Это теперь моя война! Книга 6. Приступить к ликвидации!

Глава 17

Глава 17

9 февраля 1942 года

День

Я подошёл к своему дому. Дверь почему–то была приоткрыта — хотя до сих пор никто из немногочисленных жильцов не забывал её захлопнуть, чтобы не выстуживать лестницу. В подъезде было темно, особенно после яркого дневного света — мрак пыталась разогнать единственная десятиваттная лампочка под потолком. Видно было лишь стены с облупившейся штукатуркой, края ступеней, да перила, выкрашенные масляной краской. Всё остальное тонуло в густой, непроглядной тьме, уже привычно пахнущей сыростью, кошачьей мочой и кислой капустой.

Я сделал несколько шагов по лестнице и замер — ноздри пощекотал новый запах — чужой, нездешний, не вписывающийся в привычную подъездную вонь. Табачный дым — свежий, ещё не выветрившийся, словно кто–то курил здесь прямо сейчас, секунду назад, и затушил сигарету, услышав, что я вхожу в подъезд.

Я прищурился, пытаясь разглядеть хоть что–то в полумраке. Сердце забилось чаще, вводя организм в «боевой режим», но дыхание осталось ровным. Было тихо, дом словно вымер — да тут и проживало, после всех «отселений», не больше двадцати человек и большинство из них сейчас «на службе».

Я медленно достал из кобуры «Парабеллум», и, стараясь не стучать сапогами, начал подниматься по лестнице. Ступени слегка скрипели под моим весом. На втором пролёте я увидел окурок дешёвой сигареты — совсем свежий и крохотные хлопья серого пепла — на них удачно упал тонкий лучик света из щели в заколоченном окошке. Значит, дым мне не померещился — в подъезд действительно зашел кто–то посторонний, и стоял здесь какое–то время, чего–то ждал.

Или кого–то?

Я поднялся на площадку второго этажа. Слева — дверь нашего с Петей «обиталища», обитая черным дерматином, с бронзовой табличкой номера, и следами от содранной таблички большего размера. Справа — дверь пани Ядвиги, с дурацким бумажным цветочком, приклеенным к верхнему косяку. Всё как обычно. Всё как всегда.

Я достал ключ, вставил его в замочную скважину. Металл звякнул о металл — резко, громко в этой давящей тишине. Я начал поворачивать ключ, и в тот же миг услышал шорох — сверху, с площадки между вторым и третьим этажами, кто–то сорвался с места.

Я был готов — резко ушёл в сторону — автоматически, как делал сотни раз на тренировках в «Сотке». Тело нападавшего пронеслось мимо меня, ударилось всей массой в дверь. Он охнул, но тут же выбросил в мою сторону руку. Блеснул клинок ножа. Я едва успел прикрыться пистолетом, словно щитом. Раздался мерзкий скрежет и «Парабеллум» улетел в темноту. Нападавший сделал новый выпад, я увернулся и попытался взять атакующую руку в «замок». Но противник мне достался ловкий — выскользнул из захвата. Я не видел его лица — в полумраке передо мной мелькал только силуэт фигуры — высокий, худой, быстрый.

Нападающий не стал перегруппировываться, вставать в стойку. Он бросился на меня из неустойчивого положения, и клинок — длинный, не меньше двадцати сантиметров — блеснул прямо перед моими глазами. Я успел отдернуть голову в последний момент, а этот чертов ловкач ударил опять всего через долю секунды, целясь мне в живот — снизу вверх, чтобы пропороть кишки и зацепить аорту. Так бьют те, кто уже убивал. Не новички, не пьяные драчуны — убийцы.

В Школе особого назначения нас учили драться в любых условиях. В поле, в лесу, в комнате, в коридоре, в вагоне поезда. И отдельный раздел тренировок был посвящен «поединкам» на лестничных клетках. Гурам Петрович говорил: «Лестница — самое опасное место для стычки. Площадка тесная, ступени — ловушки для ног, перила блокируют любые финты. И врагам есть, где спрятаться, чтобы напасть неожиданно — вокруг двери квартир, пролёты вверх и вниз. Можно навалиться скопом, смять не умением, а числом. Поэтому спецслужбы любят устраивать засаду в таких местах. Однако, если ты обучен, то преимущество переходит к тебе».

Я шагнул вперёд и вбок, ломая дистанцию. Нож прошёл мимо моего тела — я отбил руку нападавшего предплечьем, резко, жёстко, кость в кость, чтобы вызвать боль и замешательство. Противник вскрикнул, но оружие не выпустил, отскочил назад, но недалеко — наткнулся спиной на дверь Ядвиги. Но тут же перехватил рукоять ножа обратным хватом и попытался ударить снова — на этот раз в шею, с замахом, наискосок.

Я не дал — моя правая рука захватила его запястье у самой кисти — там, где кости тоньше. Я рванул на себя и вниз, одновременно разворачивая корпус. В тишине подъезда громко и отчетливо хрустнуло, словно сломалась сухая березовая ветка. Противник застонал — негромко, сдавленно, потому что я тут же ударил его локтем в челюсть, перекрывая крик. Нож выпал из разжавшихся пальцев, и покатился вниз, в темноту, позвякивая клинком о ступеньки.

Я не стал медлить. Разворот, подшаг, и мой кулак влетел ему в висок. Не со всей дури, не с целью убить — удар был коротким, без замаха, но очень быстрым, костяшками средних фаланг пальцев. Противник обмяк, его колени подогнулись, и он рухнул на лестничную площадку, словно манекен, из которого вытащили скрепляющие штыри.

Я выхватил из кармана «Браунинг» и замер, прислушиваясь — не спешит ли ему на подмогу еще десяток «добрых молодцев»?

Сердце колотилось где–то в горле, в ушах шумело — естественную реакцию организма — выброс зверской дозы адреналина — контролировать почти невозможно. Но я заставил себя дышать ровно, медленно, считая про себя, и пульс постепенно успокоился.

В подъезде царила тишина. Снизу не доносилось ни звука, сверху — тоже. Никто не врывался во входную дверь, никто не выскакивал из квартир. Только ветер гудел в щелях заклоченных окон, да где–то далеко, на улице, прогудел грузовик.

Я понял, что наша скоротечная схватка не привлекла внимания жильцов, а группы поддержки у нападающего не было. Тогда я убрал «Браунинг», подобрал с пола «Парабеллум» и повернул ключ, так и торчавший из замочной скважины. Дверь распахнулась. Я нагнулся, схватил оглушенного противника за ворот куртки и втащил в прихожую. Он был лёгким, весом не более семидесяти килограммов. Затем я спустился на нижний пролет и подобрал его оружие. Захлопнул дверь, задвинул щеколду, прислонился к косяку и облегченно выдохнул — мне в очередной раз несказанно повезло, смерть опять прошла очень близко, но миновала меня.

В квартире было светло. Солнце заливало комнату, и пылинки плясали в его лучах, как крошечные золотые рыбки в аквариуме. Я затащил обмякшее тело нападавшего в большую комнату и здесь, наконец, смог разглядеть его лицо — им оказался тот самый второй «топтун» — молодой парень, лет семнадцати–восемнадцати, не больше. Бледный, худой, с острым кадыком, небритыми щёки, с наливающимися синевой кругами под глазами. Кепка с длинным козырьком съехала на затылок, открыв лоб, покрытый мелкими прыщами. В углу рта виднелась струйка подсыхающей крови — я, наверное, разбил ему губу локтем, когда перекрывал крик.

Грудь «топтуна» вздымалась — жив, только без сознания.

Я прошел на кухню и вернулся с мотком бельевой верёвки — толстой, пеньковой, пахнущей мылом и почему–то чесноком, перетащил тело к стулу — старому, венскому, с гнутой спинкой и стёртой до блеска сидушкой. Стул жалобно скрипнул, когда я усадил парня, заломив его руки за спинку и обмотав верёвкой запястья — крест–накрест, туго, чтобы верёвка врезалась в кожу. Потом ноги — лодыжки к ножкам стула, тоже крест–накрест, с дополнительным узлом, который развяжется, только если резать. Грудь я примотал к спинке — чтобы сидел прямо, не елозил. Потом вставил в рот кляп — ту тряпку, которой Валуев утром вытирал руки после растопки печи.

Парень даже не шелохнулся. Я отошёл на шаг, оценивая работу — сидит прочно, как влитой. Не сбежит.

Тогда я подобрал его нож и внимательно рассмотрел — это оказалась грубая дешевая поделка — заточенная до бритвенной остроты полоска мягкой стали, гнущаяся в руках, обмотанная на рукояти тонким кожаным ремешком — оружие, более подходящее гопнику, а не агенту неведомых спецслужб. Ситуация становилась всё более непонятной. И разгадку я мог получить только от самого нападавшего.

Я взял со стола кружку с остатками утреннего чая и плеснул ему в лицо. Парень дернулся, закашлялся сквозь кляп, замотал головой. Глаза его распахнулись — тёмные, почти чёрные, с красными прожилками на белках. Он посмотрел на меня, и в его взгляде не было страха. Была злоба. Голая, животная, бессильная злоба.

— Ты кто такой? Кто тебя послал? — спросил я, но в ответ получил только невнятное мычание.

Решив, что «клиент» готов к позитивному диалогу, я вытащил кляп — не полностью, только чтобы он мог говорить, но не кричать.

— Kurwa! — прохрипел «топтун», — niemiecka suko! Puść mnie, bo cię… — дальше пошла густая матерная скороговорка на польском, в которой я различал только отдельные слова: «сдохнешь», «зарежу», «твою мать». Он ругался с каким–то отчаянным, истерическим надрывом, брызгая слюной, и его лицо покраснело, налилось кровью.

Я легонько, костяшками пальцев, врезал ему по печени и наставительно сказал по–немецки:

— Не ругайся! Такой молодой, и с таким грязным языком!

Он заткнулся, булькая горлом от боли. Но быстро пришел в себя — и посмотрел на меня с вызовом.

— Odpieprz się, — парень дёрнулся в верёвках, пытаясь освободиться. Стул заскрипел, но узлы держали мёртво. — Nic ci nie powiem, niemiecki psie.

Он снова заговорил быстро, быстро, переходя на матерную польскую скороговорку, в которой я с трудом улавливал смысл. Что–то про «своих», про то, что «они придут», про то, что меня «повесят на фонаре». Его голос становился громче, истеричнее, и я, шагнув к нему, засунул тряпку в его рот целиком. Парень замычал, забился в верёвках, но стул только заскрипел, не сдвинувшись ни на миллиметр — вот ведь, умели раньше делать прочные вещи.

— Помолчи, пожалуйста, — сказал я. — Мне надо подумать.

Я отошёл к окну, прислонился лбом к холодному стеклу. За окном ярко светило солнце, снег на крышах сверкал, словно россыпь алмазов. В голове был только один вопрос: Что делать? Пытать? Здесь, в квартире? Если он закричит — а он закричит, потому что боль ломает любого, даже самых стойких, — то кто–нибудь непременно услышит и вызовет патруль. Придут фельджандармы, обыщут квартиру, зададут неприятные вопросы. Может быть и удастся выкрутиться, воспользовавшись помощью Вондерера, но на нашей миссии придется ставить крест — спокойно работать в условиях, когда тебя подозревают, будет невозможно. Мало того — Корф поставит за нами слежку, и под ударом окажемся не только мы, но и Кофманн с Павленко.

Я обернулся и посмотрел на поляка. Он сидел, сгорбившись, и его глаза — чёрные, ненавидящие — следили за каждым моим движением. В них не было страха. Только безумная ярость фанатика. По собственной воле он не заговорит. По крайней мере, не здесь и не со мной. Чтобы сломать этого чертова пшека, нужно время и тихое место, где никто не услышит его воплей. Именно для таких целей я просил Пастора найти нам домик с подвалом в пригороде.

Я вздохнул — ну, вот зачем нам в такой момент лишняя проблема? Придется ждать темноты, добывать какой–нибудь транспорт (не вести же его пешком?), тащиться на окраину города мимо многочисленных патрулей. Проще зарезать кретина, и прикопать в ближайшем сугробе, как «старину» Мертенса. Правда, есть вероятность, что этого урода будут искать те неведомые «свои», которых он упомянул — я же помню, что за нами следили несколько пар «топтунов». И наверняка «наружке» известен мой адрес — раз этот молодой болван приперся сюда.

От всех этих тяжких дум мне стало жарко, хотя печка уже прогорела. Я снял шинель и повесил её на спинку «любимого» кресла Валуева — и только тогда заметил дырку. Слева, на боку, чуть выше талии, шинель была аккуратно прорезана — этот гад все–таки зацепил меня, а я сгоряча не заметил.

Я снял свой красивый новый мундир и замер — на боку, на том же месте, что и на шинели, обнаружился аналогичный разрез, вокруг которого темнело пятно крови.

— Чёрт, чёрт, чёрт! — пробормотал я, подходя к зеркалу.

На хлопковой майке пятно было гораздо больше. Я задрал ткань и обнаружил чуть ниже ребер длинную тонкую рану — нож скользнул по касательной, вспорол кожу, но не глубоко — миллиметра на два, не больше. Рана была пустяковой, с ровными чистыми краями, даже зашивать не надо, но крови натекло довольно много.

Злость нахлынула внезапно, горячей волной. Не из–за царапины — это ерунда, заживёт за три дня, надо всего лишь обработать йодом и забинтовать, а запас медикаментов я предусмотрительно закупил в аптеке фрау Мюллер. Я разозлился из–за мундира — сшитого по индивидуальной мерке шедеврального творения мастера Целлера, бывшего моим пропуском в элитный мир штабных генералов — и теперь продырявленного и заляпанного моей собственной кровью.

— Ах ты, паскуда, такую классную вещь испортил! — сказал я парню, который при виде моей раны начал мычать через кляп что–то радостное. — Ты понимаешь, урод, что теперь его надо штопать и застирывать? А нормальный стиральный порошок еще не изобрели, придется тереть мылом!

Парень что–то промычал в ответ — кажется, снова ругательство.

Я пнул его в печень — не сильно, чисто для самоуспокоения. Он дёрнулся, замычал громче, но я уже отвернулся. В ванной взял кусок «Земляничного» и, смочив его водой, принялся тереть пятно. Мыло кровь не брало — она уже въелась, впиталась в ткань, и пятно, меняя цвет на грязно–коричневый, только расползалась шире.

— Вот же, вот же… — бормотал я, с остервенением натирая сукно. — Вот же хрень…

Загремел замок входной двери, и я выскочил в прихожую. Дверь открылась, и в квартиру ввалился радостный Валуев — с двумя огромными кульками, перевязанными бечёвкой. Из кульков торчали палки колбасы и горлышки пивных бутылок.

Петя остановился на пороге, увидев меня — в галифе и окровавленной майке, с измятым мундиром в руках — потом перевёл взгляд на гостиную, где привязанный к стулу, мычал и извивался парень в кожаной куртке. Глаза Валуева округлились. Кульки тяжело опустились на пол — из одного выкатилась буханка ржаного хлеба.

— Ничего себе сходил за хлебушком, — сказал Валуев, и в его голосе смешались удивление и насмешка. — Пока я по магазинам таскаюсь, ты тут нового друга завёл?

— Он меня в подъезде поджидал, — ответил я, откладывая мыло и мундир в сторону. — Напал с ножом. Мундир попортил, сучонок.

— Сам как? — Петя пристально посмотрел на кровавое пятно на майке.

— Жить буду, — усмехнулся я. — Но, видимо, плохо и недолго!

Валуев подошёл к пленнику, нагнулся, заглянул ему в лицо. Парень замычал громче, задергался.

— Кто он? — спросил Петя, отстраняясь.

— Один из «топтунов», — ответил я. — Работал в паре со стариком. Позавчера они за мной следили до «Бирхауса». И сегодня утром провожали от угла Юбилейной до «Линденалле». Но второго патруль забрал, а этот… этот сбежал и почему–то ко мне пришёл. Мститель херов! Что интересно — назвал меня по–польски немецкой собакой.

— Интересно девки пляшут… — пробурчал себе под нос Петя. И добавил громче: — И что же мы с ним делать будем?

— Я предлагаю ему руки и ноги отрезать, и по окрестным мусоркам разбросать. Пусть помойные псы его мясца отведают! — сказал я, подмигивая Валуеву так, чтобы не увидел пленник.

— Так кровищей и говном из кишок тут всё загадим! — немедленно подыграл мне товарищ.

— А мы его в ванне расчленим! А потом всю грязь водичкой смоем! — объяснил я, поворачиваясь к пшеку.

От таких подробностей парень почему–то побледнел и вдруг словно расплылся на стуле, потеряв сознание. На гульфике его штанов начало расползаться темное пятно.

— Какой–то народец дохленький пошёл — от дурацкой шутки сомлел! — по–русски сказал Валуев, нащупывая пульс на шее поляка.

— А почему ты решил, что я шучу? — улыбнулся я, вновь берясь за мундир и мыло.