Это теперь моя война! Книга 6. Приступить к ликвидации!

Глава 5

Глава 5

5 февраля 1942 года

Вечер

Я медленно шел по Кайзерштрассе, стараясь дышать ровно и глубоко. Морозный воздух обжигал легкие, вырывался наружу облаками пара, но внутри все еще полыхало то странное, пьянящее чувство, которое я испытал в кафе. Унижение Вондерера было слаще любого самого изысканного блюда. Это порадовало меня даже сильнее, нежели бы я его просто прикончил. Я видел, как горели ненавистью его глаза, и как медленно, но неуклонно эта ненависть уступила место страху.

Валуев ждал меня в табачной лавке, делая вид, что, стоя у прилавка, внимательно изучает коллекцию трубок. Рядом с ним на полу лежали несколько бумажных свертков, перевязанных бечевкой.

Я толкнул дверь. Над входом звякнул колокольчик, точно такой же, как у Книппера, только звон был ниже, басовитее. В лавке пахло так, как, наверное, пахнет в раю для курильщиков — терпким табаком, вишневым деревом, старой кожей и еще чем–то пряным, восточным. Стены здесь были увешаны не полками с коробками, а деревянными панелями, на которых в идеальном порядке размещались, словно на витрине музея, курительные трубки всех мыслимых форм и размеров — от крошечных, похожих на наперстки, до огромных, с длинными изогнутыми чубуками, которые, наверное, весили как добрый пистолет.

За прилавком стоял пожилой лысоватый немец в клетчатом жилете поверх сорочки и с напомаженными усами, закрученными вверх, как у Сальвадора Дали. Он как раз показывал Валуеву какую–то особенно красивую трубку с янтарным мундштуком.

— Добрый день, — сказал я, подходя к прилавку. — Вот ты где, Клаус.

Валуев обернулся. В глазах его мелькнул вопрос, и я едва заметно кивнул — всё в порядке, контакт состоялся.

— Привет, Вернер! Смотри какую диковинку нашел! — ответил Петя, кивая на трубку.

— Да, я помню, ты уже давно мечтал о такой! — подыграл я.

— Да вот до сих пор думаю, — Валуев говорил с легким швабским акцентом, мямлящим, немного тягучим. — Хорошая вещь. Но дорогая.

— Бери, — я махнул рукой. — Считай, что это мой подарок! Я заплачу.

Продавец понимающе улыбнулся, упаковал трубку в бархатный мешочек, потом в красивую коробочку, перевязал красной ленточкой.

— Пятьдесят рейхсмарок, — неожиданно скрипучим голосом объявил усатый.

Цена оказалась приличной, но я без колебаний расплатился. Мы забрали свертки с продуктами и вышли на улицу. Солнце уже поднялось довольно высоко, и тени стали короткими, густыми, а снег на крышах искрился, словно гирлянда на новогодней елке.

— Ну? — коротко спросил Валуев, когда мы отошли от лавки на достаточное расстояние.

— Сломался, — ответил я так же коротко. — Будет работать, никуда не денется.

— Подробности потом, — кивнул Петр.

Мы дошли до Юбилейной, поднялись в квартиру. Внутри все еще было тепло после утренней растопки. Петр прошел в гостиную, пощупал «голландку», подбросил несколько поленьев, и через несколько минут в топке загудело пламя.

— Давай перекусим, — предложил Петя. — Я голодный, как черт.

Валуев прошел на кухню, зажег примус — тот зашипел, загудел, засиял ровным синим огнем. Валуев поставил на него чайник, а сам вернулся в гостиную, где я уже разворачивал свертки.

— Ого, — сказал я, увидев содержимое. — Это ты удачно по магазинам прошелся.

В свертках обнаружились: буханка свежего пшеничного хлеба с румяной корочкой, от которой шел такой запах, что у меня свело скулы; большой кусок копченой колбасы, покрытой жирком и с крупинками специй на срезе; увесистый ломоть сыра — желтого, с дырочками, со «слезой»; жестяная коробочка с чаем, судя надписям на золоченой этикетке — грузинского; пачка сахара–рафинада — непривычно большие желтоватые кубики в коробке из толстого картона.

— Ну, раз уж мы тут в разведке, — усмехнулся Валуев, — то и питаться должны соответственно. А не баландой с немецких кухонь.

Вода закипела быстро. Петр заварил чай в большом фарфоровом чайнике, который нашелся в кухонном шкафу, и разлил по кружкам. Я нарезал хлеб, колбасу, сыр — ломти получились толстые, неровные, но от этого еще более аппетитные. Мы уселись за стол в гостиной, поближе к печке, от которой разливалось благословенное тепло.

Первые несколько минут мы ели молча, с голодной жадностью поглощая вкусняшки. Хлеб был божественный — с хрустящей корочкой и мягким, чуть кисловатым мякишем. Колбаса таяла во рту, оставляя привкус специй и дыма. Сыр немного щипал язык, но был настолько хорош, что я готов был съесть его весь, без остатка. Чай — настоящий, крепкий, терпкий — обжигал губы и разливался теплом внутри, окончательно прогоняя утренний холод.

— Рассказывай, — наконец сказал Валуев, откусывая очередной кусок хлеба с колбасой.

Я подробно, ничего не упуская, пересказал весь разговор с Вондерером. И про то, как он дернулся, когда узнал меня. И про то, как угрожал сдать в СД. И про то, как сломался, когда я напомнил ему о расписке и покорно произнес отзыв.

— Сломался — не значит сдался, — резюмировал Валуев, когда я закончил. — Это ты правильно понял. Он станет искать лазейку. Попытается тебя убить. Но пока — будет работать. А там посмотрим. Если даст хорошую информацию — можно его и дальше пасти. Если нет — ликвидируем. Как бешеную собаку.

Я кивнул, допивая чай. Валуев доел свой бутерброд, отодвинул кружку и посмотрел на меня усталыми глазами.

— Слушай, пионер. Я больше суток на ногах. Мне надо поспать хотя бы несколько часов. Разбуди меня ровно в шесть. У нас сегодня встреча в ресторане с теми попутчиками из поезда, Хофмайером и Шпайделем.

— Спи спокойно, мы, похоже, вне подозрений, — кивнул я. — Я пока в город схожу, осмотрюсь.

— Ты это… — Петр уже встал, но задержался. — Поосторожнее там. Увидишь деда Игната — переходи на другую сторону. Нам пока рано с ним на контакт выходить. И, конечно же, в букинистический не суйся. Перед встречей с «Пастором» нам надо будет всё вокруг тщательно проверить. Разведчики, обычно, именно на явках и связи проваливаются.

Валуев скинул сапоги, бросил шинель на спинку кресла и лег на кровать. Даже не лег — рухнул, как подкошенный. Через минуту он уже спал. Я прислушался — дышал ровно, глубоко. Богатырский сон.

Я аккуратно собрал со стола остатки еды, завернул их обратно в бумагу, убрал в кухонный шкаф, жалея об отсутствии привычного мне холодильника. Заварочный чайник помыл и поставил на подоконник в кухне — сушиться. Оделся, машинально проверил «Браунинг» в кармане брюк — на месте. Надел новую фуражку, поправил перед зеркалом, вышел на улицу.

Дневной Минск был совсем не похож на утренний или вечерний. Солнце висело высоко в небе, и город буквально сверкал. По Кайзерштрассе двигалось множество людей — офицеры и солдаты — деловой походкой, богато одетые гражданские и какие–то размалеванные дамочки — неспешной.

Я тоже пошел деловой, быстрой походкой, чтобы не выделяться на фоне «коллег». По сторонам не пялился, но на самом деле внимательно осматривался, почти не поворачивая головы, стараясь запомнить каждую мелочь. Свернул с Кайзерштрассе в переулок — узкий, с двухэтажными домами, выкрашенными когда–то в желтый цвет, а теперь облупившимися, с темными провалами окон. Из подворотни вдруг так сильно пахнуло гнилыми отбросами, что я невольно поморщился и ускорил шаг. По переулку вышел на параллельную улицу — Фридрихштрассе. Здесь было потише — навстречу попались всего несколько прохожих, судя по одежде — местных. Они жались к стенам, не поднимая лица.

Сделав по окрестностям приличный круг, я снова вышел на Кайзерштрассе, прошел мимо кафе «Линденалле». Внутри горел свет, посетителей значительно прибавилось — почти все столики оказались заняты. Вондерера среди них не было. Я прошел дальше, к магазину Книппера.

Услышав звон колокольчика, старик поднял голову от прилавка, где раскладывал коробки с форменными пуговицами.

— А, герр лейтенант! — улыбнулся он, узнав меня. — Я и не надеялся, что вы так быстро вернетесь. Чем могу служить?

— Добрый день, герр Книппер, — кивнул я, оглядывая полки. — Мне нужны кое–какие мелочи. Носки, трусы, майки. И, если есть, комплект повседневной формы — мой уже не первой свежести, а в тылу, сами понимаете…

— Понимаю, герр лейтенант, отлично понимаю, — закивал старик, выбираясь из–за прилавка. Он двигался медленно, с трудом переставляя ноги, но глаза его были живыми и цепкими. — Для фронтовиков у меня всегда все самое лучшее. Позвольте, я подберу.

Он подошел к полкам, снял несколько картонных коробок, поставил на прилавок.

— Носки — шерстяные, но тонкие, отличного качества. Трусы — из мягкого хлопка. Майки — тоже. А форма… Сейчас посмотрим, что имеется вашего размера.

Он ушел в подсобку, принес брюки и мундир из плотного серо–зеленого сукна, без погон и петлиц.

— Вот, примерьте, герр лейтенант. Сорок восьмой размер, рост третий. Должно подойти. Прошу вас сюда, за занавеску.

Я вошел в примерочную. Ремень с кобурой «Парабеллума» повесил на крючок для одежды, а «Браунинг» положил на пол, прикрыв сапогами. Старик этих манипуляций с оружием не увидел — деликатно отвернулся к полкам, делая вид, что рассматривает пуговицы. Брюки сели идеально — в талии чуть свободно, в бедрах — в самый раз, длина точно по росту. А вот с мундиром не повезло — он оказался узок в плечах.

— У вас фигура спортсмена, узкие бедра, широкие плечи, — критически оглядев меня, резюмировал Книппер, когда я вышел из–за занавески, чтобы посмотреться в зеркало. — Вряд ли вам подойдет что-то стандартного размера — вам придется шить мундир на заказ, по мерке. Я могу подсказать хорошего портного.

— Хорошо. На заказ, так на заказ, — с сожалением сказал я. — Сколько с меня за всё остальное?

— Носки — три рейхсмарки пара, возьмете три пары? Девять марок. Трусы — по две марки, майки — по три. Берете по две штуки того и другого? Десять марок. Брюки — двадцать пять. Итого… — он пошевелил губами, считая, — сорок четыре рейхсмарки.

Я отсчитал деньги. Старик аккуратно упаковал покупки в бумагу, перевязал бечевкой.

— Спасибо, герр лейтенант, — сказал он. — Заходите еще. А мундир вы можете заказать у герра Целлера. Он лучший портной военной одежды в городе. Его мастерская здесь недалеко, на Фридрихштрассе. На прошлой неделе я продал ему рулон замечательного сукна, наверняка он не успел израсходовать всё. Если скажите ему, что пришли по моей рекомендации — он обслужит вас без очереди. Иначе придется ждать неделю, а то и две — у него очень много клиентов.

— Обязательно воспользуюсь вашим советом, — пообещал я. — Мундир мне действительно нужен. Завтра же схожу к Целлеру.

— Передать ему, чтобы ждал? — спросил Книппер.

— Да, если вас не затруднит, — кивнул я.

— Не затруднит, мы по вечерам встречаемся за карточным столом, — улыбнулся старик.

— Передайте ему, что я зайду завтра в одиннадцать утра, — сказал я. — Спасибо, герр Книппер и всего хорошего!

Я вышел из магазина с бумажным свертком в руке — до широкого использования пластиковых пакетов додумаются еще не скоро. Я еще раз прошел по Кайзерштрассе до самого конца, мимо дорогих магазинов с невыносимо чистыми стеклами витрин, до площади, где стояло здание бывшего Дома культуры комсостава. Теперь над входом висела огромная цветная вывеска с надписью «Palast». Ресторан и казино для старших офицеров. У входа стояли двое патрульных, с винтовками на плече — но они явно не относились к числу охраны заведения, а просто остановились рядом, чтобы передохнуть на маршруте. Я прошел мимо, даже не взглянув в их сторону.

Свернул на Фридрихштрассе с другого конца. И почти сразу увидел пятиэтажный серый дом, носящий следы недавнего ремонта — замазанные раствором выбоины от осколков на стенах. На углу фасада висела вертикальная вывеска: «Deutsches Haus» — гостиница «Немецкий дом». На первом этаже размещался ресторан «Норд». Именно сюда нам предстояло идти вечером. Я запомнил расположение, приметил подворотни и переулки рядом — на случай, если придется уходить с боем.

Обошел квартал, вернулся на Юбилейную. Поднялся в квартиру. Петр спал богатырским сном — даже не пошевелился, когда я вошел. Я прошел в гостиную, сел за стол, развернул карту города с обозначениями на немецком, которую мы получили на Лубянке. Достал карандаш и начал аккуратно отмечать объекты, представляющие интерес для «офицеров в отпуске» — кафе, рестораны, магазины, всё, что успел запомнить.

Работа заняла около часа. Когда закончил, карта стала похожа на штабной план. Но ничего «криминального» на ней не обнаружил бы даже самый дотошный контрразведчик — все эти места предназначались для свободного посещения немецкими офицерами. Я отложил карандаш, откинулся на спинку стула и прикрыл глаза. Мысли в голове выстраивались в ровные ряды: начало положено. Встреча с Вондерером высосала столько сил, сколько не высосал бы любой бой, но дело сделано — агент взят под контроль. Теперь надо добиться от него полезной информации.

Ровно в шесть я подошел к кровати и тронул Петра за плечо.

— Петя, вставай. Пора собираться.

Валуев открыл глаза мгновенно, как будто и не спал. Сел на кровати, потер лицо ладонями.

— Добро, — сказал он хрипловато. — Отлично отдохнул.

Мы по очереди умылись водой из–под крана — она была ледяной. Петр побрился опасной бритвой «Золинген», а я эту процедуру пропустил — щетина у меня вообще почти не росла. Так, легкий юношеский пушок над губой. Переоделись в чистое — я надел новые брюки и свежую майку под мундир. Валуев привел себя в порядок, причесался, проверил оружие.

— Форма у нас, конечно, не для ресторана, — заметил он, оглядывая меня. — Слегка помятая. Но сойдет. Фронтовикам простительно.

— На первый раз простительно, — усмехнулся я. — Потом придется соответствовать.

— Ладно, пошли. Время поджимает.

Мы вышли на улицу. Вечерний Минск встретил нас привычным холодом. Небо было чистым, и мириады звезд горели так ярко, как не бывает в больших городах. Дышалось легко, мороз слегка пощипывал щеки.

До Фридрихштрассе дошли минут за десять. Гостиница «Дойчес Хаус» светилась, как новогодняя елка — в некоторых окнах горел яркий свет, в других — приглушенный, сквозь шторы. У входа стоял швейцар в длинной ливрее и с бляхой на груди.

— Добрый вечер, господа, — поклонился он, когда мы подошли. — В ресторан? — в его речи чувствовался какой–то непривычный акцент. Было понятно, что он не «чистый» немец, а очередной фольксдойче, коллаборационист.

— Да, — ответил я. — Нас ждут.

— Прошу, — швейцар распахнул дверь. — Ресторан на первом этаже, направо по коридору.

Мы вошли. Внутри гостиница выглядела богато — мраморный пол, огромная люстра в холле. Пахло дорогим табаком и духами. Мы сняли шинели и головные уборы, отдали вещи в гардероб, поправили ремни и прически перед большим ростовым зеркалом и прошли из вестибюля направо.

Зал ресторана «Норд» оказалось огромным. Высокие, под три метра, потолки с лепниной и росписью в стиле ампир. Арочные окна, задрапированные тяжелыми бордовыми портьерами с золотыми кистями. Стены отделаны деревянными панелями темного дуба, на которых висели картины в массивных рамах — батальные сцены и пейзажи с видами Германии. Мне стало интересно: а что находилось в этом помещение до оккупации?

По центру зала в строгом порядке стояли круглые столы на четыре персоны, накрытые белоснежными скатертями, с хрустальными пепельницами и маленькими вазочками с живыми цветами (и это посреди зимы!). У стен располагались отдельные «кабинеты» с квадратными столами, отгороженные невысокими ширмами. В дальнем конце зала виднелась эстрада с роялем, но музыкантов видно не было.

За столиками сидели немецкие офицеры. Много офицеров. Мундиры с петлицами всех цветов, витые и «гладкие» погоны, поблескивающие нашейные кресты, орденские ленточки в петлицах. Воздух был густо пропитан запахом жареного мяса, соусов, кофе, дорогих сигарет и еще чем–то неуловимо сытным, праздничным, чуждым этому голодному, замерзшему городу.

Мы остановились на пороге, оглядываясь в поисках знакомых лиц. И тут же увидели Хофмайера. Фельдфебель сидел за столиком в углу, недалеко от эстрады, и махал нам рукой, широко улыбаясь. Рядом с ним сидел оберлейтенант Шпайдель — более сдержанный, с аккуратно зачесанными светлыми волосами и узким, интеллигентным лицом.

— Вернер! Клаус! — закричал Хофмайер, когда мы подошли. — Рад вас видеть! Садитесь, садитесь!

Он с уважением посмотрел на знаки отличия на моем мундире — медаль «За зимнюю кампанию», называемую в среде фронтовиков «Мороженое мясо», и значок «За штурмовую атаку».

Фельдфебель был уже немного навеселе — щеки раскраснелись, глаза блестели. Шпайдель, напротив, выглядел абсолютно трезвым и лишь слегка кивнул нам в знак приветствия.

— Добрый вечер, господа, — сказал я, усаживаясь. — Спасибо за приглашение. Шикарное место.

— А то! — Хофмайер довольно оглядел зал, словно являлся единственным владельцем этого заведения. — Лучший ресторан в городе. Ну, после «Паласа», конечно. Но туда нас, простых смертных, не пускают. Там только для старших офицеров. А здесь — демократия! И фронтовикам всегда рады.

Подошел официант — немолодой мужчина во фраке, с лицом, ничего не выражающим. Хофмайер, не глядя в меню, заказал:

— Четыре порции жаркого по–берлински, картофель отварной, пиво. Много пива. И шнапса для начала.

Официант кивнул и исчез.

— Ну, рассказывайте, — Хофмайер подался вперед, опершись локтями о скатерть. — Как устроились? Квартиру дали?

— Дали, — ответил Валуев со своим швабским акцентом. — На Юбилейной. Хорошая квартира. Большая гостиная, кухня, две спальни. Печка вполне работоспособная, долго держит тепло.

— Тепло — это сейчас главное, — вставил Шпайдель, впервые подавая голос. Говорил он тихо, спокойно, с расстановкой. — В этом городе без хорошего отопления не выжить.

Официант принес шнапс — четыре маленькие рюмки на подносе. Хофмайер поднял свою:

— Ну, за новую встречу! Прозит!

Мы выпили залпом. Шнапс обжег горло и приятно разлился теплом в желудке. Принесли пиво — большие керамические кружки, украшенные облачком пены. Хофмайер с наслаждением отхлебнул, вытер пену с усов и оглядел зал.

— Хотите, покажу вам здешних знаменитостей? — предложил он. — Я тут многих знаю. Снабжение, знаете ли, обязывает быть в курсе.

— С удовольствием послушаю ваш рассказ, — ответил я.

Хофмайер повернулся и кивнул в сторону столика в углу, где сидел немолодой майор с седыми висками и строгим, даже брюзгливым лицом. Он что–то вычитывал в бумагах, которые лежали перед ним, и время от времени делал пометки карандашом.

— Видите того майора? — сказал Хофмайер, понизив голос. — Это майор Штибер. Мой непосредственный руководитель. Начальник отдела снабжения группы армий «Центр». Старый хрыч, еще Первую мировую помнит. Если вы к нему попадете с каким–нибудь вопросом — готовьтесь к тому, что будет мурыжить вас часами.

Я присмотрелся к Штиберу. Действительно, тип еще тот — педант до мозга костей. Даже в ресторане сидит с бумагами.

— А вон там, — Хофмайер кивнул на другой столик, где сидел грузный майор с красным лицом и веселыми глазами, окруженный тремя младшими офицерами, которые подобострастно его слушали, — это майор Крюгер. Начальник транспортного отдела. Веселый мужик, но ворюга еще тот. Вы не поверите, он тайно собирает коллекцию автомобилей. Скупает краденое, реквизирует у местных — и собрал уже целый автопарк. Я сам видел у него русский лимузин «ЗИС–101». Он на нем по городу раскатывает, как «русский нарком». «Нарком» — это по–нашему министр.

— Богатый человек, — заметил Валуев.

— Богатый, — усмехнулся Хофмайер. — Но умный. Начальство его покрывает, потому что он с ними делится, да так, что все довольны. И грузы идут, и техника есть, и у начальства машины тоже появляются.

Он отхлебнул пива и продолжил:

— А вон там, у буфетной стойки, видите гауптмана с папкой? Это гауптман Вальтер, из отдела кадров. У него все по инструкциям. Бумажки любит больше, чем людей. Если у вас в документах хоть одна запятая не на месте — он вас замучает. Но если все правильно — сам поможет. Бессребреник, взятки не берет.

Я посмотрел на Вальтера — сухой, подтянутый, в очках, с идеальным пробором. Надо запомнить и поискать к нему подход — нам могут понадобиться какие–нибудь оригинальные документы.

— А этот, вон там, за столиком у окна, — Хофмайер понизил голос почти до шепота, — гауптман Шольц, из комендатуры. Вот с этим я вам не рекомендую знакомиться.

— Почему? — спросил я, хотя уже догадывался.

— Он странный человек. Любит лично ездить на облавы. Говорят, своей рукой расстреливал евреев, — Хофмайер поморщился. — Я не ханжа, война есть война. Но когда человек получает от этого удовольствие… Это неправильно.

Я посмотрел на Шольца. Обычное лицо, никаких особых примет. Средних лет, с блеклыми глазами и тонкими губами. Сидит, пьет кофе, смотрит в окно. И ни за что не скажешь, что этот человек — маньяк–убийца.

— А вон те двое, — Хофмайер кивнул на столик у стены, — контрразведчики.

Я обернулся и почувствовал, как внутри снова кольнуло. В отдельном «кабинете», в тени ширмы, сидел Вольфганг фон Вондерер. Черная повязка на его лице напоминало клеймо. Рядом с ним сидел молодой фельдфебель, похожий на добермана. Худощавый, аскетичный, с очень спокойными карими глазами. Он был абсолютно неподвижен, словно каменная статуя.

— Майор Вондерер, начальник штаба «Валли–3», — сказал Хофмайер. — А рядом его помощник, фельдфебель Мертенс. Интересный парень, вы про него не слышали?

— Нет, — честно ответил я.

— Я его еще до войны видел, он мой земляк. Был чемпионом Дрездена по боксу в тридцать восьмом году, — Хофмайер восхищенно покачал головой. — В среднем весе. Я несколько раз на его бои ходил, ставки делал.

Я смотрел на Мертенса. Тот сидел, не шевелясь, и, казалось, вообще не моргал. Только глаза его — спокойные, внимательные — медленно обводили зал. На мгновение наши взгляды встретились. Мертенс узнал меня, едва уловимо вздрогнул, и резко отвел глаза.

— А что у Вондерера с лицом? — с интересом спросил Валуев. — Повязка какая–то странная…

Хофмайер понизил голос до шепота и наклонился к нам ближе.

— Официально — он был ранен в бою с русскими, во время штурма Смоленска. Но на самом деле, парни, там весьма интересная история… Вы никому не расскажете?

— Конечно нет, — соврал я.

— Говорят, что нос ему откусила какая–то русская баба, — Хофмайер округлил глаза. — Представляете? Во время допроса. Она кинулась на него, как дикая кошка, и вцепилась зубами. Вондерер ее пристрелил на месте, но нос уже не вернешь. Теперь ходит с дырой. Над ним, конечно, посмеиваются. За глаза. В глаза — никто не рискнет. Он очень злопамятный тип.

— Теперь Вондерер всех русских ненавидит, — добавил Шпайдель спокойным голосом.

— А вон там, у входа, — снова заговорил Хофмайер после долгой паузы, — видите только что вошедшего в зал эсэсовца? Вот это птица высокого полета!

Я медленно обернулся. У входа в ресторан, разговаривая с мэтрдотелем, стоял высокий мужчина лет сорока, в серо–зеленой повседневной форме, на черных петлицах которой красовались знаки различия штурмбаннфюрера СС. Блондин с голубыми глазами, яркий образец «настоящего арийца» — правильные черты лица, волевой подбородок. У эсэсовца были широкие плечи, сильные руки, но довольно объемное пузо выдавало любовь к хорошей жизни.

— Это Аксель Корф, — сказал Хофмайер с уважением. — Штурмбаннфюрер СС. Спецпредставитель РСХА по борьбе с городским подпольем. Приехал в Минск неделю назад. Говорят, очень умный. Хотя в разговоре косит под простофилю — мол, я человек простой, из пролетариата. Но на самом деле он сын инженера–химика с завода BASF.

Я внимательно посмотрел на Корфа. Он выглядел как добродушный увалень — с губ не сходила легкая улыбка. Только глаза — холодные и внимательные — выдавали ум и жестокость. Похоже, что именно с ним нам придется сойтись в смертельной схватке.

— Знаете, чем он знаменит? — спросил Хофмайер.

— Чем? — поинтересовался Валуев.

— Он призер Олимпийских игр тридцать шестого года, — сказал Хофмайер. — Бронзовая медаль по вольной борьбе. Сам фюрер ему руку жал. Представляете?

Я представил. На мгновение по спине пробежали мурашки — Корф явно был гораздо опаснее Вондерера.

К счастью, в этот момент принесли жаркое. Огромные куски мяса, политые темным соусом, с отварным картофелем, посыпанным зеленью. Запах был такой, что у меня закружилась голова. Мы дружно набросились на еду. Мясо таяло во рту, соус был густым и пряным, картофель — рассыпчатым, нежным.

Хофмайер ел с таким аппетитом, словно не жрал неделю. Шпайдель — аккуратно, неторопливо, отрезая маленькие кусочки. Валуев работал вилкой и ножом с механической методичностью человека, который привык есть быстро, но не теряя достоинства.

За едой выпили еще пива, потом еще шнапса. Хофмайер раскраснелся еще сильнее, заговорил громче, размахивал руками.

— Знаете, парни, — сказал он, икая, — я рад, что мы познакомились. Ик… Помочь фронтовикам — честь для меня. Вы знаете, что такое настоящая война. Ик… А мы — тыловые крысы… — он с горькой усмешкой махнул рукой в сторону зала, — только и умеем, что бумажки перекладывать, да в ресторанах сидеть. А вы кровь проливали. Ик…

— Генрих, — мягко остановил его Шпайдель. — Не надо так громко.

— Да ладно, Ганс, — отмахнулся Хофмайер. — Тут все свои. Вернер, а хочешь, я тебя с полезными людьми познакомлю? — он вдруг оживился. — У меня тут много знакомых. И в снабжении, и в транспорте, и в штабе. Все что надо — достану. Или узнаю. Если тебе что–то нужно, конечно. Для настоящего героя — ничего не жалко!

— Спасибо, Генрих, — искренне поблагодарил я. — Ценю. Если что — обращусь.

— Обращайся, обращайся, — закивал Хофмайер. Он допил пиво, поставил кружку на стол и вдруг хитро прищурился. — Слушайте, парни. А хотите настоящего разгула?

— В смысле? — насторожился Валуев.

— Есть тут одно местечко, — Хофмайер понизил голос и оглянулся, проверяя, не слушает ли кто. — Кабаре «Варьете». Туда пускают всех, кроме рядовых. И девочки там… Красотки! — он закатил глаза и чмокнул губами. — Ну, вы понимаете.

Я переглянулся с Валуевым. Петр едва заметно качнул головой — не время.

— Спасибо, Генрих, — сказал я. — Обязательно сходим. Но сегодня, наверное, не получится. Завтра с утра по делам надо.

— Дела, дела… — Хофмайер разочарованно вздохнул. — Ну, как хотите. А место хорошее. В подвале гастронома на бывшей Юбилейной. Там такая вывеска скромная, «Варьете», но кто знает — тот заходит. Только учтите: туда лучше перед самым комендантским часом идти. И на всю ночь, чтобы патрулям на обратном пути не попасться.

Шпайдель поднялся из–за стола, аккуратно промокнул губы салфеткой.

— Генрих, мне пора. Завтра рано вставать. Вернер, Клаус, рад был пообщаться. Надеюсь, еще увидимся.

— Конечно, Ганс, — я тоже встал и пожал ему руку. — Спасибо за компанию.

Шпайдель кивнул, всунул под тарелку купюру в двадцать марок и ушел — четко, по–военному, ни одного лишнего движения. Хофмайер посмотрел ему вслед и вздохнул.

— Ганс — хороший мужик. Он был моим соседом в Дрездене — в доме напротив жил. Но слишком правильный. С ним особо не гульнёшь. Работает в оперативном отделе штаба Группы армий. Говорят, что он — ценный сотрудник. Мне он о службе не рассказывает, осторожный.

Хофмайер допил пиво, и жестом позвал официанта. Мы расплатились и вышли из ресторана. На улице мороз сразу взял за щеки. Хофмайер поежился, застегнул шинель на все пуговицы.

— Ну, парни, бывайте. Если что — я в снабжении, найдете. Заходите, всегда рад. И про «Варьете» не забывайте — сходите обязательно. Место отличное.

— Непременно сходим, Генрих, — заверил я. — Спокойной ночи.

Хофмайер зашагал в сторону центра, чуть пошатываясь, но держась молодцом. Мы с Валуевым пошли к Юбилейной. До комендантского часа оставалось всего ничего, поэтому шли быстро и молча, только снег скрипел под ногами.

— Ну, как тебе вечер? — спросил наконец Валуев.

— Информативно, — ответил я. — Штибер, Крюгер, Вальтер, Шольц, Вондерер, Мертенс, Корф. Теперь мы знаем их в лицо.

— Хофмайер — ценный источник, — заметил Петр. — Болтливый, наивный, уважает фронтовиков. Через него можно многое узнать. Но Шпайдель — это гораздо более интересный вариант. Как раз в оперативном отделе и занимаются планированием весенне–летней кампании. Если с ним аккуратно и ненавязчиво поговорить…

— А вот Корф… Показался мне весьма опасным типом, — я задумался. — Олимпийский призер, умный, хитрый.

— Будем иметь в виду, — кивнул Валуев. — И стараться не попадаться ему на глаза.

Мы подошли к дому на Юбилейной, поднялись, вошли, заперли дверь на все замки. Валуев, не снимая шинели, прошел к печке — та почти погасла, только угли тлели.

— Давай дрова, — скомандовал он. — Замерзнем к утру.

Я сходил в прихожую, принес охапку дров. Валуев ловко уложил их в печь, раздул угли, и через несколько минут в топке весело плясало пламя.

— Спать будем оба, без дежурства, — сказал Петр.

— А если за нами придут? — спросил я

— Вряд ли, — пожал плечами Валуев. — Мне кажется, что «вошли» мы чисто. Но если придут — отобьемся. Не впервой.

Валуев проверил «Парабеллум», положил его на тумбочку рядом с кроватью, а «Вальтер» под подушку. Я поступил аналогично. На этот раз разделись до белья, и забрались под одеяла. В комнате было тепло — печка гудела, разгоняя холод.

— Спокойной ночи, пионер, — тихо сказал Валуев по–русски, первый раз за день на родном языке.

— Спокойной ночи, Петя.

Я закрыл глаза и провалился в сон — глубокий, без сновидений, как в черную яму. За окном выл ветер, заметая следы. Ночь укрыла Минск снежным одеялом, и город замер в ожидании нового дня.