок.

Я рассмеялся. Тихо, но весело, словно он рассказал отличную шутку.

— Сдавай, Вольфганг. Иди. Только не забудь рассказать о расписке, которую ты дал на Лубянке. Где собственноручно написал, что обязуешься сотрудничать с советской разведкой. Оригинал остался у моих товарищей, но у меня на руках есть фотокопия. Как думаешь, сколько ты проживешь после того, как твое начальство узнает о предательстве? Они тебя даже судить не станут. Просто отведут в подвал и вышибут мозги. Так что иди. Я подожду.

Вондерер смотрел на меня, и ненависть в его глазах медленно, но неуклонно угасала. Он понимал, что я прав. Что он в ловушке. Что обратного пути нет. Тогда на лице майора застыла обреченность. Глубокая, тяжелая, как свинцовая плита.

— Желудей в Берлине много, — произнес он наконец мертвым, безжизненным голосом слова отзыва. — На всех хватит.

Я кивнул, давая понять, что принял его капитуляцию.

— Поздравляю, милый Вольфганг, — сказал я спокойно, даже ласково. — Ты поступаешь под моё командование. С сегодняшнего дня и до особого распоряжения.

Вондерер дернулся, словно от пощечины. Глаза его снова налились кровью, рука сжалась в кулак. Но он сдержался. Только схватил чашку с кофе и начал пить большими, жадными глотками, давясь и захлебываясь, словно это была не жидкость, а жидкий азот, который мог затушить пожар у него внутри. Допив, он поставил чашку на стол с такой силой, что та чуть не раскололась и глухо спросил:

— Чего ты хочешь?

— Для начала — информацию, — ответил я. — Мне нужны данные обо всех планируемых возглавляемым тобой штабом «Валли–3» контрразведывательных операциях. О карательных акциях. О внедренной агентуре. О планах абвера на весну и лето.

Вондерер молчал очень долго. Так долго, что я уже начал думать — не перегнул ли палку. Но он сломался. Я видел, как сломался. Плечи его опустились, голова чуть склонилась. Он стал похож на старика, хотя ему не было и пятидесяти.

— Хорошо, — процедил он наконец. — Я соберу необходимые сведения.

Я смотрел на него и чувствовал: он не сдался. Он сломался, но не сдался. В его глазах, даже потухших, всё ещё тлел огонек. Огонек ненависти, который ничем не затушить. Майор будет искать способ убить меня или подставить. Будет соблюдать букву соглашения, но только до тех пор, пока не найдет лазейку.

Но это уже неважно. Главное, что он будет работать на нас. А там посмотрим.

— Способ связи — прежний, — сказал я, вставая и беря со стола фуражку. — Будь здесь каждое утро в десять.

Я повернулся и пошел к выходу. Проходя мимо столика, за которым сидели офицеры Люфтваффе, поймал на себе их любопытные взгляды — видимо, мое поведение показалось им странным. Лейтенант, севший без спроса за столик к майору, что–то говоривший ему, а потом ушедший, даже не козырнув. Но я проигнорировал их, толкнул дверь и вышел на улицу.

Морозный воздух ударил в лицо, и я с наслаждением вдохнул полной грудью. В кафе, несмотря на запах кофе, мне казалось, что я задыхаюсь. Слишком тяжелой была атмосфера рядом с этим человеком. Слишком много ненависти, слишком много боли, слишком много воспоминаний.

Я медленно пошел по Кайзерштрассе, стараясь тщательно записать в памяти всё то, что только что произошло. Стараясь запомнить во всех подробностях каждую эмоцию на лице Вондерера, каждую складку на его черной шелковой повязке и каждое слово, которое я ему сказал. Это была работа. Просто работа. Самая грязная, самая тяжелая, самая необходимая работа на свете. Но это не означало, что от неё нельзя было получить хоть какое-то удовольствие.